Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 72 страниц)
– Синьор Герарди, надеюсь, что мы доживем до конца посольства, а там ваши испытания закончатся.
Синьор Герарди смотрит на капитана так, будто у него выросло две головы. Либо он уже не рассчитывает дожить до конца посольства… либо уже влип всеми четырьмя лапами.
– Я, – с подчеркнутым достоинством заявляет секретарь, – не собираюсь дезертировать. У меня есть определенные основания надеяться на то, что мои испытания все-таки не закончатся.
– Тогда бросьте это пойло и ложитесь спать. У нас с вами завтра будет очень тяжелое утро.
– Утро будет сегодня, – улыбается Герарди. – Часов через пять-шесть, я предполагаю.
– Завтра. Это, как нам тут напомнили, территория Ромы. И сейчас у нас – ночь.
5.
– Ловите, Гуго! – серебряный бок фляги чертит сверкающую дугу.
Адъютант господина генерала де Рубо еще не успел заразиться от командующего неловкостью: не глядя берет фляжку из воздуха. А вот пренебрежением к собственному внешнему виду успел вполне. Сапоги не вычищены, воротник мало что несвеж, так еще и сбился. Мундир… нет, обрывает себя Габриэль, мы не будем думать о печальном. Мундиры арелатской армии, введенные в обязательное ношение лет пятьдесят назад, придуманы для вот таких вот крепких статных юношей, но этот ухитряется болтаться в своем, словно не на него шили.
Здесь на всем какая-то зараза, сродни плесени. Габриэль де Рэ достает платок и вытирает руки. Кажется, что вляпался в прогорклый жир.
Там, в доме, на огне стоит котел, в нем булькает варево – даже не колдовское, в настоящем злом колдовстве все же есть нечто, заслуживающее уважения, а трактирное, очень дешевое, обпилки, обрезки, немытая требуха, куски подбирают с пола и бросают обратно, даже не отряхнув… и жирный тухлый пар расползается во все стороны, капельками ложится на любую поверхность.
– Верно ли я понимаю, что подобное здесь в обычае? – спрашивает Габриэль у адъютанта.
Тот переводит взгляд с де Рэ на дом, служащий штабом – что за безобразная идея, штабную палатку и содержать в порядке легче, и расхолаживает она куда меньше – лезет пятерней в нестриженую копну светлых волос. Здесь, надо понимать, и цирюльники не в почете. Не только денщики.
Полковник сам проводит рукой по волосам, приглаживает. Челка еще не достает до середины лба, значит, все в порядке.
– Да, господин полковник, здесь иначе не бывает, – де Жилли улыбается. – Вам еще повезло, что господину генералу в ходе совета не пришла в голову интересная и важная идея, которой он захотел бы поделиться.
– Ну отчего же… Важные идеи господина генерала, должно быть, действительно интересны? – Не может же быть, чтобы прославленный де Рубо на военном совете только шарахался мыслью от просушки солдатской обуви до толкований Писания… как-то он побеждает?
– Это зависит от широты вашего кругозора, господин полковник. Я, честно признаться, перестаю следить за мыслью на втором-третьем переходе. Но в штабе есть люди, которые способны поддержать разговор, даже если речь идет… – Юноша задумался, наверное, старается вспомнить что-то из ряда вон выходящее, – о связи между грамотностью и практическим применением принципов механики.
– Я подозреваю, что связь проста и очевидна: без первого нет второго, – цедит де Рэ. – Впрочем, я охотно признаю свой кругозор сколь угодно ограниченным. А рассуждения я бы с удовольствием выслушал на побережье. По ту сторону Марселя. Вы умеете плавать, Гуго?
– Да, господин полковник. Но, говорят, соленая вода держит лучше и плавать в ней много приятнее.
– Вас не обманули. Правда, она совершенно не годится для стирки, впрочем, кого это здесь волнует… – Нужно успокоиться и взять себя в руки. Немедленно. Адъютант так и стоит с флягой в руке, не пьет и не возвращает. – Подскажите мне, Гуго, что нужно сделать, дабы господин генерал меня услышал?
– А он вас услышал, господин полковник. Тут ничего делать не нужно. Он все услышал, все понял… Но я не знаю, когда он вам ответит и что. И угадывать не рискну, у меня не получается. Он не сумасшедший, господин полковник. И не издевался над вами. Он просто думает не как люди. Тут все уже привыкли.
– Вы слишком резки в выражениях. Мне не приходило в голову считать господина генерала сумасшедшим или подозревать его в издевательстве.
– Я прошу прощения, господин полковник.
– Давно вы здесь служите? – Не стоило его одергивать, теперь он будет внимательнее выбирать слова и не расскажет ничего интересного. Но адъютанты, говоря о начальстве, должны выбирать слова.
– C середины кампании, господин полковник.
– Давайте без чинов, Гуго. Расскажите что-нибудь, будьте любезны.
– Граф… через несколько недель после того, как я прибыл сюда, мне дали важное поручение: лично проверить состояние свиньи, имеющей пребывать в расположении пятого полка. Ну и состояние служб полка заодно. И доложить. Я, кипя от возмущения, выполнил распоряжение буквально – и даже составил отчет, где подробно описал состояние свиньи, ее новорожденных поросят, открытого загончика, где ее держали, мастерских, кузни, носа полкового священника… в общем, всего, вплоть до расположения чирьев у тех пятерых солдат, что умудрились этими украшениями обзавестись.
– Чем же вы были так возмущены? – усмехается де Рэ.
Забавный молодой человек. Может быть, предполагал, что, покинув родное поместье, больше этих свиней никогда не увидит, разве что на столе и приготовленными?
– Мне казалось, что состояние свиньи должно интересовать тех, кто собирается ее есть. А не командующего армией. А генерал после доклада отправил меня к интендантам, выяснять, как у нас обстоят дела с овощами. Про связь между чирьями и зеленью я догадался спросить сам. А про свинью понял через неделю, когда над загончиком навес поставили.
Я не взял бы его в порученцы, думает Габриэль. Столичные мальчики, начинающие ныть без тройной перины и свиты, вытирающей им сопли, бесполезны, но мальчики, желающие быть столичными и потому на лету забывающие все, что выучили дома – и притом не умеющие держать осанку… А ведь попасть в порученцы к де Рубо очень сложно, я уже слышал. Не всякий папаша, алчущий для сына карьеры, выдержит испытание очень странными вопросами касательно отношения чада к младшим братьям и умения собственноручно починить лошадиную упряжь. Теперь я, кажется, понимаю.
– Господин генерал совершенно прав. Военная служба нередко требует от нас возни в грязи. Вам стоит привыкнуть к этой мысли… но не забывать мыть руки. А что здесь произошло с беженцами?
– Они не совсем беженцы, – поморщился де Жилли. – Их выгнали. Выгнали из города. Вильгельмиан. Не всех, наверное. До нас добрались только простолюдины – а там ведь не только они были. Им предложили сменить веру, а когда они отказались, их просто выставили из города. Раздели, били. Человек десять убили совсем. Потом гнали еще полдороги до нас, дальше они уже сами добирались. Очень много хлопот было – раненые, избитые, дети опять же.
Вот, значит, как. Севернее эта история известна не в таком виде. Севернее изгнанных людей называют беженцами, испугавшимися погромов. Очень интересно. Марсельские католики все-таки редкостные мерзавцы, и воздать им по заслугам – долг и офицера, и верующего…
Песок, которым присыпан двор, слегка скрипит под сапогами. Я очень хотел бы знать, кто записал в беженцы людей, избитых и вышвырнутых вон после требования отказаться от своей веры…
– Вы их видели, я правильно понимаю?
– Я их встречал. Поехал осмотреть позиции – и мне доложили, что впереди поют. Те, что вышли на меня, двигались настоящей колонной, под псалмы. Детей несли, раненых. Я понял, кто это, потому что псалмы были ваши, а не наши. – На не слишком аккуратно выбритое широкое лицо набегает тень. Мальчик недурен собой, но до чего же показательна эта расхлябанность. Не менее выразительна, чем состояние свиньи какого-то полка.
– А что дальше?
– А дальше принимали, размещали, поили, кормили, лекарей собирали отовсюду. Потом понемногу отправили, кого в Арль, кого на север. Десятка три мужчин здесь остались, воевать.
– Меня удивляет, – О да, меня более чем удивляет! – что господин генерал не счел нужным немедленно наказать виновных.
– Он потом объяснил, что ждал чего-то такого, только хуже. Настоящего погрома. Если с городским ополчением считать, то мы до вашего подхода даже в численности марсельцам уступали. Конечно, ополчение в поле выводить смысла нет, но на стенах они стоять могут. Нас пытались подтолкнуть, чтобы мы пошли в атаку, в лоб. И разбили этот лоб о город. Господин генерал сразу так решил – и мы потом узнали, что не ошибся. Нас ждали.
Де Рэ отводит взгляд от молодого человека, созерцает двор как бы штаба. Здесь, должно быть, жил деревенский староста. Неплохо жил – все службы аккуратно подновлены, конюшня особенно хороша: кирпичная, крыта тесом. Из кухни-пристройки… нет, здесь кто-то побогаче жил, управляющий, что ли? – тянет горелым.
– Ополчение – ерунда, у нас здесь отлично обученная армия и любой солдат стоит десяти мастеровых с кольями. К тому же мне трудно поверить, что в Марселе нет людей, которые готовы открыть нам ворота. А если сейчас нет, нужно поискать и они найдутся, – нашлись же в Арле, и отнюдь не вильгельмиане. – Промедление может стоить жизни моим единоверцам. Мне это не нравится, Гуго.
– Это никому здесь не нравится. – Адъютант пожал плечами. – Но господин генерал считает, что Марсель нужно взять чисто – иначе его не имеет смысла брать вовсе.
Это я уже слышал, хотя у Гуго получилось изложить все гораздо короче, проще и четче. По крайней мере, манерой накручивать не пойми что на невесть что он еще не заразился, небезнадежен, значит… Не стоит ему показывать, до какой степени мне все это не нравится. Не поймет, а, скорее всего, и доложит. Но здесь придется что-то делать, и делать быстро, не дожидаясь прихода войск католической коалиции. Тогда мы не только не возьмем Марсель чисто, мы рискуем быть выбитыми на прежние позиции. А я обещал Ее Величеству, что ничего подобного не случится… но, кажется, я не учел господина генерала де Рубо и его нерешительность.
Габриэль протянул руку за флягой, свинтил крышку и сделал пару глотков, потом вернул светловолосому порученцу.
– Не отравлено, Гуго. Ваши братья по вере сочиняют о нас многое, но я не отравитель.
– Ваши братья по вере, граф, сочиняют о нас многое, но те, кто выгнал этих людей из города, мне не братья. – Неплохо. Живенько. Его можно расшевелить…
– Тогда почему вы не с нами? – Глупый вопрос, но я устал от того непотребства, что здесь называют военным советом; впрочем, пора прекращать разговор и вернуться к себе. Очень хочется умыться.
– Потому что я католик, – опять пожал плечами мальчик. – Если я не согласен со всякими подлецами, это не значит, что я согласен с Вильгельмом.
– Вы правы, простите, Гуго. Благодарю вас за увлекательный рассказ.
– Я всегда к вашим услугам, граф. – Хм, а взгляд-то у мальчика прояснился. Отвечал он мне по привычке, а вот сейчас он начнет думать и сопоставлять. Про свинью он сообразил через неделю, а тут дело, наверное, пойдет быстрее. Неужели де Рубо и вправду может научить такую оглоблю думать, хотя бы и задним числом?
Теперь можно наконец-то оставить сей вертеп, по ошибке называемый штабом, и вернуться в расположение полка. Габриэль махнул рукой, сопровождавший его ординарец вывел коня и подал плащ. Полковник вскочил в седло, поднял воротник повыше – уже почти на каждой дороге пыли невпроворот – только наглотаться ее сейчас и не хватает для полного счастья, – выехал за пределы деревни, называемой лагерем.
И поехал в полк очень кружной дорогой, по широкой дуге обогнув крайнюю заставу арелатской армии. Случайного выстрела с одной или другой стороны он не боялся. Свои догадаются, чужие… пожалуй, отсюда и лучший лучник не попадет. Хотя… у лучшего есть шанс. Что ж, тот, кто способен попасть по быстро скачущему на пределе дальности всаднику заслуживает своей награды. А кирасу стрела все равно не пробьет.
Самым неприятным было то, что во всем этом безобразии наблюдалась логика. Такая же кривая, путаная и неуклюжая, что в словах де Рубо, но логика. Армия стоит в осаде, в не самое благоприятное время – а дизентерии в армии нет. Он у себя на севере намучился, пока в полку разумный порядок завел, но с северянами хоть легче – их в детстве свои же учат, что грязь – от дьявола. А тут – армия, состоящая из, честно признаем, кого попало. И все мелочи, о которых говорил этот мальчик, де Жилли, и все, что он видел сам… Здесь ему придется очень трудно. Переломить нерешительность, некомпетентность, слепоту можно, хотя и противно. Но де Рубо что-то знает, что-то умеет, умения свои применяет и оно все косо и криво, но движется. Если дать ему три месяца, он, может, и возьмет Марсель чисто. Но нет же у нас трех месяцев, у нас, скорее всего, и двух нет.
Ничья полоса лиг в пять рассечена надвое оврагом. Легкое журчание ручья в овраге, дробный топот копыт Шерла, тишина, ветер в лицо. Чистый, жаркий. На лугу нет никакой пыли. На лугу – уже набравшее сок и высоту разнотравье, цветущее и безупречно вымытое рассветным дождем. Мелкая пестрядь до самого перелеска по левую руку. За перелеском – низкий холм, за холмом – первая марсельская застава. Как свежо пахнет трава…
Я не хочу встречаться в поле ни с де ла Валле, ни с Валуа-Ангулемом. И с адмиралом де Сандовалом на море я тоже встречаться не хочу, хотя это-то не моя забота. Но если мы сейчас не возьмем город, против нас окажется не ополчение и несколько полков, а три державы. Три, считая Рому, а ее считать стоит, Папа собрал для своего сына неплохое войско. И это если Галлия не передумает в последний момент и не ударит в спину.
Кампанию можно было бы считать проигранной, если бы не холера, прогулявшаяся по границе Аурелии и Франконии, но сейчас у нас есть шанс победить. Через неделю его может и не быть.
Лучшие цветы – на ничьей земле, на вот таких вот полосах между заставами. Возле перелеска – кипрей, только начинает цвести, розовые островки чередуются с частоколом зеленых стеблей. Спешиться бы, упасть в эту траву, грызть клевер, высасывая молочко из каждой трубочки по отдельности. Не сейчас. Жарко сегодня… а будет еще жарче.
Здесь не север, напомнили солнце и клевер, и в действиях де Рубо есть смысл. Он взял Арль. Он умеет двигаться и даже ловить момент, если у него все готово. Но сейчас он застрял. Де Рубо боится тратить людей, потому что когда придет коалиция, каждый человек будет на счету. Боится потерь и боится неудачи, последнего особенно.
Отсюда, от этого сломанного дерева, нужно перейти с рыси на галоп. Дерево примечено еще вчера. Кажется, молния ударила, но не вчера, а в прошлом году. Ствол успел потемнеть, а обугленную часть обмыли дожди. Расщепленный пень торчит жадной пятерней.
Брать город труднее, чем удерживать. Это известно всем и каждому. Мы должны взять Марсель сейчас, потому что после прихода коалиции мы его взять не сможем при всем желании. А вот удержать – сможем. Особенно, когда придет следующее пополнение.
Взять город, закрепиться – и пусть хоть поют, хоть танцуют. Не возьмут они нас с моря и с побережья тоже не возьмут. Тяжелая кампания, но решаемая. Если мы приберем город.
Проклятье, я оставил фляжку адъютанту…
– У него гвозди в… седле, – говорит Дени де Вожуа. – Остриями вверх.
– Парфорсное седло… – де Рубо смотрит на него с детским любопытством. – Хорошая мысль.
Генерал встает, делает круг по комнате, подходит к узкому окну, останавливается, запрокидывает голову.
– Как вы думаете, – спрашивает, – считать Ее Величество иголкой в таком седле – это уже государственная измена или еще нет?
– Нет. Про него говорят, что он вырос у Ее Величества на коленях. Любимый двоюродный племянник как-никак. Ну а королева любит вышивать, вот одна иголка и впилась куда не надо. Что же тут изменнического, чистые житейские обстоятельства…
– Знаете, чем особенно неприятен ад? – интересуется генерал. И сам отвечает: – Как бы там ни было плохо, всегда, в любой момент может стать еще хуже.
– Вы это о нас?
– Нет, у нас все хорошо. Я это о Лионе. Они боятся, в столице. Что начали не вовремя, что выбрали неправильно, что назначили не того.
– Кгхм, – прокашливается Дени. Еще в день явления изгнанников сдуру попросил вылить на голову ведро холодной воды: разозлился очень. С тех пор и кашляет. – Начали и впрямь не вовремя. Но если этот… обладатель парфорсного седла, – а какая хорошая идея, на самом деле, рассадить бы по таким седлам дураков, которые не могут научиться обращаться с упряжью и попусту сбивают лошадям спины… – тот…
– Вынь из под него иголки и дай ему десять лет… будет тот.
Когда речь идет о будущем офицеров, Дени никогда не спорит с де Рубо. Бесполезно – тот всегда оказывается прав. Проверено. Значит, через десять лет службы под начальством нормального командира из полковника де Рэ получится что-то очень толковое. Прекрасно, но десяти лет у нас в запасе нет, зато у нас есть господин кавалерийского полка полковник граф де Рэ. Здесь и сейчас.
Если бы господин граф родился не на севере Арелата, а на полуострове, где-нибудь вблизи Ромы, Перуджи или Пизы, из него мог бы выйти неплохой капитан роты наемников. Там сгодились бы все его шутки – и внешний лоск, и отточенная звонкая речь, и нетерпение, проявляющееся в каждом жесте. А заодно и авантюрные идеи, которыми де Рэ переполнен по самые уши. На севере, на границе с Аурелией, он тоже был неплох – выгрыз у соседей несколько крепостей, подвинул границу, в прошлом году перепугал Орлеан удачным походом на Бриенн… но думать выше своего полка граф не умеет.
Посему и пребывает до сих пор в полковниках, а не в генералах и не в маршалах. Потому как на Ее Величество есть еще и Его Величество, гораздо более осторожный и совершенно равнодушный к ярко-зеленым глазам де Рэ.
– Кста-ати, – тянет генерал, – у вас никто из родни не вкладывал деньги в рыбные промыслы?
В других устах вопрос был бы оскорбителен. А де Рубо просто хочет знать. Не более.
– Нет, – отвечает де Вожуа. – Ни из родных, ни из знакомых.
– Жалко. Можно было бы задать несколько вопросов и кое-что прояснить.
Генерал поворачивается от окна, смотрит на своего советника… сзади крестовина оконного переплета, свет едва пробивается через мутное стекло, рассеивается уже через ладонь от окна.
– То новонабранное пополнение, которое нам обещали и вместо которого нам прислали два вполне приличных полка? Куда оно денется?
– Рыбу будет ловить? – не особо задумываясь, спрашивает Дени. Мысли господина генерала и пути Господни неисповедимы…
– А еще нам обещали войска с галльской границы, – продолжает де Рубо… – Значит, союз все-таки есть… а лишнюю для союзников армию нужно куда-то деть и с выгодой для себя… если отправить ее морем на запад, может быть, получится на следующий год зажать Аурелию с двух сторон. Вот поэтому Лион и напоминает мне ад. Они там ждут коалицию и в то же время строят планы, исходя из того, что никакой флот сюда не придет. Они будто бы верят нам, и при этом объясняют своим молодым людям, не самым худшим молодым людям, что те – их последняя надежда…
– Нам обещали и пополнение с севера. Пообещать нам могут и самоубийство Папы. После прибытия этого красавчика я больше не верю обещаниям из Лиона. Потому что он не верит, что после него придет кто-то еще.
На закончившемся полчаса назад совете полковник де Рэ был блистателен, неподражаем и убедителен. Выразителен как Цицерон и прекрасен как Парис. И нет пятна на нем… начиная с сапог, заканчивая белыми парадными перчатками и кружевным воротником рубахи, весьма далекой от тех, что обычно надевают под мундир.
А за безупречными жестами, движениями бровей и примечательно длинных ресниц, обаятельными улыбками и благосклонными кивками билось нетерпеливое отчаяние, такое, словно полковник – последний солдат в осаждаемой крепости, и подмоги не будет.
Де Вожуа от господина полковника слегка подташнивало: господин полковник отчаянно презирал всех, участвовавших в военном совете, и, несмотря на это, пытался их очаровать.
– Верить нужно Богу. Я не слышал, чтобы он кого-нибудь подвел. – Генерал не шутит. – А в Лионе не понимают, что ничего страшного не происходит и не произойдет. Ну придут они… в самом худшем случае. Что будет?
– Мы отойдем от Марселя к Арлю и удержим дельту Роны.
– И будем там сидеть, – кивает де Рубо. – Ну год… ну полтора. Меньше, если они наделают ошибок. Силой они нас не продавят.
– Марсель и Тулон мы можем взять без всякой спешки, – пожимает плечами де Вожуа. – Получив выход к Лигурийскому морю, а мы его уже получили, можно и не суетиться как на пожаре. А под красавчиком земля горит… хотел бы я знать, что ему сказали во дворце.
– Что нас разобьют, если мы не успеем… Неглупый, смелый, людей жалеет. Как же такому не сказать? Он примется меня толкать, я испугаюсь, что он меня заменит, и начну, наконец, действовать… и все это вместо того, чтобы написать мне письмо и получить ответ. А люди еще говорят, что это я неясно выражаюсь…
«Как из Арля на Марсель
Вышло семеро гусей
Раз, два, три, четыре, пять —
Разучилися летать…»
Детская считалочка удивительно к месту, правда ездит он этой дорогой не седьмой раз и не пятый, а всего лишь третий. Но на марсельской стороне глупого гуся уже должны бы заметить и запомнить. И подумать, что он должен отменно смотреться на вертеле, а еще лучше – в клетке.
Не может быть, чтобы там не нашелся неразумный человек, жаждущий отличиться.
«Я сейчас поймаю семь,
И потом на ужин съем…»
Аппетит есть у всех, это закон природы.
Издалека, со стороны Марселя, полковник де Рэ – залетная птица с севера, решившая безнаказанно подразнить армию осажденного города. Или попросту дурак, выбравший неподходящее место для дневной прогулки. Совершенно неподходящее. Кто же в здравом уме поскачет по самой кромке оврага, где проще простого скатиться по склону вместе с конем, если край вдруг осыплется… и даже не будет глядеть вниз?
Я не буду глядеть вниз. Я и так знаю, что там. Не знаю, сколько именно, но это мне и не важно.
Залетный гусь – хорошая добыча. Если он проездом побывал в столице, он еще и может прогоготать нечто полезное. И даже если не побывал.
Конечно, работать приманкой – не полковничье дело. И не капитанское. И так далее. Но что поделаешь? Объясниться с де Рубо не получается, остается поразить воображение его людей. Всем – от образцового порядка в полку до успешности любого действия.
Овраг похож на след молнии в ночном небе – ветвится по земле, дыбится подмытыми краями, дразнит мнимой надежностью склонов. Когда земля под передними копытами чуть-чуть едет, де Рэ посылает коня в прыжок. Да, господа, неужели вы не знали, на что способны фризские жеребцы? Разворот на месте. Внизу, там, куда он должен был соскользнуть – несколько вбитых кольев. Омерзительно, господа… вы воюете с лошадьми? Это может испортить мне настроение.
За спиной хрустят ветки. Основательные люди, однако. Все-таки дали поправку на то, что гусь может и не свалиться. Ну, «раз-два-три-четыре-пять, посчитаемся опять» – сколько тут вас? Четверо внизу, им теперь лезть по глинистому склону – а наверху?
Свист в три пальца – баловство простонародья и очень удобный условный сигнал. Хотя разумных людей мог бы и навести на определенные соображения. Но семеро – как нарочно же, четверо внизу, трое сзади – неразумных людей не собираются отступать. Неразумные люди еще и не заметили, что «гусь» где-то потерял ординарца.
А выезжал, между прочим, с ним.
Аркан – очень полезная вещь… в умелых руках. А вот когда руки неумелые, то это заканчивается плохо для нападающего. Выдернуть остолопа наверх не удалось, но вот оба плеча он себе вывихнул. Со вторым арканом умничать не будем, тут достаточно одного взмаха сабли… а тому, кто решил лезть под копыта коня сзади – мои соболезнования. Минус два.
Умные люди, повторяю, умные, воспользовались бы стрелковым оружием. Но умные люди вообще задумались бы, а почему это по нашим дорогам чужие гуси пешком ходят?
Пятачок маленький, склон глинистый и крутой, а Шерл – отличный напарник, и таких гусей мы с ним переловили не один десяток, поэтому пора спешиться и, оставив фризу тех, кто сзади, познакомиться поближе с теми, что впереди внизу. Большой недостаток аурелианской армии – отсутствие мундиров. Стало бы ясно, кто ценный, а кто совершенно лишний… не могут же здесь быть одни солдаты, я буду крайне огорчен.
Нет, вот этот, с толедской шпагой – капитан, если верить белой перевязи.
Значит, в суп он не пойдет, а пойдет он в мешок.
А эта детская игра называется иначе: король на горе. Вы лезете я сбрасываю. Сделайте одолжение, поднимитесь по склону чуть выше… я же отступаю, я не хочу, чтобы меня ухватили за щиколотку и сдернули вниз. Я отступаю. Гуси-гуси-гуси…
Свист. Уже без вывертов. И привычные сухие щелчки. Я же сказал, умные люди воспользовались бы стрелковым оружием.
На этой дороге четыре хороших места для засады. И рядом с каждым стоят мои солдаты.
Господина капитана не задели, и это хорошо. Я хочу взять его сам – и я возьму его сам. Своими руками. Я даже спрыгну к нему в сей гостеприимный овраг, где ручей по щиколотку и очень, очень скользкие камни. Нет, не стоит надеяться, что я наденусь в полете на шпагу, как гусь на вертел. Не подставляйте голову под удар, никогда не подставляйте. Особенно сейчас. Она мне нужна.
Зачем же вы так далеко отлетели, сударь, всего-то один пинок… но вы быстро вскочили, и это радует.
Оружие у вас хорошее и самого вас чему-то учили – и даже патент свой вы, наверное, получили не просто так. Только и я свой – тоже.
Спор, что лучше – шпага или сабля, не имеет однозначного решения. Все зависит от условий. Здесь, в узком овраге, в расщелине, где раскинь руки – и упрешься в края, победа будет за саблей.
Вы пытаетесь меня убить, а я только хочу вас обезоружить.
Какой замечательный, удобный, своевременный камень – скользкий и покрытый тиной, нога подворачивается и едет… падение на колено, ваш выпад… и родич того камня летит в лицо. Ничего, сударь, это не смертельно, и даже не очень-то больно… и поскольку вас этим не остановишь – дружеское рукопожатие. Чуть выше запястья оружной руки. Вязкий хруст под пальцами…
– Мои извинения, капитан…
Избранный вами гусь оказался птичкой из старых бестиариев – в человеческий рост и с зубами.
Превратности войны. Но шпагу я подхвачу, я понимаю, как вам стыдно ронять доброе оружие в воду.
Капитан, черноволосый и белокожий как сам де Рэ, бледнеет в синеву, когда полковник резко разжимает пальцы и отталкивает его запястье.
Сейчас мы вас вытащим отсюда, уже наверху приведем в надлежащий вид и доставим подарочек к генералу де Рубо, который не далее как сегодня интересовался свежими новостями с той стороны.
Марсельский капитан не продолжает драться, потеряв шпагу. Напрасно. У него есть три десятка прекрасных возможностей: рука и две целые ноги. Но я не буду ждать от раненого подобного подарка. Я терпелив и скромен… и мне пора поинтересоваться исходом сражения Шерла с двумя солдатами. Что-то мне подсказывает, что мой пленник не сбежит и не покончит с собой. Вряд ли он настолько глуп.
Но я бы на его месте ударил в спину.
Только до чего-то договорились, как за окном стук копыт – и тут даже выглядывать не нужно, потому что совсем недавно этот же ход слышали. Здоровенная черная зверюга, и обучена хорошо, и характер для боевого коня вполне себе, наезднику бы такой. И что заставило спасителя отечества, доехав до расположения, повернуть обратно?
А спаситель отечества возвращается не один, за ним, судя по топоту – целая кавалькада, пятеро или шестеро. И что же это наш терьер отрыл и приволок? Уезжал-то вдвоем с ординарцем…
Ради такого случая де Вожуа даже поднимется и выйдет во двор.
А там – люди полковника, из прибывших позавчера, но эти держатся чуть поодаль, за забором, а вот господин полковник де Рэ на своем фризском драконе въезжает внутрь, да в седле не один, а с добычей. Добыча – типичный аурелианец, и отчего-то похожа на самого охотника. Как младший брат. «Их, что, теперь будет много?» – скрипит зубами Дени.
– Господин полковник?
– Господин советник, только что господин генерал выразил недовольство тем, что у нас пока нет свежих сведений с той стороны. Я думаю, что теперь мы можем что-нибудь узнать.
Добыча, имеющая бледноватый вид, – ранен, что ли? – презрительно фыркает. Дени тоже хочется фыркнуть – молоденький пленник в чине капитана не похож на источник ценных сведений. То ли его в разъезд отправили, то ли в разведку. Интересно, знает ли марселец хоть что-нибудь из того, что мы и без господина полковника давно всюду записали?
– Уж простите, – разводит руками де Рэ, – что поймалось, то и привез. Примите пленного, господин советник.
Марсельский капитан неловко выбирается из седла, прижимая правую руку к груди. Повязки нет, крови тоже не видно. Зато пурпуэн и рейтузы изгвазданы – и вычищены наспех. Упал неудачно?
Полковник спрыгивает следом, стоит, не спуская с аурелианца глаз. Дени смотрит не столько на них двоих, сколько на шпагу, которой обзавелся де Рэ. На вкус де Вожуа – тяжеловата, но отличная толедская работа, штучная. Пленник, значит, не из бедных. Интересно, господин полковник потребует за него выкуп?
– Вы ранены, господин капитан?
Капитан доблестного воинства славного города Марселя смотрит так, словно собирается кусаться. Морда бледная, злая. Волчонок… к чему это все? Что они там навыдумали себе в Марселе, что мы тут пленных на вертеле жарим, что ли? Вроде бы офицер, должен соображать…
– Я офицер армии Арелата и католик, сударь. И обещаю вам, что с вами будут обращаться согласно вашему положению и законам чести, – негромко говорит де Вожуа.
– Б-благодарю, – кивает волчонок, и у Дени возникает подозрение, что де Рэ ему ничего подобного не сказал.
С другой стороны, тут его винить нечего: от вильгельмианина, да еще после всего, что он тут наслушался о марсельских делах, ждать буквального соблюдения правил не приходится, а с пленным он явно ничего дурного не делал. Разве что был невежлив.
У капитана не только шпага хорошая, у него еще и платье дорогое. Хотя это у нас такое сукно дорого, а здесь в Марселе, может, и дешевле: со своих мануфактур. Но пуговицы – серебро, да не простое, а с узором. Аурелианская армия, атакующая строем, похожа на стаю попугаев: тут тебе и все цвета радуги, и те, которых радуга не знает. Этот вот в сером с прозеленью…
«И куда теперь девать эту ценную добычу, – думает де Вожуа, – не в сарай же его сажать? А дом невелик… ладно, посадим к писарям. Лекаря все-таки стоит позвать, пусть осмотрит. Нам капитана все-таки допрашивать, хотя бы из уважения к господину полковнику…»
