Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 41 (всего у книги 72 страниц)
Де Кантабриа уходит, пятится спиной вперед, но мимо двери не промахивается. Дверь закрывается без стука, но с мягким щелчком – офицеры гвардии прекрасно знают, что Его Величество ненавидит грохот, но и полную тишину не выносит.
– Пьер, – говорит король. – А вроде бы у тебя глаз не черный…
– Нет, – говорит коннетабль, – не черный, Ваше Величество. Но, по опыту, ждать имеет смысл только тогда, когда знаешь, чего ждешь. И даже в этом случае есть риск дождаться чего-нибудь иного.
– Ну вот и дождались. – Нет, ничего особо удивительного тут нет. Когда бы Людовику нужно было помешать выходу своей армии, он бы ничего лучшего не изобрел. Но черт побери толедцев, они чем думали? О чем? Спеси у каждого – на десяток хватит, а ума… – Теперь что делать?
– Все-таки выдвигаться. Не так быстро, как собирались, но если нас не подведут во второй раз, мы все-таки успеваем.
Просто еще одна задержка, думает король. Это еще не катастрофа, это всего лишь еще одна задержка. На сей раз не по нашей вине… и всего-то на месяц. Мы тянули с мая, а Толедо задержит нас только на месяц. Но что будет сегодня вечером на совете… лучше не представлять. Папский посол будет молчать так, что лучше бы столами швырялся, кузен Клод размахивать словом Его Преосвященства как дароносицей, только де Кантабриа будет прикидываться обивкой кресла, одно утешение.
Спрашивать у начальника тайной службы, почему мы не узнали о пожаре раньше – неправильно и несправедливо. Десять дней, такие расстояния, город, наверное, сразу попытались закрыть, дальше все как обычно, голуби, ястребы – может быть завтра-послезавтра что-нибудь прилетит. А вчера и де Кантабриа не знал ничего. Неправильно, несправедливо. Но очень хочется. Очень хочется спросить хоть кого-нибудь, почему вокруг все это, а мы ничего не знаем? Да потому не знаем, что со смерти дяди едва два года прошло… потому что он боялся собственной тайной службы и не давал ей расти, и развел доносчиков, и доносчиков боялся тоже, не хотел быть зависимым от них… Тут-то он был прав.
Гийом д'Анже – человек Пьера. Вернее, давно уже человек короля, но начинал по военной линии. Спокойный, дотошный бумажный червь. Даже странно, откуда в таком роду? И доверять ему можно. Но вот звезды с неба снимать не умеет. И не обещает. За год вычистил все, что мог, начинает строить понемногу… и он прав, и менять его нельзя. И не на кого. Но. Но. Но.
Д'Анже в поклонах не усердствует, кланяется один раз, стоит перед королем, смотрит спокойно и прямо, ни малейшего раскаяния ни в чем не испытывает, собственно, еще и не знает ничего, а узнает – не сочтет своей виной. Потому что расстояния, и ястребы, и лучники. Виной – не сочтет, не начнет лебезить и выкручиваться, но пообещает сделать так, чтоб подобное не повторялось. И правда что приложит все усилия – а вот увенчаются ли они успехом… это уже второй вопрос, и задавать его раньше чем через год нелепо.
Начальник тайной службы короля не лебезит, не волнуется, не ерзает – стоит уверенно и с достоинством, и Людовик успокаивается. Желание задавать несправедливые вопросы откатывается, как волна от берега. Тут и справедливых достаточно, чтобы испортить настроение на год вперед.
– Ваше Величество, я не знаю, уместно ли сейчас, – чем еще хорош д'Анже, так тем, что самые дурные новости не могут сбить его с мысли, – но это может быть достаточно серьезно. Мы нашли свидетелей происшествию на Королевской.
Происшествие позавчерашней ночью выдалось знатное. Четырнадцать трупов в четверти часа от дворца. Стычка. Кого с кем – неведомо. Десять из четырнадцати еще и обобраны до белья. И конечно, никто ничего не видел и не слышал.
– Докладывайте.
– Где-то через два часа после полуночи некий дворянин с сопровождающими лицами… частично веселого поведения подошел к углу Королевской и Святого Эньяна. Там он и сопровождающие были задержаны группой из десяти человек, по виду – дворян, одетых в цвета Его Светлости герцога Ангулемского. По их словам, они собирались произвести арест. Часть сопровождающих, в том числе две особы женского пола, заявили, что не имеют отношения к ссоре. Обе стороны позволили им покинуть место предполагаемой стычки, каковая тут же и началась. В соотношении четверо к десяти, вернее, к дюжине, поскольку, как впоследствии выяснилось, на крышах присутствовали два стрелка, принадлежавших ко второй группе, но цветов не носивших. Затем, на место стычки прибыла верхом группа из пяти человек, также дворян по виду. Ее предводитель приказал сопровождающим заняться крышами, а сам пришел на помощь первому дворянину. В соотношении два к четырем. После того, как все лица, пытавшиеся осуществить арест, были убиты, на перекресток высыпало еще не менее десяти людей в цветах вашего кузена, однако, столкновения не произошло, и первый дворянин мирно проследовал с ними в резиденцию Валуа-Ангулемов. Нам не удалось опознать всех вовлеченных, однако я могу положительно утверждать, что атакованным лицом был Джеймс Хейлз, граф Босуэлл, а предводителем второй группы – Его Светлость герцог Беневентский.
Король потирает подбородок. Не потому что чешется, не потому, что невольно подражает коннетаблю – потому что не ронять же челюсть до груди и ниже? Тут нужно что-то сказать, наверное. Но ничего на ум не приходит. Они… они все с ума сошли? Обнаглели окончательно? Все трое? Вчера, вчера двое – кузен и Корво, – были здесь, на совете, и проклятый наследник не счел нужным сообщить. Разумеется, и посол не счел нужным объясниться…
– Чья была первая дюжина?
– Неизвестно, Ваше Величество. Эти люди не принадлежали к свите Вашего кузена. Двое из них опознаны. Первый – мелкий дворянин с севера, проживающий в Орлеане, второй – учитель фехтования из Фризии. У обоих скверная репутация.
– Что вы еще можете доложить? Каковы причины?
– Неизвестны. Лица, сопровождавшие Хейлза, за исключением женщин, были привлечены им на эту ночь в обмен на долговые расписки. Он предполагал возможность ссоры или столкновения. Больше те, кто ушел, ничего не знали.
– Где сейчас господин Хейлз?
– Вчера днем с одним сопровождающим покинул особняк Его Светлости и до утра находился у себя дома.
– Вы можете еще что-то сообщить? Выводы, предположения, догадки?
– Граф Босуэлл провел последние несколько недель в Арморике, набирая людей именем королевы-регентши. Он вернулся в город позавчера и тут же был атакован. Вполне возможно, что это связано с событиями в Каледонии. Его Светлость герцог Беневентский был в гостях у вашего кузена и мог оказаться на месте происшествия случайно, по дороге домой.
– Благодарю вас, д'Анже. Как только узнаете что-либо еще, я жду вас с докладом, – кивает король. Начальник тайной службы не подойдет с вопросами ни к кузену, ни к посланнику из Ромы, ни к посланнику из Каледонии. Поостережется. Будет рыть вокруг – может быть, что-то и нароет. А, может быть, нет.
Когда за д'Анже закрывается дверь, король поворачивается к коннетаблю.
– Ну что, у тебя и для этого есть разумное объяснение?
– И даже не одно, – улыбается Пьер. – Например, на Хейлза напали его личные враги. У него этих врагов… из одних ревнивых мужей можно армию собрать, да под Марсель отправить. А Корво просто возвращался из гостей. Или на Хейлза напали альбийцы, чтоб не набирал людей. А Корво просто возвращался из гостей. Или на Хейлза напали его каледонские враги, а Корво…
– Просто летел мимо на попутной тучке! В четверти часа от дворца вышла резня, а мой буквалист-кузен молчит как статуя в парке! Кто-то переодел своих людей в его цвета… да из-за одного этого должен бы стоять клекот до небес…
Если это и правда были не его люди.
– Ну, может, он и клекочет там у себя. Он уже третью неделю невесть чем занимается – купцов орлеанских ловит и потрошит за гнилое зерно для фуража. Самолично, маршал! – возводит глаза к потолку Пьер. – Но перед вами-то он клекотать не станет? – резонно продолжает коннетабль. И впрямь не станет, не пожалуется и не потребует справедливости. Зачем ему чужая, он свою восстановит.
– Я хотел бы знать, что они все трое возомнили о себе…
– Ваше Величество… расследованием деяний дворян их положения занимается либо парламент, либо король.
– Ты предлагаешь мне заняться?
– Именно, Ваше Величество. Вы имеете право потребовать от всех троих ответа.
Имею. И потребую. И да поможет им всем Господь.
Чем-то нынешнее сборище напоминает военный совет. Отсутствует посланник Толедо, присутствует посланник Каледонии, чем не замена? Тем более, что если выбирать между де Кантабриа и Хейлзом, то Хейлз не в пример приятнее. Живой человек, глаз на нем отдыхает. Только трое приглашенных стоят, а не сидят, потому что это не совет, а разбирательство по делу о стычке. Пустому совершенно делу. Потому что будь оно не пустым, мы бы уже все знали – или не знали совершенно ничего. Мой подчиненный, глаза бы на него не глядели, только воюет громко. И скандалит. И дворцовые интриги плетет. А серьезные вещи он делает тихо. Не с шумом на всю Королевскую…
– Не желаете ли вы, господа, объясниться? – спрашивает король.
Господа кланяются, не глядя друг на друга.
– С вашего позволения, Ваше Величество, объяснять буду я, – отвечает, не успев еще выпрямиться, Клод, и не дожидаясь никакого позволения, начинает.
От Адама. С самого, можно сказать, начала. С того момента, когда неизвестные лица по неизвестно чьему поручению – все присутствующие слишком уважают господина д'Анже, чтобы подозревать королевскую тайную службу – пытались скомпрометировать сначала свиту посла Его Святейшества, а потом и родича самого короля… ну это наверняка случайность, бывает… и в результате в поле зрения обоих герцогов оказалось одно не очень приятное заведение, да, да, недавно прекратившее свое существование вместе с владельцами. Примерно в это же время присутствующий здесь граф Босуэлл обнаружил в своем доме визитеров – господ Виченцо Корнаро и Гвидо Кабото, хотя в тот момент они не представились, – представлявших Его Величество короля Галлии Тидрека. И выслушал недостойное дворянина, но очень соблазнительное предложение. 150 тысяч золотом и 10 тысяч арелатских солдат за ссору и поединок с Его Светлостью герцогом Беневентским. Поединок, естественно, должен был закончиться смертью герцога. Граф оценил свойства сыра и размеры мышеловки и согласился. Естественно, в надлежащее время уведомив своего старшего родича и главу своей партии…
Коннетабль слушает с глубочайшим интересом. Он и вправду был уверен, что на Хейлза нашлись какие-нибудь не слишком важные враги, а Корво просто возвращался из гостей. И не мог не встрять в драку – даже не потому, что убивали его дальнего родственника, да еще и превосходящим числом, да и вообще дворянин дворянина в подобном положении оставить не может – а потому что это была драка. Любезная супруга, посмеиваясь, рассказывала, что молодой ромей – сущий изверг: ежедневно домогается до своего капитана охраны на предмет упражнений с мечом. Не пропуская ни единого дня. И есть там на что посмотреть. Пьер де ла Валле пока что не видел, не довелось, но собирался полюбоваться в ближайшее время.
Оказывается, все раз в сто интереснее. И Его Величество прав: все трое невесть кем себя возомнили. Прямо под носом играют с важнейшими вещами – и молчат.
И сейчас оба молчат. Благонамеренный граф даже перед королем Аурелии стоит как-то чуть боком и нахально, хотя как можно стоять нахально, просто выпрямившись, опустив руки и чуть склонив голову, ведомо только ему. Но если от господина Хейлза отрезать нахальство, останутся только дерзость, замашки бретера, обаятельная широкая улыбка и способность из ничего устроить альбийцам внушительные неприятности.
– Само это предложение и то, как оно было сделано, говорило о планах противника очень многое. Было решено воспользоваться случаем и посмотреть, что можно извлечь. К изумлению всех осведомленных лиц, аванс равеннцы выплатили в срок. Да, эти деньги уже отправлены в Каледонию и находятся в распоряжении канцлера, которому очень пригодятся. К еще большему изумлению всех осведомленных лиц, на графа Босуэлла был совершен ряд покушений, вынудивший его временно покинуть Орлеан – тем более, что дела требовали его присутствия в Арморике. – Клод самозабвенно вещает. Надо понимать, за то время, что его спешно разыскивали, а он разыскивал Хейлза, успел заготовить монолог. – Тем временем, попытки разобраться в ситуации с «Соколенком» привели к обнаружению не только шпионской деятельности, но и сношений с нечистой силой, каковые, для разнообразия, прозевала не тайная служба, а Трибунал. Учитывая общую щекотливость положения, было решено заведение уничтожить, а переписку изъять – да, она уже отправлена в распоряжение Его Величества. В процессе люди, которым была поручена эта задача, столкнулись с другой группой лиц, явившихся в заведение с теми же намерениями… так нам стало известно о внегильдейском союзе негоциантов, да, они намудрили не только с поставками… в частности, именно им господа, побывавшие у моего родича, и сообщили о сделке. Да, в этом вопросе интересы Генуи и Венеции опять разошлись с интересами Равенны. Его Величество Тидрек отдал приказ и этот приказ был выполнен… однако одновременно его представители позаботились о том, чтобы деньги были потрачены впустую. Да, первые покушения – это те самые люди, которыми я занимался последние две недели. Но осведомили не только их. Сравнительно недавно меня посетил очень озабоченный господин Трогмортон, который получил те же сведения уже из своих источников. Естественно, я заверил его, что покушение не состоится ни при каких обстоятельствах. Да, я полагаю, что к этому моменту о нем не знала разве что королевская тайная служба. После того, как господа негоцианты были изъяты из обращения, равеннская сторона, видимо осознала, что сделала весьма сомнительное приобретение. Кроме того, они, вероятно, поняли, что господин граф может свидетельствовать о их вероломстве. И его слову, в отличие от показаний негоциантов, поверят многие. Привычка графа ходить без подобающего его званию сопровождения сыграла убийцам на руку. – Да, разумеется, невольно кивает коннетабль: пятерых, привлеченных за долги, из которых двое еще и удрали, никак нельзя назвать достойным сопровождением. Господин Хейлз – поразительно, невозможно беспечный человек. Подобающую свиту он не содержал ни года из тех, что живет или периодически появляется в Орлеане. – Но им не следовало нападать на него в пяти минутах от моего дома.
На этом Клод, что удивительно, закончил. Удивлен не только коннетабль, изумлен и король – но едва он собирается выразить монаршее недоумение по поводу прекращения увлекательной истории на самом интересном месте, как рот соизволяет открыть предполагаемая жертва убийства. То есть, стоящий по левую руку от Валуа-Ангулема Корво.
– Мой старший родич, господин герцог Ангулемский, обратился ко мне незадолго до объявления о моей помолвке. Мы оба оказались поставлены в весьма неприятное положение: враждебный Вашему Величеству злоумышленник пытался столкнуть человека моей свиты со Священным Трибуналом, господина герцога – со мной, а меня хотели настроить против Вашего Величества. Признаюсь, что первоначально я считал интригу покойного шевалье де Митери происками тайной службы Вашего Величества, – Корво кланяется. – Господин герцог Ангулемский объяснил, насколько я заблуждался и насколько незаслуженными и оскорбительными были мои предположения. Прошу меня простить, Ваше Величество, – и еще один поклон.
Пьер смотрит на Людовика, тот невольно кивает. Брови на лбу, глаза круглые…
– После того как мы с господином герцогом достигли взаимопонимания по этому вопросу, он рассказал мне о предложении, которое было сделано господину графу. И предоставил право решать, продолжать ли интригу. Мой старший родич, – слегка улыбается посол, – объяснил мне все перспективы, как выгоды, так и опасности этой игры, а поскольку она была напрямую связана с марсельской кампанией, я не мог не согласиться. Но… – Корво опускает голову, вздыхает. Де ла Валле готов съесть свою шляпу, если на лице ромея не смущение. – Моим условием было сохранение строжайшей тайны… в том, что касается моего участия в этом деле. Ваше Величество… боюсь, что, распространись эти сведения хотя бы среди узкого круга лиц, они стали бы известны моему отцу, и тогда… – Молодому человеку крайне неловко. – Господин герцог Ангулемский принял мои условия. Мое участие в игре, признаюсь, было ограниченным. Вплоть до позавчерашней ночи я мог служить лишь мишенью, поскольку никто не должен был сомневаться в том, что между мной и моим каледонским кузеном нет никаких связей. Увы, в ночь покушения из-за этого кое-что пошло не так, как ожидалось. На господина графа еще при въезде в столицу было совершено очередное нападение, при котором пострадал его спутник, но господин граф все же предпочел действовать на свой страх и риск, а не сразу обратиться ко мне или к своему старшему родичу. – Корво мрачно косится на невинно улыбающегося Хейлза. – К счастью, эта ошибка не стала фатальной, но лишь по случайности… или милости Господней. Я едва не опоздал, чудом успел вовремя – и все же, свяжись господин граф со мной чуть раньше, на улицах Орлеана не случилось бы ни шума, ни драки. Прошу меня простить, Ваше Величество.
А у господина каледонского адмирала вид такой, будто ему очень жаль, что поединок был только способом подоить равеннцев – и нисколько не жаль, что на улицах Орлеана случились и шум, и драка. Впрочем, и послу не жаль, как бы он ни опускал глазки. Вот бы свести этих двоих, вышел бы, наверное, тот самый перпетуум мобиле, о котором мечтали древние.
Посла, впрочем, можно отчасти понять. Если бы эта чудесная история о ловле денег на живца дошла до Его Святейшества, мы бы все услышали много резких слов, а уж любимое дитя и зеница ока…
– А вы что нам расскажете, господин граф? – смотрит король на жертву бесконечных покушений и нападений.
– Я, Ваше Величество, пребывал в совершенном отчаянии, не видя возможности примирить интересы моей родины с интересами Аурелии. – Отчаяния на физиономии совершенно не видно. – И был, признаюсь, крайне благодарен этим двум господам, за то что они предоставили мне такую возможность. А также за то, что своим поведением они сняли бремя с моей совести. Позавчера я, конечно, был слишком беспечен, но до того господа охотники ограничивались падающими балконами и прочим подобным – от этого никакая охрана не защитит, да и порядка такие вещи не нарушают. Что же до предложения обратиться к господину герцогу… то именно это я и собирался сделать – но, к величайшему моему сожалению, несколько не рассчитал со временем.
Что-то, думает Пьер, между этими заговорщиками не вполне ладно. Что-то они не поделили – то ли один успел убить больше, чем другой, то ли господин Корво хотел самолично разобраться с покушающимися на Хейлза, а у него из-под носа две трети добычи утащили. Но это не всерьез, кажется. Ну Клод, ну… ястреб наш! Провернул вот это все, начиная от ссоры с Хейлзом – и только один раз выдал себя, да и то на королевском совете, а не прилюдно. Каледония получила деньги, Аурелия не нарушила договор, и… и представитель Ромы и понтифика теперь состоит в теснейших отношениях с каледонским адмиралом и аурелианским наследником престола и маршалом. От осознания перспектив де ла Валле едва не ахает.
До короля, кажется, тоже дошло – и, может быть, на минуту раньше. Потому что прежнее злое негодование уже с лица сползло, а вместо него – этакая укоризна отца в адрес выросших и принявшихся за подвиги сыновей. Это выражение лица коннетаблю хорошо знакомо: и выпороть хочется, розгами, как в детстве – и не гордиться не можешь, что этакое вырастил…
Хотя выросло оно, если уж быть честными, совершенно самостоятельно. Но это толкование нас не устраивает – да и «деток» тоже. А потому отныне все дружно будут делать вид, что эта авантюра – добросовестное, хотя и несколько слишком шумное исполнение воли монарха. Тем более, что отчасти так оно и есть. Хотя Его Величество, когда выдвигал свой ультиматум, вряд ли задумывался о таком обороте событий.
Наш ответ Галлии, понимаете ли. Весьма достойный, если подумать. Король Тидрек мог бы ограничиться и нарушением прежних обещаний и заверений – никто бы не удивился, от королей этой династии никто ничего иного и не ждет. А вот пытаться одной стрелой убить сразу двух важных персон среди союзников Аурелии – это уже слишком. Даже если весь рассказ, от начала до конца, полное вранье – то для наших восточных соседей вранье очень оскорбительное, но трудно разоблачаемое.
А он, я думаю, правдив почти полностью. И даже если что-то не так и тройственный союз был вовсе не таким уж теплым – то с сегодняшнего дня ему придется стать таковым. Это большой выигрыш. Достаточно большой, чтобы почти забыть, кому мы им обязаны.
– Вас, господа, – говорит Его Величество, – всех троих нужно наказать за невероятное своеволие.
Господа почтительно кланяются. Без малейшего раскаяния, просто из вежливости.
– А вы, кузен, вы… наш наследник, чему вы учите этих молодых людей? Принимать предложения, противные чести дворянина, идти против родительской воли, неоправданно рисковать… – ворчит Людовик. Понял, что от него требуется. – Но поскольку сделанное вами послужит к славе Аурелии, мы как король не можем упорствовать в гневе, ибо тогда мы были бы несправедливы. Мы, король Аурелии, выражаем вам, всем троим, свою признательность. Вы будете награждены соразмерно заслугам.
– Возможность послужить Вашему Величеству – наилучшая награда. – Дражайший наследник престола даже умудрился пригасить свое обычное «да пропадите вы все пропадом» и теперь оно слышно не за десять шагов, а всего за три.
– Я рад служить моему королю, – Корво. Ну да, он же у нас теперь подданный…
– Я, – улыбается Хейлз, – счастлив быть полезным державе, которая из года в год верно поддерживает нас.
Нет, думает Пьер, чтобы загнать этих троих в по-настоящему неприятное положение, поединок нужно было бы устраивать не на мечах, а на искренности… Вот уж с кем ни один из них не ночевал.
– Вы свободны, господа. Мы принимаем ваши объяснения и еще раз благодарим за верную службу.
Господа выходят и Пьеру почему-то кажется, что ненавистный подчиненный с трудом сдерживает даже не смех, а хохот… чего только ни примерещится.
– Не верю, – встает Людовик, – ни единому слову. Ни единому!
– У меня есть предчувствие, Ваше Величество, что каждое сказанное здесь слово – подтвердится.
– Куда они денутся, – кивает король. – Это-то само собой. Но… и этот… папенькин сынок, а? Кто бы мог подумать…
– Ваше Величество, вспомните, что говорили Вы после очередного тура переписки… а молодой человек с этим живет. С детства.
– Хм, – говорит Людовик. – Но выросло же… я не знаю, кого мне больше жаль.
– Ваше Величество… – Пьер качает головой и больше ничего не говорит.
Король поймет. О нем самом тоже говорили, что в достойной семье выросло такое несуразие, что его даже двоюродный дядюшка не опасался. Людовик выбрал роль безобидного, непритязательного тюфяка. Корво – ходячей безупречности, к которой не подкопаешься ни с какой стороны. Де ла Валле подозревал нечто подобное еще с разговора на приеме – и вот оно подтвердилось; правда, ромское наказание ухитрилось и эту печальную особенность своей биографии превратить в преимущество. Молодец, что тут скажешь. Убедительнейшее вышло объяснение того сомнительного момента, что король узнал обо всем последним.
На самом-то деле причин наверняка больше. Начиная с клодовской уверенности, что данный ему Богом в наказание король способен испортить – и непременно испортит – любое дело, и кончая общей нелюбовью господина каледонского адмирала к аурелианской короне и всем ее носителям без разбора.
Но гнев Его Святейшества по поводу рискованных игр вокруг любимого сына – превосходное объяснение, которое и вслух не стыдно произнести. Его… даже Его Святейшество примет, наверное. Пьер представляет себе Корво, говорящего нечто вроде «Простите, отец, я не хотел вас беспокоить» – почему-то голосом Жана и с тем самым выражением лица, что на мгновение промелькнуло на приеме, и улыбается.
У всех достойных молодых людей есть нечто общее – сколько им ни запрещай нырять в омут, лезть на пожар и ходить на медведя с голыми руками, они все равно будут. И расскажут потом, демонстрируя, что – уцелели же, все хорошо. И это понятно любому мужчине, имеющему взрослых сыновей, и это совершенно никого не заденет, не оскорбит и не вызовет трений. Очень изящно.
Как и все, что сделали эти трое – точнее, как все, что можно вырастить на вспаханной ими почве. Великолепная интрига. Молодые люди развлеклись, Клод получил прорву сведений – но это лишь начало, а сделанного хватит на много лет. Де ла Валле смотрит на карту на столешнице. Каледония – Аурелия – Рома. Линия, прочерченная через Европу с северо-запада на юго-восток. Плюс – Толедо. Очень красиво… и очень аппетитно.
Пока только паутинка, дунь – полетит. Но там, где раньше было противоречие, теперь – приобретенное время, союз, взаимная зависимость. И возможность строить дальше. Даже если что-то ненастоящее. Ситуация слишком выгодна всем. Она станет правдой. А потом мы посмотрим, что с этой правдой можно сделать.
4.
– Ваше Величество…
Королева по очереди протягивает руку графу и его спутнику. Мальчик, пришедший с посланником ее матери, Марии незнаком. Совсем молодой, но уже высокий – на ладонь пониже графа, вровень с королевой. В поклоне едва прикасается губами к руке, замирает, восхищенно глядя… очень милый мальчик.
– Позвольте вам представить моего спутника – это Эсме Гордон, он был послан вашим канцлером с известиями, – небрежно говорит граф.
– Я рада вас видеть, – улыбается королева. – Давно ли вы прибыли?
– Он догнал меня по дороге в Арморику, – вместо юноши отвечает граф.
– Ах, – вздыхает Мария, – и вы не посетили меня в моем уединении… как это нехорошо с вашей стороны.
– Ваше Величество, я принес вам важные известия, – граф явно решил не давать мальчику вымолвить ни слова. Опять сейчас начнет излагать что-нибудь про парламент и Альбу…
– Какие же известия могут быть столь важны для бедной затворницы, что вы решили ради них отказаться от своих – вероятно, серьезных – дел?
– Ваше Величество… я нижайше прошу прощения за то, что стану вестником горя. Шестнадцать дней назад, в Дун Эйдине умерла ваша матушка, вдовствующая королева Мария.
Первой мыслью Мария, рухнувшая в кресло и коротко отмахнувшаяся от двинувшихся к ней мужчин, думает – «Опять траур? О нет… я просто больше не могу!». Второй – о том, что это грешно. И после всего этого – что, наверное, грешно… но думать иначе о женщине, которая с пяти лет оставалась для нее даже не матушкой, а «правящей от вашего имени королевой Марией» не получается. Мария-младшая даже не помнит лица женщины, имя которой носит. Осталось что-то – темное платье, вьющиеся пепельные волосы, прикосновение к щеке… осталось, а, может быть, королева путает мать и одну из статс-дам, оберегавших ее в Орлеане в первый год.
Мать… Марии-старшей она обязана жизнью и вовсе не в том смысле, как все дети. Пять лет Марию-младшую, тогда еще Марию-маленькую, прятали, перевозили, укрывали – от убийц, от женихов, а потом договор, корабли – и она оказалась в Аурелии, в Орлеане. В безопасности. В клетке, хочет сказать она, но не говорит. И не думает. Мать защитила ее и себя, как могла. Но от нее осталось только имя. А теперь не было и имени, нет двух Марий – старшей и младшей. Есть только она.
– Официально, – резкий, неуместный сейчас голос врывается в мысли, – об этом будет объявлено позже. Когда придут вести из Дун Эйдина от парламента или вашего брата. Или кого там еще… Я узнал другим путем.
Да что же он, не понимает… она прощается, пытается попрощаться, пытается найти, с кем…
– Ваше Величество, я оставил бы вас наедине с горем, но вы не можете себе этого позволить. Вы королева.
Мария смотрит не на господина адмирала каледонского флота, а на его спутника. Сама не знает, зачем – не может же он, юноша, намного младший по положению, остановить графа. Не может, к сожалению. И… наверное, не хочет. Королева ежится под прозрачным зеленоватым взглядом, холодным, как ручейная вода по осени. Он просто смотрит из-под ресниц, опустив голову – и видит в ней королеву. Королеву.
– Я слушаю вас, граф, – говорит та, кого видит мальчик.
– Ваше Величество, я пришел, чтобы присягнуть вам на верность, – а в голосе что-то еще. Будто он не уверен. Или хочет сказать больше, чем говорит.
– Я приму вашу присягу, разумеется, – вздыхает Мария.
Все это какие-то игры, в которые играют и граф, и кузен Валуа-Ангулем, и половина ее свиты… младший Арран играл и доигрался. Так часто появляются люди, так быстро исчезают. Политика. Война. Интрига. Заговор. Измена. Переворот. Покушение. Любимые слова всех этих господ и дам. Они следят и доносят, перешептываются за спиной, обманывают… и так всю жизнь, сколько бы Мария ни старалась быть не заговорщицей, а королевой. Низкие души – им интересно лишь все приземленное; ни вера, ни искусство, ни наука не трогают их. Болото, проклятое болото.
– Ваше Величество, – вдруг резко говорит Босуэлл, – вам нельзя здесь оставаться. Ни в Орлеане, ни в Аурелии. Сначала еще один траур, а потом вас просто постараются запереть. Не в монастырь, так куда-нибудь еще. Вас не выпустят – вы слишком важная фигура, и ничего не дадут делать. А вы – наша королева.
Да, наверное, так и будет. О монастыре говорил Людовик еще в первый месяц ее вдовства, а Маргарита говорит каждую неделю. Об этом предупреждал кузен. Ее запрут, просто запрут – в монастыре, в дальнем замке, или здесь, во дворце, под надзором. Уже навсегда. Ничего не будет – ни танцев, ни охот, ни игр, ни бесед с учеными и поэтами, только беленые стены кельи, скудные свечи и молитвы… десять лет подряд, двадцать, пятьдесят – а она еще так молода.
И королева. Не сирота и вдова в чужой стране – а королева. Вот этим двоим, готовым служить ей. И целой огромной державе. Королева по праву крови, последняя из рода Стюартов. Нет, Людовику не удастся посадить ее в тесную клетку. Хватит и того, что по милости его бесплодной жены она стала чужой в стране, в которой выросла…
– Что я могу сделать, граф?.. Я ваша королева. Но я в плену…
– То, что может сделать любой пленник при наличии отваги, ума, удачи и верных слуг. Бежать. Ваше Величество, вы известны своей набожностью. Если вы захотите провести самую строгую часть траура в одном из монастырей под городом, этому никто не удивится и такое решение многих обрадует. Вас не заподозрят, потому что до сих пор вы строго соблюдали все мыслимые приличия. А вашего сердца они не знают. Не знают, что вы поступали так из чувства долга, а не потому что неспособны представить себе ничего иного. Вас выпустят. А дальше останется найти даму вашего роста, достаточно похожую, чтобы заменить вас. Все остальное готово. Есть деньги, есть бумаги, лошади ждут в условленных местах до самой Арморики. На трех разных дорогах. И ждет корабль.
