Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 68 (всего у книги 72 страниц)
– Значит, все-таки стал мешать, – вслух говорит де ла Ну. – Больше, чем тогда на севере?
Герцог во всей своей красе, думает хозяин про себя. Наемные убийцы, в том числе с франконской стороны, ему не мешали, подкупы в его полку не мешали, засады и отравители не печалили – а вот то, что Людовик оказался никудышным стратегом и во внешней политике громоздил глупость на глупость, вспомнить тот же Арль, да оставался бы он еще сто лет арелатским, начало раздражать. Как и многое другое.
– Что вы. На севере было весело, вы же помните. Но конечно… наверное, и я повзрослел.
– Не верю, – качает головой де ла Ну. – Вы по-прежнему ездите в одиночку.
Старая шутка, и начало у нее было совершенно не смешным.
С этой историей, как и со многими до нее, разбираться пришлось уже задним числом. Конечно, за не то вторым, не то первым наследником престола присматривало множество глаз и своих, армейских, и королевских – вполне честных, и принадлежавших епископу Дьеппскому, но леса северной Аурелии не всегда покровительствуют наблюдателям, а объект наблюдения предсказуем только в одном смысле – рано или поздно его потеряют.
Его и потеряли – а искать не пришлось, нашелся сам, вернулся с пакетом, и на обычно бесстрастном и безвозрастном лице лучилось ироничное удивление.
– Никогда не слыхал о наемных самоубийцах… – Господин капитан слегка озадачен, должно быть, в том полку, куда он ездил, ему поведали новую шутку или показали головоломку.
– Вы набрели на очередной парадокс? – Это достаточно забавное зрелище: молодой человек и какая-нибудь логическая задачка. На общее счастье, теологией герцог не увлекся, объяснив, что факт существования Творца дан в ощущениях и в доказательствах не нуждается, а все остальное является предметом веры и доказано быть не может.
– Наехал. Изначально их было шестеро, но они умудрились уронить дерево не в ту сторону. Заранее подпилили, – пояснил капитан, – а уронили на себя.
– Это как же надо пилить? – изумился де ла Ну. Если хочешь уронить дерево на дорогу, то пилишь со своей стороны, потом толкаешь от себя… а чтобы упало на тебя, нужно пилить со стороны дороги, и зачем?..
– Вот я и удивляюсь, – пожал плечами капитан.
Шестеро… заранее подпилили дерево… наехал – значит, на дороге. Опять?!
– Что произошло?
– Они растерялись. Я застрелил двоих, один убежал и утонул. Там край болота подходит к лесу, а он дернулся не в ту сторону. Я кричал, но он, кажется, мне не поверил – и потом барахтался.
– Кто? – как я надеюсь, что франконцы в совершенно случайной засаде: кто попадется, того и поймаем… надеюсь, но сам себе не верю.
– Из придавленных двое по виду – франконцы. Остальных могли нанять, – пожимает плечами капитан. – Кого они ждали… не проверишь, меня никто не обгонял, я никого не догонял – а у них уже не спросить.
Шестеро. Хотели наверняка. Получилось как обычно.
Здешнее население с равным удовольствием служит и аурелианцам, и франконцам. Лишь бы платили, хотя бы продовольствием, ну а за живое серебро только безногий не побежит за нанимателем. Не побежит, а поползет. Значит, двое франконцев и четверо местных. Но не из окрестных деревень, а то знали б про болото и уцелевший не потонул бы сдуру. Хотя мало ли, может, он решил, что в болоте – быстрее и приятнее, чем у нас в лагере. Правильно решил. А еще может быть, что он из тех, кому платят с лихвой, как раз в расчете на то, что в безвыходной ситуации наемник нырнет в болото, а не сдастся в плен.
– Вы плохо стреляете, капитан. – Мы могли бы отделаться допросом. А теперь мне придется тщательно проверять всех своих людей, чтобы поймать предателя или убедиться в полной случайности происшествия.
– К сожалению, – соглашается капитан. – И я не сразу понял, насколько хорошо придавило остальных.
Вот оно. Лжет. Прекрасно он все понял. И почему-то уверился, что это не франконцы. И принял меры, чтобы избавить меня от необходимости решать, что делать с людьми Его Величества, пойманными при попытке убить наследника Его Величества. Заботливый молодой человек. Будто бы я не знаю, что с ними делать. Будто бы это первые люди Его Величества, заблудившиеся в местных лесах, замерзшие насмерть, провалившиеся в ловчую яму и нарвавшиеся на медведя-шатуна. На севере Аурелии такие коварные леса…
– Я думал о вас лучше, господин капитан. И речь не о вашей меткости.
– Я не думаю, что этот случай повторится, господин генерал. Но я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы больше не совершать таких ошибок.
Принц раскладывает по столу содержимое пакета – письма, карту, несколько списков с приказов. Его совершенно невозможно жалеть, думает де ла Ну. За него можно бояться – вот как сейчас, хотя опять выкрутился и уцелел – бояться неприятным страхом, словно в живот входит ледяное лезвие, и теперь аппетита не будет до вечера, тошно. На него можно злиться до радужных чертей, до желания выкинуть через закрытое окно во двор и там при помощи любой слеги объяснять, как надо себя вести. Жалеть – невозможно; жалость, сочувствие, любая нежность, которую мог бы вызвать у офицеров подросток-сирота, жертва королевских преследований, скатывается с него, как с гуся вода.
Не из тех молодых людей, которых приходит в голову обнять или потрепать по голове. Хотя насчет обнять… это как раз случается. Но совсем с другими устремлениями. Ему семнадцати нет, Господи, за что это наказание?..
Ну что ж, если слегой нельзя, будем бить другим.
– Молодой человек, – капитан не вскидывается на это обращение. Он и правда человек и для человека еще очень молод. – В настоящий момент примерно половина округи предпринимает значительные усилия, чтобы вы оставались в живых. Как вы думаете, почему? Кто-то делает это из чувства долга… и других чувств, образующих порядочного человека. Но большинство – по совершенно иной причине. Как вы думаете, что произойдет после вашей смерти?
Капитан слишком умен, чтобы даже в шутку предполагать, что Его Величество скажет генералу де ла Ну спасибо. Разумеется, не скажет. Король молчит, когда его люди не возвращаются из северных лесов, но когда они вернутся с победой, король заговорит. Может быть, кого-то пощадят – адъютантов и тех, кто был в длительных отлучках. Но гибель наследника – не уберегли, недосмотрели – прямая измена короне и Аурелии.
Молодой человек свешивает голову – по-птичьи, наискосок, с этой привычкой он уже сюда приехал.
– Вы напрасно думали обо мне лучше. Я не хотел вас впутывать в мои непростые отношения с Его Величеством и совершенно упустил из виду, что это уже случилось.
– Да, – отвечает генерал. – Это уже произошло. – Объяснять молодому человеку, что в «непростые отношения» де ла Ну впутался сам и с открытыми глазами, впутался еще три года назад, когда ответил «да» на осторожное письмо епископа Дьеппского – совершенно несвоевременно. Да и невозможно. – Это произошло, и вы обязаны с этим считаться. Если вам не нравится ваша текущая охрана, заведите свою. В конце концов, есть довольно много людей, по крови и слову обязанных рисковать за вас жизнью. Если вы беспокоитесь о них, позаботьтесь о том, чтобы они умели делать свое дело хорошо. Достаточно хорошо, чтобы защищать вас, оставаясь в живых. И не мешайте им.
Теперь капитан – невозможно называть его ни юношей, ни подростком, как других ровесников – слегка поднимает голову. Глаза почти черные, не различишь зрачка, как и не различишь выражения. А то, что можно различить, сообщает лишь о том, что у него не только обратная дорога была веселой. Если бы сей наследник престола был бы уполномочен королем пересчитать местных жителей, число симпатичных сговорчивых крестьянок оказалось бы втрое больше населения провинции вообще. Где он их находит в таких количествах?..
– Боюсь, что это означает показать, – кивок куда-то на юг, – что я не считаю происшествия случайностями.
Года через два после появления принца в штабе де ла Ну начал догадываться, что вот так адъютант просит совета. Это случается очень редко. И если не касается напрямую местных армейских дел – там господин капитан способен вытрясти всю душу, требуя объяснений, книг, правил и принципов… – выглядит именно так. Как очень осторожный намек.
Но этому-то горю помочь несложно.
– Вам нужна хорошая вражда. Такая, чтобы и там, и там, – королевский юг, франконский север, – знали, что вы не можете себе позволить такую глупость, как поездки без охраны. Ревнивый владетель какой-нибудь…
Капитан кивает, вернее, опять медленно роняет голову наискосок. Он вообще медленно и мало двигается, если к тому нет необходимости. Наверное, дворцовая привычка. Или и от природы таков.
– Господин генерал, у меня есть несколько мыслей, которые возможно позволят нам добыть нужные нам рабочие руки и наживут мне любое необходимое количество врагов…
Давным-давно в Арморике маленькому де ла Ну рассказали сказку о человеке, который обидел фей Броселианда и они его прокляли очень изобретательным образом: «чтоб все твои желания сбывались!». Дослушав соображения капитана до конца, генерал вспомнил эту сказку и удивился – да сроду же не посягал на честь этих самых фей, так за что, спрашивается?
У принца через полгода будет здесь множество врагов – и от его идеи совершенно невозможно отказаться.
– Вы мне вообще часто не доверяете, – смеется коннетабль.
– Как правило, вы именно этого и хотите, не так ли?
– Но вы всегда делаете один лишний доворот.
Если бы генерал всегда верил своим глазам, едва ли бы он принимал сейчас в гостях герцога Ангулемского. Наверняка ограничивался бы положенными письменными докладами – и не более, ибо сменив климат бывший подчиненный решительно поменял еще и тактику. Раньше, чтобы рассориться с ним, нужен был хотя бы разговор, а через год после взятия Арля, уже хватало одного взгляда.
А еще ходили истории, всех на севере ошеломлявшие. О жестокости… ну это было еще хоть как-то понятно, северные нормы, будучи перенесены на юг, удивляли многих, а Его Светлость еще и решения обычно принимал быстро и без всяких внешних признаков беспокойства, тут еще можно ошибиться. Сами-то кампании были куда как аккуратны. О полном презрении к нижестоящим – это о ком? О переходящей всякие пределы мстительности. И о нежной любви и согласии с Его Величеством и соучастии во всех монарших затеях. Истории накапливались, начали появляться и очевидцы.
Молодой генерал, встреченный де ла Ну в Лютеции, куда оба приехали – так совпало – по сугубо личным делам, всем своим внешним видом удовлетворял представлениям о том, на что должен быть похож принц этой династии с подобной репутацией. От блеска – золото и отборные драгоценные камни, – слепли глаза, от выражения лица Его Высочества – никому не адресованного – сводило скулы. Пожалуй, слухи и сплетни были слишком деликатны.
И на отсутствие свиты, охраны и сопровождающих пожаловаться было грех. И даже слепому было видно, что для герцога Ангулемского это всего лишь предметы обстановки. Мальчик, который не хотел тащить посторонних в свои «непростые отношения» с королем, по всей видимости, умер. Где-то по дороге между Каеном и Арлем.
Того нельзя было жалеть, но можно было любить и уважать. А этого – только ненавидеть.
Две свиты без труда разминулись на улице: де ла Ну скомандовал своим податься назад, в переулок. Пусть Его Высочество проезжает со всем почетом. Я не знаю этого человека, нам не о чем говорить.
Днем генерал спокойно занимался делами – не первый это был случай в его жизни, и не самый болезненный, если честно – а к вечеру почувствовал беспокойство и что-то вроде ломоты в костях… так по осени лихорадка стучится к человеку как вежливый гость в окошко. Справиться с такой лихорадкой просто – генерал написал записку, быстро получил ответ, подождал, пока стемнеет – да и отправился на левый берег. В почтенный торговый квартал вокруг церкви Святого Михаила.
Встретили его не так, как обычно. Не так, как молодая вдова принимает впервые за полгода заглянувшего к ней доброго друга. Так уж, скорее, встречают задержавшегося вечерком мужа – припасенной еще с обеда жалобой на работника. Наведи-ка, милый, порядок в доме, а потом уж тебе и ужин, и любовь с лаской. Непременно и в двойном размере, но сначала – порядок. Прием слегка озадачивал.
Источник беспорядка обнаружился наверху. Сидел в кресле – и без обычной своей натянутой осанки сидел, удобно развалившись, и с интересом взирал на де ла Ну.
Удивления генерал скрыть не сумел, да и не пытался.
– Эта замечательная дама улыбнулась мне из окна сегодня утром, – пояснили из кресла. – Я решил, что это лучше, чем бросать монетку.
– Я ему три раза сказала, – вздохнула, впрочем, без особого возмущения, Мари. – Три раза я ему сказала, что я… по сердечной склонности, а не…
Завтра – и послезавтра, и через год, – почтенная вдова будет рассказывать соседкам, кто именно залез к ней в окошко, и какие чудеса добродетели она проявила, не соглашаясь на дерзкие предложения принца крови – ибо один любовник у молодой вдовы, это еще куда ни шло, а два – это уже публичный дом какой-то. Хоть и для титулованных особ. А сегодня она, конечно, будет вознаграждена за неслыханную стойкость, но – позже, позже…
– Мари, подай нам вина.
Про господина генерала Валуа-Ангулема говорили многое разного. О жестокости говорили, о злопамятности, о невероятной даже для принца гордыне и так далее. О том, что он не пропустит ни одной юбки. О том, что он не пропустит ни единой возможности показать, кто есть кто. И никогда – о том, что он имеет привычку оскорблять кого-то подобным образом.
Он не соблазнял жен неприятных ему людей – и не уводил у них любовниц, даже случайных. Ни раньше, ни, если верить слухам, даже теперь. И вряд ли он решил начать с де ла Ну. Ломота в костях снова напомнила о себе.
– Вы могли найти иное место для встречи. – Обращение он опустил, не мог пока выбрать.
– Наверное, но так, по-моему, смешнее. И выходов больше. – Незваный гость поднял голову. – Я подумал и решил, что события будут развиваться так: сначала вы меня похороните. Потом все же задумаетесь и начнете сопоставлять слухи и факты. К сожалению, если сопоставлять их тщательно, кое до чего докопаться можно. Вы – докопаетесь. После этого вы начнете искать встречи со мной. И уж этим наверняка привлечете… ненужное внимание. Поэтому лучше поговорить сейчас. А здесь – прекрасное место. И если выйдет шум, все легко превратить в анекдот. Или в что-то более серьезное, но тоже не имеющее отношения к политике.
Вот теперь все сошлось. Незваный гость был прав, де ла Ну докопался бы. Отошел от первого неприятного потрясения – и начал бы задумываться, а, натолкнувшись на странности, попросил бы уточнений. Лишний кусок дороги, который можно и нужно срезать. Они могли бы потратить на эту ерунду не меньше года…
Значит, бывший подчиненный затеял-таки большую игру. Для этого и маскировка, для этого и нужно прятать даже встречу с бывшим наставником и сослуживцем. Чтобы, если Его Высочество проиграет, король не принялся проверять все пересечения и связи. Определенно, этот молодой человек кое-чему научился.
Генерал опускается в кресло. Мари – очень разумная женщина. Никакого вина она, конечно, не принесет, пока ей об этом не напомнят. А напоминать придется громко, потому что дверь закрыта и дверь смежной комнаты тоже закрыта. Ничего не подслушаешь, даже если захочешь.
Очень толковая и рассудительная женщина, хотя, наверное, она слегка обижена тем, что в окно ночью лезли – не к ней. Впрочем, об этом никто не узнает, так что соседки все равно сгрызут локти от зависти. И генерал, и принц – и все к одной-единственной Мари… черти ей ворожат, что ли?
О существе дела незваного гостя спрашивать не нужно. Достаточно того, что он сидит в кресле напротив. Понятно, и зачем такая репутация, и почему такие слухи – и, главное, почему все в один голос твердят, что герцог Ангулемский – вернейший слуга Его Величества, ближайший сторонник и воплотитель всех королевских устремлений. Никто же не поверит, что Валуа-Ангулем пилит сук, на котором сидит…
Даже если вспомнить предысторию… Вернее, с какого-то момента и предыстория начнет работать на легенду, просто к множеству нелестных определений добавится еще одно: предатель.
– Вы неправильно меня поняли, – гость, кажется, двигает только губами. – Если бы не это случайное столкновение, я не искал бы с вами встречи. В том числе и потому, что то, что вы слышали – уже наполовину правда. И, вероятно, доля правды будет со временем увеличиваться.
– Это должно меня беспокоить? – усмехается де ла Ну. – Хорошо, что это пока еще беспокоит вас.
– Нет, это меня не беспокоит. Но я знаю, что вы придаете значение таким вещам.
– Если бы вы неверно оценивали производимое вами впечатление, вы не решили бы, что я вас похороню. А пока вы оцениваете его верно, вы вправе играть этим впечатлением как вам угодно. Хотя это – очередная глупость, которой можно не делать.
Гость смеется – вернее беззвучно раздвигает губы в слегка подрагивающей улыбке.
– Взбесившегося цепного пса будут рады пристрелить многие. Но я полагаю, что к тому моменту, когда пес бросится на хозяина, большинство моих врагов будет оценивать свои возможности здраво. Конечно, это риск. Но на другой чаше весов никакого риска нет. Ни малейшего. С тех пор, как я уехал на север, дядя сильно изменился к худшему. Или я стал видеть больше.
– Вы отталкиваете половину возможных сторонников. Это – непозволительная роскошь.
– А… вы просто не обратили внимания. Видите ли, в большинстве своем, это не возможные сторонники. Во всяком случае, не мои. Это возможные сторонники кузена Луи. Или точнее – господина коннетабля. Но они согласны ждать, пока время и пренебрежение Гиппократом возьмут свое. Я – нет.
– Видимо, юг учит разбрасываться людьми?
– Да.
– Ну что ж. Вам виднее, в конце концов. Но, надеюсь, вы не будете пренебрегать севером. – У этих слов два смысла. Север с вами. Не распространяйте на нас свои игры в плохого, очень плохого дознавателя.
– Я не пренебрегаю севером. Я полагаю, что мне не нужно обеспечивать его верность. Тут хватит и здравого смысла. Я уверен, что на севере в любом случае поддержали бы меньшее зло против большего.
Я не собираюсь признавать его злом, даже и меньшим, думает де ла Ну. Я не люблю бессмысленных и ни на чем не основанных суждений, а у меня нет ни одного повода – кроме той утренней неприязни, которую он вызывает по вполне понятному – теперь – расчету. Но я не имею возможности всем и каждому объяснять, что происходит. Это слишком опасно. Что ж, пусть так.
– Старый черт лучше нового ангела, господин генерал. И если уж север пережил вас тогда, переживет и сейчас, я надеюсь. Но вы по-прежнему ездите один. – Как минимум потому, что утренний эскорт больше похож на мебель, чем на спутников.
– Плохо у меня получается ездить одному, – морщится гость, – если вы хотите со мной.
– Видите ли, герцог, мне так будет спокойнее. – И довольно об этом. Даже здесь и сейчас не стоит обсуждать подробности, но мне не впервой вести тайную переписку, и едва ли люди Его Величества дотошнее и опытнее франконцев. – Что-то хозяйка задерживается с вином…
– Если позволите, я воспользуюсь окном до ее возвращения. Тогда нам не придется ее делить, – гость не улыбается. И так же без улыбки добавляет: – И моим людям будет спокойнее… мне эти вещи пока мешают. Но я думаю, что я скоро привыкну не обращать на это внимания.
Советовать ему не перестараться – бессмысленно.
– Что ж, до встречи. Я очень рад вас видеть.
Гость кивает, встает, сдвигает раму вверх – и исчезает снаружи, почти беззвучно. На крыше наверняка кто-то есть. И на противоположной стороне улицы. И в какой-нибудь подворотне. Что ж, вот это можно только приветствовать.
– Нет, господин генерал, вы ошибаетесь. Я давно уже не езжу в одиночку. – Франконский фельдмаршал окончательно разгромлен и отступает за свою границу, оставляя за собой широкую полосу разрушенного и уничтоженного. Вот оттого-то на севере все так непрочно, временно и недолговечно. Никто не хочет вкладывать ни силы, ни деньги: все равно ведь снесут в ближайшую кампанию… – При всем желании мне просто не дают это делать. И потом… я совершаю достаточно глупостей сам, мне не нужны лишние. Наше положение на самом деле не было критическим, не является оно таковым и сейчас. Но многие думают иначе, и в их глазах все зависит от того, буду ли я побеждать дальше. Мне это весьма на руку – и я намерен это использовать.
Да уж, думает, а потом говорит генерал. Спасителю отечества, которым герцог потихоньку становится в глазах большинства, будут прощать много больше, чем бешеному псу. Простят даже скверный характер, который…
– Который, – с мстительным удовольствием откликается герцог, – я не собираюсь менять.
– Ну, это было бы уже слишком. Должны же у вас быть какие-то недостатки…
Де ла Ну, в сущности, все равно. Он привык к господину коннетаблю и его вывертам еще в те дни, когда господин коннетабль был младшим адъютантом при персоне генерала де ла Ну. А другие – такие как де ла Валле – привыкли к господину маршалу и на самом деле не слишком страдают; да и Его Величеству так спокойнее: кузен в роли всеобщего любимца стал бы его ночным и дневным кошмаром, и добром бы это не кончилось.
Де ла Валле еще и поимел определенную выгоду от характера господина коннетабля: на Рождество его выгнали в Орлеан с докладом королю. Жестоко выгнали в шею за промах с де Сен-Роже, а не отпустили на праздники к матери и ожидающей первенца супруге, разумеется – ибо получать отпуск, не прослужив и полугода есть разврат, а доклад Людовику – наказание за ошибку.
– Наше положение, конечно, не является критическим, – добавляет де ла Ну. – Но если сбудется хотя бы половина того, что вы тут нам нагадали, – он кивает на карту, – то весной оно будет на редкость веселым. Будем танцевать на углях.
– Будет. И будем. Некоторое время. Потому что часть нагаданного тут сбудется, только если Арелат опять начнет наступление на юге. Если этого не произойдет… – Валуа-Ангулем откидывается на спинку кресла, – то нашему франконскому фельдмаршалу не придется выманивать меня на генеральное сражение. Я ему его дам.
На самом деле ничего не изменилось, думает человек, выбирающий из пучка перьев то, которое возьмет первым. Все почти одинаковы – и сами перья хороши, и очинены умелой рукой; и все отличаются, потому что двух абсолютно одинаковых движений не бывает и у мастера. На самом деле почти ничего не изменилось. Все так же нужно растягивать до предела время, наливая в бурдюк в три раза больше вина, чем он может вместить. Все так же надо быть везде и во всем. Но одной заботой меньше – и вдруг образуется пустота, которую можно заполнить чем угодно. Оказывается, держать в уме то, что не просто может случиться, а может случиться с очень большой вероятностью и в любой момент – тоже дело, тоже напряжение сил. И когда удается переложить событие из самого важного ящика в другой, подальше, делается легко и пусто.
От окна слегка тянет сквозняком. Распорядиться заделать, как надо. Странно – вроде бы до сих пор не было ничего подобного. Бумаги отсыреют, начнут слипаться и плесневеть. Никуда не годится. А с углем уже все в порядке – вчерашний больше трещал и дымил, чем грел, но господин Гордон умеет замечать и исправлять подобные недоразумения. Вместо бедного бурого сейчас в камине горит добротный трофейный из низовьев Луары, из Сент-Этьена, за что спасибо Его Величеству Филиппу и его невезучим обозным.
У нас ничего не произойдет. Ни в этом году, ни в следующем. Может быть, не произойдет вообще, но на это бессмысленно надеяться, нельзя рассчитывать. Достаточно того, что впервые за девять лет можно сказать себе «в этом году – ничего». Ничего, кроме войны, двух разоренных провинций, армии, где еще конь не валялся, если подойти к делу всерьез – но когда тебе никто не мешает, кроме косности, погоды и противника, это даже не работа, это удовольствие.
Доверяться полностью не стоит. Все равно нужно следить, догадываться, что на уме у кузена прежде, чем он сам это поймет, наблюдать и опережать не на шаг, на все пять. Как всегда. Но пропадает неприятное ощущение неуверенности: то ли успею закончить, то ли нет. То ли доделаю начатое, то ли очередному коронованному дураку попадет шлея под мантию. Вероятно, успею. Кажется, получится. Это много больше прежнего – «вряд ли, но нужно делать».
Впервые за девять лет. И впервые за всю жизнь, вернее за двадцать три года жизни, можно твердо рассчитывать, что доживешь. Вот до этой вешки. И до той. И до следующей. С поправками на косность, погоду и противника, конечно. Удобно.
Скрип половиц в коридоре. Жаль, что зимой не перестилают полы, жаль, что это здание – единственное во всей округе, где можно разместиться со всей необходимой свитой. Слишком много досадных отвлекающих мелочей – скрип, стук, скрежет, шорохи, которыми полнится старый каменный дом, сам, даже если в нем не шумят и не топочут нарочно. Даже если все замрут, задержав в груди воздух, дом все равно будет ворчать, шуршать и словно ворочаться во сне.
Он опускает кончик пера в чернила – ярко-черные, с металлическим отблеском, когда высохнут, он будет отливать в золото – и пишет очень четким и понятным округлым «южным» шрифтом. «Дорогой брат, я очень рад, что поездка в столицу не нарушила ваших планов.»
Письмо опять получится в три строчки – не письмо, очередная записка с распоряжением, и все, что нужно знать и делать Франсуа, ему перескажут от имени брата… от имени главы дома. Как всегда. Как последние полтора десятка лет, если считать точно. Можно не сомневаться, что Франсуа послушается – а потому не тратить время на долгие послания. Зачем?
«Если Орлеан успел в очередной раз наскучить вам, поступайте как знаете. В любом случае, даже самый придирчивый сторонник старинного этикета не сочтет ваше присутствие на свадьбе обязательным.» Скорее, наоборот. На это зрелище было бы неплохо посмотреть, но не приезжать же из-за него инкогнито в столицу? «Работа, которую вы мне переслали в прошлый раз, действительно оказалась чрезвычайно интересной. Я бы сказал, правда, что это не концепция, а только зародыш таковой, но идея связи между вспышками чрезмерной злобы и гнева, охватывающими большое количество людей – и качеством пищи, представляется мне здравой сама по себе и совпадает с воззрениями Гиппократа и Галена. Я с удовольствием выполню вашу просьбу и прикажу отыскать в местных архивах все, что касается качества урожаев пшеницы, ржи и ячменя по годам – и о присутствии спорыньи.»
Отметка для себя: узнать больше об авторе сочинения. Может быть, это не единственная интересная гипотеза, составленная им. Люди с такой широтой и одновременно качеством мысли встречаются редко и, как правило, успевают сделать многое в разных областях.
А отчеты о прочитанных книгах, о теориях, о слухах, ходящих в ученом мире, продолжают приходить регулярно. Почти регулярно. И – нынешний вопрос тому доказательством – на этот интерес уже начали обращать внимание. Пишут сами, ищут не столько покровительства, сколько помощи. И получают ее. Франсуа понравилось найденное для него дело – пожалуй, впервые в жизни. Обычно стоит ему сказать «нужно» – и все, пиши пропало. Когда оба были еще совсем маленькими, при словах «надо есть» у брата надолго пропадал аппетит, и никакими настоями овса и отварами цикория нельзя было вернуть пропажу. Вот тихое – услышат же господа, накажут со всей строгостью, – шипение слуг «да не ешь, черт с тобой, наказание Господне» оказывало эффект прямо-таки магический…
Наверное, с годами это прошло бы. В других обстоятельствах.
Но Его Величество Людовик хотел… непонятно, чего он хотел. В разное время – разного. Наследника или запасного наследника, одновременно и дельного, и совершенно послушного. Живую игрушку, чтобы тискать и бить по настроению. Пауков, а вернее, паучат в банке, чтобы дрались друг с другом за жизнь и за власть, а главное – за королевское внимание. Большинство окружающих подыгрывало. Кое-кто старался хотя бы не участвовать. Единицы иногда тихо помогали. Несколько раз такая помощь оказывалась дельной, настоящей. Вот так брат отца, епископ Дьеппский, воспользовался очередным приступом королевской скуки, чтобы выпихнуть Клода в армию.
Старшего – выпихнул, младшего оставил в качестве королевской игрушки. Франсуа король не боялся никогда, даже в помрачении ума. Не боялся, а потому не пытался убить, только воспитывал на свой лад. А Его Преосвященство Ришар счел подобное развитие событий идеальным. Старший далеко и в надежных руках, младший угоден королю или хотя бы не вызывает у него долгой злобы и опасений.
Дяде Ришару можно простить все – и то, как быстро он сдал позиции, когда король взялся за семейство Валуа-Ангулемов, и то, чему он учил племянников. Все, кроме того, что королевское воспитание его вполне устраивало.
Он ни разу ни словом не упомянул, что происходит с младшим. Он не позволил другим писать об этом Клоду. Ну а сам Франуса, конечно же, ни на что не жаловался. Да и на что тут жаловаться, на королевскую милость? На то, что тебя ставят почти вровень с родным сыном? Когда Клод вернулся в Орлеан, было уже поздно. Восемь лет, что поделаешь. За это время и в этом возрасте привычки проникают под кожу, вьедаются в кости – ему ли не знать. А Франсуа не привычки посеял, он душу вложил в то, чтобы ни для кого никогда не представлять опасности. Даже фактом существования. Приучил себя с треском проваливать любое порученное дело, пропускать, забывать, отвлекаться. Проигрывать все, включая дружеские партии в мяч.
Тут уже ничего не изменишь, никогда. Пытаться переделать Франсуа – даже не напрасная трата сил, а бессмысленная жестокость. Все, что можно сделать – позволить ему жить, как хочется, не мешать и надежно прикрывать от всех тех, кто, вопреки усилиям брата, верит, что из младшего Валуа-Ангулема все-таки выйдет неплохая марионетка. Не выйдет. Даже если я не смогу помешать – все равно не выйдет, но я пока что могу и буду. Больше ничего нельзя… и письмо опять получается привычно сухим. С собой тоже ничего не сделаешь.
«Возлюбленный брат мой, я уповаю на то, что вы благополучны и будете благополучны впредь. Вы всегда можете рассчитывать на меня. Помните, что я рад получать от вас известия…».
А то, что думают другие, они могут думать и дальше. Франсуа провалился в котел до самого дна. И восемь лет спустя вынырнул из него безобидным, бесполезным бездельником. Человеком, из принципа не способным ни на что. Но не имеющим на совести ничей беды и ничьей крови. Клод выбрал другое, но он и правда рад, что у него до сих пор есть брат.
