Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 39 (всего у книги 72 страниц)
Ужин накрыт, горячая вода есть, постель удобная – в этом доме ничего проверять не нужно, все, что есть, работает точно так как надо – а хозяин раньше завтрашнего дня все равно знать о себе не даст. Отдыхай – не хочу.
Меч только перед ужином в порядок привести – и для этого тоже все надлежащие принадлежности имеются. Никого ни о чем просить не пришлось. Только двоих, назначенных в услужение: пойти себе подальше и не мешать. Неизвестно, о чем кузен думает, может, о том, что жертва разбойного нападения будет до самого утра печально обдумывать прегрешения, а, может, и чем-то поважнее занят. Джеймс еще по дороге, по разговорам сопровождавших, понял, что первая компания не имела к Клоду никакого отношения.
Ну, что бы там дражайший родич себе ни думал, а пленные каледонцы в тепле, после сытного ужина и при наличии поблизости мягкой постели делают только одно: спят. Дрыхнут, попросту говоря, как медведи зимой. До тех пор, пока не разбудят… и после того – еще немножко.
Однако, не разбудили. Сам проснулся, роскошь какая… Сколько времени не поймешь, окон нет, но если себе верить – к полудню уже подваливает. Ну и отлично. Сон – такая штука, неизвестно, когда следующий раз поймаешь, а уж прибранного никто не отберет. Что ж у нас все-таки вышло? И что за люди… вот забавно будет, если кузен его искал, потому что узнал, что на него охота объявлена. И, конечно, искал тихо – они же в ссоре…
Уж не он ли мальчишку уволок? Если так, то хорошо. Клод детей не ест, а Эсме, что бы о нем дома ни думали, что бы он сам о себе ни думал, как бы лихо он через пол-Европы ни проехал – все-таки дитя еще. Хоть и толковое. Но привязался же, не выгонишь. Не хочет он домой с кораблями, хочет он господина графа в Орлеан сопровождать. Ну да, у канцлера не забалуешь, а тут же приключения… выгонять, правда, и не хотелось. Редко такие толковые спутники попадаются. Нелюбопытен как полено и исполнителен… как младший Гордон.
Засыпал – был на столе ужин, точнее, что осталось. Проснулся – уже завтрак. Вряд ли кузен на убой откармливает, хотел бы на убой, ночью прирезали бы. А что не проснулся, пока убирали и накрывали – это плохо. Очень.
Это значит – устал. А уставать было не от чего. Не от чего совсем. В Арморику, да там, да обратно… это не работа, не война, не политика даже. Все почти спокойно. Вчерашнее… к концу он вымотался, но час-другой передышки – и можно было бы повторить. Особенно, если с тем же напарником.
Налил себе вина, кивнул поверхности. Вот что это было. Вчерашнее. То, что он собирался сделать. То, чего он уже не сделает. И обида. Хотя, если подумать – ну на что он может обижаться. Смешно.
Смешно, а обидно; и нелепо как-то обидно, неправильно. Непонятно. Сначала хотел этого папского любимчика убить, а потом исстрадался весь, что тебе руку не пожали и вино пить не позвали… дурак дураком.
Пока спал – не только стол накрыли, но и всю одежду унесли, вычистили и вернули обратно. Следовательно, прямо по курсу беседа с кузеном, а кузен пока что на убийство не настроен. По крайней мере, не сразу. Хорошо… потому что, если признаться себе, то попал я крепко. В хороший такой капкан. Медвежий, не меньше. Если даже неведомая собака знает о моих связях со враждебными державами, то уж Клод – тем более. Что он еще знает? А кабы и не все…
Черт… очень может быть, что эти неизвестные сволочи меня спасли. Тем, чьи цвета надели. Оно имеет смысл – я Клода прилюдно оскорбил, он мне, прилюдно же, пообещал голову снести, а потом выяснилось, что я с равеннцами дела вожу – вот он и снес. Никто не удивится. Никто даже без равеннцев не удивится, кузен не то чтобы мстителен, но буквалист страшный… сказал, что убьет, значит, убьет. Вот на этом и попытались сыграть. А ему, по всей видимости, не понравилось.
Дверь открывается без стука. Кто-то незнакомый. Выправка военная.
– Господин герцог зовет вас к себе. – Сказал, как отрапортовал.
Ну что ж, вот сейчас все и узнаем…
Милый человек кузен. И кресла у него в кабинете с секретом. Если неуверенно сидишь, то можно только на самом краешке. Потому что создает кресло такое ощущение, мол, провалишься и что-нибудь себе поломаешь. Или отшибешь. А если на ощущение наплевать и полностью провалиться – удобно, вылезать не хочется.
И если кажется, что развалившегося в кресле гостя он убьет на месте – это только кажется. Проверяли. Убить может, но не за это. За что-нибудь более весомое. А смотрит милый человек… сейчас взлетит и спикирует. Надо сказать, имеет не только возможность, но и право.
– В Каледонии дурак и так под каждым кустом. И за каждым кустом. И на каждом кусте… А если на каждом дереве, то, видимо, страны не останется, – сказал хозяин дома. – Раньше не верил. Теперь верю.
А он, оказывается, еще и мысли читать умеет. При нем, конечно, подуманные – но все равно интересно, что это за магия такая…
– Дикая страна, – вздыхает Джеймс.
– И жители наивные, – соглашается хозяин. – Никакая армия вас в Лионе не ждала. И не только потому, что за это время в Марселе успели убить Габриэля де Рэ. Вас в любом случае подарили бы Его Святейшеству как доказательство доброй воли… живого или в виде головы.
Неудивительно. Совершенно неудивительно. Даже отчасти ожидаемо. Но не так уж я наивен, чтобы однозначно полагаться на Лион и Равенну. Вариантов у меня было куда больше. Один оказался обманкой, ну – другие есть. А вот откуда Клод знает такие подробности… да не про де Рэ, еще вспомнить бы, кто это такой, а про армию? Очень интересно. Ну очень. Скажет сам или спросить?
– Вас, мой наивный кузен, продали в тот самый день, когда с вами договорились. Вы просто вовремя уехали. Тот балкон обвалился на вас не случайно. К тому моменту, когда о существе вашего соглашения узнал я, за вами уже выстроилась очередь.
– А деньги они мне на похороны выплатили? – Что-то здесь не стыкуется, как ни крути. Головоломка, такие как раз в Равенне и южнее очень любят… и балкон был, в день отъезда как раз, и слишком большую бочку меда пообещали, но – заплатили ведь. Если не хотели, зачем было тратиться? И кому продали-то?..
– В Генуе и Венеции многим выгодно, чтобы Альба завязла на севере надолго. Впрочем, скоро я буду знать точно.
Да уж… Кажется, я впутался в такую паутину, которую не распутаю один, хоть всю голову сломай. Выйду отсюда живым, зайду в ту свою квартиру, найду паука – и сапогом его, сапогом… гадину. Хотя нечестно получается, деньги-то я получил. Нам они нужны. А если это совершенно случайно выгодно Генуе и Венеции, так спасибо им. От нас до них слишком далеко, чтобы еще и этого опасаться.
Наверное, я этого паука прямиком из Дун Эйдина в багаже привез. На меня ему плевать, а на Каледонию – нет. Очень правильный паук. Не буду его давить, погорячился.
– Я, как вы понимаете, кузен, человек наивный, дурак подкустовный, так что я себе это не особо представлял. – Первый раз за все годы так разговариваем. То ли как два бретера посреди улицы, то ли как родня. – А вот средства мне были нужны. Неважно, откуда… И черт с ней, с моей головой. Она Его Святейшеству точно не нужна, это не король Ферранте…
– Вы не дурак, кузен… У меня не хватает слов, чтобы описать, что вы такое. Я не знаю, – хозяин дома встает, подходит к подсвечнику, держит ладонь над огнем, – как таких, как вы, земля носит. Это не просто срыв кампании. Если бы у вас получилось, я застрял бы на юге не на два года. Вам не пришло в голову посчитать, во что эта затея обойдется вашей же Каледонии…
Что-то изменилось, пока меня носило в Арморику. Очень многое. И не такое простое, как женитьба посла и дела между новоиспеченными родичами. Марсель не взяли. Даже армия на юг еще не вышла, хотя вот-вот должна выступить. Де Рэ… это кто-то арелатский, кажется, на севере воевал и пару лет назад здорово всех тут переполошил… да, и родич королевы Арелата, следовательно, теперь на юге начнется всерьез. Но Клод тут при чем, командовать должен был де ла Валле! С ума сойти можно… нужно еще хоть что-то узнать.
– Я как-то не представлял, что на папском сынке свет сошелся клином…
Герцог Валуа-Ангулем, до сих пор, казалось, всецело занятый пламенем свечи, обернулся к нему – бешеные глаза, бурые пятна румянца…
– Вы не представляли… Вы должны были представлять! – Кричит… надо же. Кричит. Он. – Вы! Часовщик-недоучка! Если вы лезете руками в механизм, вы должны представлять! Точно! Все последствия! И все последствия последствий!
– Да что случилось-то?!
– Случилось то, что вы не рассказали мне о вашей сделке сразу. Потому что я, кузен, в отличие от вас, тугодум, но все же не идиот. Вы знаете, что случится в вашей Каледонии – с этими деньгами, но без армии и без вас? Война там случится! Через полгода! Север против юга, католики против всех остальных! Альба просто не сможет не вмешаться – и нарушит договор. А то, что убийство было совершено вашими руками, свяжет мои – по самую глотку! Это если не считать того, что ни денег, ни людей, ни времени все равно не будет. Потому что на папском сыне свет клином не сошелся даже для Его Святейшества… Механизм уже запущен. Деньги, войска, корабли – это же месяцами собиралось и не может рассосаться само по себе. Не могли додуматься? Не могли пойти на шаг дальше и сообразить, что убить Корво – мало? Нужно было застопорить флот. Я узнаю обо всем этом на месяц позже, чем нужно – и все потому, что мой родич так озабочен потерей девичьей невинности, что решил покончить с собой обо что попало! И не говорите мне, что это не так…
Я его знаю без малого десяток лет. Я его видел под Арлем, я его видел после аудиенций у покойного Людовика, я его видел… всяким. И после всякого. Видел, слышал – а вот такого, чтобы так орал, так громко и с таким лицом… и не обычное это его клекотание, когда стекла дрожат, а все равно не крик, а от души так, как я на своих пограничничков в худшие дни. Клод. Многое в мире перевернулось…
И почти все, что он мне тут в лицо орет – сущая правда. Кроме последнего… и кроме того, что насчет флота и Папы я и сейчас готов больше верить тем двоим. Есть основания. Папе безразлично, чей Марсель. А вот военная карьера любимого чада ему небезразлична, вот так все просто, у понтифика золота навалом, павлины не клюют, он себе может позволить купить чаду маленькую победоносную войну.
– Ничего там без меня особенного не случится. Гордоны есть. – Надо же что-то говорить, почему бы и не правду…
– Дурак… – бессильно говорит Клод. – Гордоны есть. А с этими деньгами они еще и держаться будут крепко какое-то время… Кровников своих истребят, Форбсов и прочих, север подомнут под себя целиком и превратят в крепость. Займут сильную позицию. Гордоны. Католики. Горцы. Что будет? Я – вам, схизматику из нижнего Лотиана, должен эти вещи объяснять?.. Не нужно. Не притворяйтесь. Ничего вы не забыли. Просто так было проще.
– А что там через месяц, если не через две недели будет, вы, кузен, себе представляете?
– Сначала тишина, потом равновесие. Мелкая бестолковая война против любого, кто наберет силу. И все будут опасаться нажить слишком опасных врагов. Альба будет прикупать свое. Понемногу, по кусочку – куда им торопиться. – Герцог Ангулемский опускается в кресло, моргает, и как не было ничего, ни крика, ни ладони над свечкой. Брезгливое раздражение. Глупости. Потерянное время. – Потом мы этот баланс снесем.
Вот и вернулись к тому, с чего начали в апреле. Как и не было нескольких месяцев… да и что там, если Клод за столько лет не понял, что у нас с ним мерки разные, и то, что он готов стряхнуть, как крошки со стола – мелкая, мол, война, – меня не устраивает. Совсем. Отправлялся бы он под Марсель, ему привычно тысячами считать. А если нас так считать да смахивать, камешки быстро кончатся. Слишком быстро.
А представлять себе, что и как он снесет, и вовсе не хочется. Зато домой хочется, да поскорее.
– Вы не учитесь, кузен. Вы пытались предотвратить лихорадку, ампутировав пациенту голову. И попутно едва не погубили много других вещей. Впрочем, о них вы заботиться не обязаны. Но начать думать вам придется. Если вы не хотите увидеть столь поэтично вами описанный горящий торфяник у себя дома по своей вине.
И что это он хочет ска… так. Погоди-ка. И когда же это он про торфяник услышал – тогда, на юге, и от меня, или вчера и от Эсме?..
– Молодой Гордон у вас?
– Хотите, чтобы этот юный герой остался цел – проследите, чтобы он больше не появлялся в Аурелии.
– Если вы с ним хоть что-нибудь…
– То что? – спрашивает Клод.
Напрасно спрашивает, ой, напрасно.
– Знаете ли, Ваша Светлость, я очень люблю свою родину. Аж в Равенне, видите, известно, как сильно и страстно. И из Равенны, наверное, кажется, что я что угодно сделаю и на что угодно глаза закрою. Потому что как же без меня наши родные просторы. Это из Равенны, господин герцог.
– Вы закроете глаза, господин граф. На все, на что нужно. Вы возьмете своего Гордона, поедете во дворец и присягнете королеве Марии. После этого вы отправитесь домой. Делайте что хотите, поддерживайте Мерея, ссорьтесь с ним, но эти два года Мария должна оставаться королевой. Если вы хотите умереть, это тоже просто устроить.
Значит, еще и это… Значит, они ошиблись со сроками. Не прожила Мария-регентша этот месяц, поторопилась.
– Как прикажете, господин герцог.
– Я не могу вам приказывать, кузен. Вы служите не мне.
– Не привык еще, простите. Я покину пределы Аурелии так быстро, как смогу. Не думаю, что это займет больше трех недель, если только еще какая-нибудь не ваша свита не решит помешать.
– Я постараюсь за этим проследить… но на вашем месте я озаботился бы тем, чтобы ваши сопровождающие не бросали вас в самый неподходящий момент. Я думаю, что новости о состоянии… здоровья моей родственницы уже дошли до Лондинума, а это упрямые люди. Ваш Сцевола цел и невредим. Несмотря на все его попытки добиться обратного. Я вам сочувствую.
– По какому из поводов?
– Трех недель.
– Простите, кузен?..
– Да, и еще море. Вам придется их провести в этом обществе.
Ай да юный Гордон! Это он, получается, за сутки успел для Клода стать не просто мелкой сошкой, добычей, которую нужно поймать, разделать и приготовить должным образом, не питая к ней ничего, кроме кулинарного интереса – а прямо-таки воплощением… чего-то. Упрямства, видимо. Бессмысленного. Глупо, конечно, но примечательно. Далеко пойдет юноша.
– Я бы и больше провел с удовольствием, не поймите меня превратно. – Да и уже больше месяца провел…
– Что ж, тогда поздравляю.
– Благодарю. И можете не беспокоиться за столь ценного для всех посла. Я, может быть, и дурак, но…
Человек за столом раздраженно дергает уголком рта. Пустая трата времени, говорит он, если бы я беспокоился, все кончилось бы иначе.
– Боюсь, что этот долг вы вряд ли сможете вернуть.
Два долга. Два. И оба уж как-нибудь да верну. Хоть ему и на юг, а мне на север – а все равно ухитрюсь. Хоть чудом, хоть еще как-то… но это уже не клодово дело. Его там не было.
– Позвольте вопрос, кузен?
– Да?
– Для вас-то он что значит?
– Теперь уже, скорее всего, ничего. Но это не имеет значения.
Странно как-то. И ответ странный, и все вокруг этой темы – чудно. Куда-то я встрял, а куда – не понимаю, в упор не вижу…
– Я этому… родственнику, в общем, полную благодарность еще выразить не успел. Могу и выразить при личном визите. С объяснением обстоятельств.
– Кузен, вы сделаете именно то, что было перечислено. Заберете молодого человека, принесете присягу, покинете страну. Я надеюсь, что вы меня поняли.
– Как пожелаете. – Нет уж, навязываться я не буду. Наше дело предложить… – Благодарю вас, кузен.
– Благодарите Бога за то, что от мертвого от вас существенно больше вреда. И за то, – усмехается хозяин дома, – что на вашем месте я бы делал примерно то же самое. Только лучше.
Чем отличается счастливый Гордон от обычного? Ничем. Только глаза у него подозрительно блестят. Торжествующе так. И ведь знаю я, знаю, что он мне скажет, как только мы отъедем на сто шагов от дома герцога Ангулемского. Улица вокруг бурлит – середина дня, каждой твари по паре, от расписных карет, что ползут в сторону дворца до разносчиков, должно быть шумно, а нас словно колпаком каменным накрыло. И отчеркнуло ото всей суматохи. Как это у мальчишки получается?
– Господин граф… я ему ничего не сказал. – Так и есть. Угадал, слово в слово. И тон угадал. Начинаю понимать Клода…
– Эсме, если бы вы понимали, что говорите, вы бы меня оскорбили. Вы не могли ничего никому сказать, потому что я очень постарался, не упоминать ни о каких своих планах в вашем присутствии.
Соображает. Молча. Хлопает глазами – не обиженно, нет. С полным пониманием. Разумеется, так и нужно было. Кто ничего не знает, тот ничего не выдаст. Вот только чем он Клоду тогда голову морочил?
– Так что вы такого не сказали?
– Ничего. Ни про Арморику, ни про то, что вам велели передать.
– А вас спрашивали?
– Да… – Юноша слегка морщит нос. Что-то мне эта гримаса напоминает… кого-то. – Меня спрашивали обо всем.
– И вы ничего ни о чем не сказали… но, кажется, второй раз изложили господину герцогу мою теорию. Очень своевременно.
– Он хотел меня убедить… помочь ему в розысках. Спросил, понимаю ли я, что будет у нас дома, если вы не найдетесь… Он не сказал, в чем именно дело. Но я отчасти догадался. И сказал, что если вы найдетесь, то будет… Я сразу понял, что вообще говорить не следовало, и замолчал.
– О чем вы догадались, Эсме, и что вы сказали? Излагайте… уж.
Четыре загадки в голове одновременно – и все жужжат. Кто за мной охотился? Ну не королевская же тайная служба. Она, как раз, если я правильно Клода понял, ничего не знает, совсем. Зачем меня выдали – и кому? Почему Клод меня отпустил? Я не предупредил его об опасности. Я подставил его под удар и едва не убил важного союзника. И, пожалуйста – на свободе, живой и целый. И какого рожна он на меня кричал?
– Я знаю, что так отправляют на корабле, господин граф, – потупилось упрямое дитя. – Вы посылали господину графу Хантли деньги. Больше, чем получили от Ее Величества Жанны. А господин герцог Ангулемский не хочет, чтобы окончательно победила партия Ее Величества королевы-регентши Марии.
– Да? Почему же?
– Так дома говорят, – Эсме пожал плечами. – От него тогда никто не будет зависеть.
– Эсме, – морщится Джеймс, – никогда не полагайтесь на то, что говорят. Даже на правду.
– Я знаю, что нужно думать самому. Но у господина герцога всегда находятся причины нам не помогать, но вмешиваться.
– Эсме, как вы думаете, зачем меня искали? И что произошло после того, как меня нашли?
– Не знаю, господин граф. Со мной… беседовали до середины ночи, но ни о чем не рассказали.
– Где мы сейчас с вами находимся?
– В Орлеане.
Есть у семейства Гордонов недостатки.
– Поднимите голову, что вы видите над собой? Видели ли вы это вчера вечером?
Честно поднял, посмотрел, прищурился. Покачал головой.
– Помогать, Эсме, можно по-разному.
– Если я только помешал, прошу меня простить. Меня не учили многому из того, что здесь в обычае.
– Здесь это тоже не в обычае. Так что вы там наговорили?
– Господин герцог Ангулемский мне угрожал. И был очень настойчив. Я не мог предположить, что он хочет помочь, а не убить. И я ему попытался объяснить, что у нас будет. Торфяники эти помянул… только потом вспомнил, где про них услышал, – на последней фразе в голосе звучит вполне различимое смущение.
Непростительная совершенно для Гордона вещь – не помнить, кто что сказал. Когда тебе шестнадцать, ты один в чужой стране и тебя пытается разобрать на части второй человек в этой стране… при том, что от его взгляда и люди много постарше лужей растекаются.
– И что еще?
– И все. Господин герцог очень рассердился и напомнил мне о том, что мне не подобает поучать его. Я перестал.
Разговаривать, вероятно, он тоже перестал. Чудеса. И ему ведь позволили замолчать. Потому что поняли – мальчик будет следовать приказаниям, сколько сможет.
Я теперь понимаю, почему ни один курьер до столицы не добрался. Их допрашивать бесполезно. Отобрать письма можно, но все остальное… то, что начнет говорить, останется только добить, а верить сказанному все равно будет нельзя. Знали канцлер с королевой, кого отправлять.
Ну что ж. Мне остается только действительно благодарить Бога. За тех десятерых, спасибо им огромное. Очень вовремя они там оказались. И к месту. Я дурак, я дважды и трижды дурак, но теперь у меня развязаны руки. И я, кажется, знаю, что я стану этими руками делать – потому что здесь же, прямо под носом есть простой способ даже не выиграть нашу войну, а сделать так, чтобы эти два года ее не было вовсе. Если у меня получится – а у меня получится. Должно получиться.
2.
Молодые замужние дамы быстро обзаводятся некоторыми весьма приятными в семейной жизни привычками. Например, лично встречать любимого супруга, когда он – поздно ночью – возвращается из гостей. Впрочем, по меркам супруга – где-то в середине дня, а достойные жены следуют образу жизни своих мужей.
Да и ложиться спать в одиночестве совершенно не хочется. Вдруг еще решит не будить…
Герцогиня Беневентская созерцала возвращение супруга и его свиты с лестницы. И одолевали ее совершенно неподобающие даме, являющей из себя само совершенство, желания. Например, что-нибудь этакое сказать или что-то бросить. Не в возлюбленного супруга, хотя… можно и в него. Поскольку благоверный был очень, по замечательные свои уши, счастлив – а причину счастья можно было обнаружить на клинке, а также на воротнике и заткнутых за пояс перчатках. На остальном – не с лестницы. Кровь на черном плохо различима.
По лицам де Кореллы, марсельского полковника и еще двоих сопровождавших тоже можно было понять, что это за причина. Драка. Хорошая такая драка… и сколько же было противников? Трое? Больше? Крови многовато…
Не то чтоб Шарлотта возражала против того, что ее муж будет обладать обычными мужскими привычками: воевать, драться… Нет. Мужское дело. Но в Орлеане? Но средь ночи? Но в одиночку – поскольку свита зла и вовсе не изгваздана?.. Это какое-то бретерство худшего пошиба. И это герцог… и это ее муж. Безобразие!
И доволен как кот, забравшийся в королевский зверинец и загрызший там… страуса, не меньше.
Нет… кто-то в этом доме все же вынужден блюсти достоинство, и в этот вечер, как, видимо, и всегда, это придется делать госпоже герцогине. Супруга должным и радостным, радостным еще раз образом приветствуем и милостиво отпускаем приводить себя в порядок. Свиту – быстро и тихо опрашиваем, да тут никаких особых приемов и не нужно, простого «что случилось?» достаточно. Зато весь опыт придворной жизни срочно требуется, чтобы совершенно плебейским образом не заорать «кого?» там же и тогда же. И на то, чтобы не спустить всю эту бесполезную ораву с лестницы. За разгильдяйство и небрежение долгом.
Заведение, о котором благовоспитанным дамам и знать не полагается, они хотя бы вместе жгли.
Тогда дражайший супруг явился без всяких улик на одежде, только насквозь пропахший дымом. На вопрос «почему бы это?» объяснил, что на улице устроили костры в честь праздника, вот он со свитой и решил постоять у такого костра. Сказано было так спокойно, наскоро и невинно, что Шарлотта даже поверила. Не прошло и суток, как весь Орлеан узнал, что это был за костер, а дурой госпожа герцогиня никогда не была. Припертый к стенке де Корелла подтвердил ее догадки. Тогда Шарлотта ничего не сказала. Но запомнила.
Сейчас… нет уж, сейчас возлюбленному супругу придется ответить на несколько вопросов.
Господин герцог, свежий как нарцисс полевой и все еще неприлично счастливый, входит в спальню, смотрит на дарованную ему Богом половину и говорит:
– Кажется, я должен кое-что объяснить.
Половина эти игры видела и сама в них играла, сколько себя помнит. Отдавать инициативу она совершенно не склонна.
– Возлюбленный супруг мой, у меня есть всего один вопрос: какого черта? – Хорошо воспитанные молодые дамы всегда используют только уместные выражения. Ничего более приличествующего ситуации, чем брань, Шарлотта Корво придумать не может.
Супруг склоняет голову к плечу и задумывается. По подозрениям Шарлотты – над вопросом. Сейчас, кажется, начнет уточнять, какого черта что именно? Приготовить на завтрак, поставить в стойло, ошкурить и набить опилками, похоронить в саду? Или какого черта – лысого, зеленого, синего, мелкого, рогатого?
Каледонского. Спасать надо было, думает про себя Шарлотта. Громко думает. Почти подсказывает.
– Что именно вас так обеспокоило? – наконец спрашивает муж.
– Ну как вам сказать… Может быть то, что Ваша Светлость по ночам ворует сыр из всех мышеловок города Орлеана? Может быть то, что Ваша Светлость впала в детство и забыла, зачем при ее особе находятся телохранители… а это тело, между прочим, по закону частично принадлежит мне? Может быть то, что Ваша Светлость наскучив поджогом веселых заведений, вздумала спасти одного из самых опасных своих врагов от моря и до нынешней границы Арелата?
На последнем вопросе супруг кривит губы. Все предыдущее его забавляло и, кажется, весьма льстило.
– Вы настолько меня недооцениваете?
– Нет. Это вы настолько себе не представляете, с чем играли. Чтобы не быть голословной… вы же не поручите человеку, нанятому старшим Орсини, совсем старшим, готовить вашу еду?
– Я представляю себе, с чем играл. А после сегодняшней встречи я представляю себе это намного лучше. Возлюбленная супруга моя, поверьте – я знал, что делал. Но я буду вам признателен, если вы расскажете мне, как смотрите на это дело…
– Я отвечу на ваш вопрос, если потом вы скажете мне – зачем.
Чезаре думает, потом кивает.
– Я расскажу и объясню. Это то, что вам следует знать. Но сначала вы расскажете, чем уж так ужасен, на ваш взгляд, мой, ваш и Его Светлости герцога Ангулемского родич. И чем он так опасен для меня, – странная усмешка, такую Шарлотта еще не видела.
– Представьте себе, что у вас нет ничего. Ни людей, которым вы можете доверить свою спину, ни мало-мальски надежных союзников, ни даже слуг, про которых можно сказать, что они сегодня не были перекуплены. Нет денег. Нет уверенности, что хоть кто-нибудь вокруг будет соблюдать хотя бы собственный интерес. Представьте себе, что при этом вы заводите личных врагов быстрее, чем пожар идет по сухой траве. Представьте, что вы играете за дело, которое считали мертвым еще до вашего рождения. Представьте себе, что вы живы и что благодаря вам это мертвое дело ходит, дышит и всем вокруг жить не дает. Подумайте, что для этого нужно.
Супруг изумленно встряхивает головой, потом проходит и садится в кресло. Тянется к кувшину с вином, встает, так и не плеснув в бокал, подходит к окну и долго смотрит в ночную темноту. Кажется, это настоящая семейная ссора, не без интереса думает Шарлотта.
Разворачивается господин герцог очень нескоро.
– Госпожа герцогиня… – очень холодно, куда холоднее, чем в первый день знакомства, говорит муж. – Я должен отметить, что вы весьма дурно отозвались о моей свите. Все это мне поведали давным-давно. И обо мне – поскольку из докладов синьора Герарди я вполне был способен сделать выводы, сходные с вашими. Было это еще в апреле, если мне не изменяет память, – еще раз усмехается Чезаре. – Тем не менее, я признателен вам за этот рассказ.
– Господин герцог, сделать выводы и почувствовать – это разные вещи. Джеймса Хейлза опасается моя родня. Со стороны отца.
– Вы хотели бы, чтобы я смотрел, как он сражается с пятью противниками?
Боже мой… думает госпожа герцогиня. Боже мой.
– Правдивый ответ – да, хотела бы. И еще больше хотела бы, чтобы этих пятерых послали вы.
– Шарлотта, – вдруг оттаивает супруг, – простите меня, я забыл, что вы – прекраснейшая и умнейшая из женщин. И с самого начала неправильно повел разговор. Поверьте, что бы ни представлял из себя этот господин, вам больше не придется за меня беспокоиться. Есть вещи, которых такой человек, вернее, именно такой человек, не может себе позволить. И одна из них – открыто или тайно поднять руку на спасителя. По крайней мере, пока о деле помнят.
Если он скажет, что спасал Хейлза из-за этого, я обижусь, фыркает про себя госпожа герцогиня. Но супруг ничего подобного не говорит. Он прав, думает Шарлотта, а я… я испугалась. Вот что это такое – испугаться по-настоящему. Оказывается, от этого начинаешь думать о худшем, а не о вероятном. А нужно было обрадоваться. Да, теперь господин адмирал связан по рукам и ногам, ну как же я не сообразила…
– Простите, милорд. Вы совершенно правы, а я всего лишь испуганная женщина, не очень понимающая, что происходит. И я хотела бы получить обещанные объяснения!
Возлюбленный супруг, вполне успокоившийся возлюбленный супруг наливает себе вина, откидывается на спинку кресла…
– Вам это и правда необходимо знать. Дело в том, что слухи о моей невозмутимости сильно преувеличены. Безделье, ожидание, мелкие ежедневные помехи, глупость, необходимость соблюдать все формальности этикета, когда над нами горит крыша, сказываются на мне не меньше, чем на прочих людях из плоти и крови. Возможно, даже больше, потому что, к счастью своему, не будучи урожденным аурелианцем, я ко многим из этих вещей не привык. Я устаю. Когда я устаю, я начинаю делать ошибки. Или совершать поступки не ошибочные сами по себе, но невежливые по отношению к моей свите. Один из таких инцидентов имел место в королевской приемной.
Невежливые по отношению к кому?.. Раз, два, три, глаза ясные, улыбка теплая, голова работает, в обморок падать будем потом… К свите? Вернее, конечно, и к свите тоже. Но как нужно рассуждать, чтобы в первую очередь подумать именно об этом? И ведь сейчас было то же самое. Он решил, что виноват передо мной. Виноват тем, что пренебрег моими чувствами. Напугал.
– А чтобы как следует отдохнуть, мне нужно… – спокойно продолжал супруг…
– Убить кого-нибудь? – ну это как раз знакомо, просто и привычно. Та самая родня со стороны отца, даже не через одного, а практически поголовно.
– Я предпочитаю не доводить дело до подобного, – качает головой супруг. – Учтите, что этим кем-то может оказаться кто угодно. Совершенно кто угодно, – раздельно повторяет он. Шарлотта верит сразу. – И меня это не всегда устраивает. Потом.
– А что же?
– Мне нужны настоящий противник или настоящая опасность. Лучше вместе, тогда совсем хорошо и хватает надолго.
Замкнутый круг, думает Шарлотта. Чтобы не причинить ненароком вред кому-то из ближних, он иногда должен пугать до полусмерти этих же ближних. Бедный милейший капитан де Корелла. Бедные мы все… но я как-нибудь привыкну. Постараюсь.
– Благодарю вас, милорд, – герцогиня подходит к данному Господом супругу, кладет ему руку на плечо. – Я действительно очень признательна за то, что вы мне все объяснили.
