Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 72 страниц)
Нет, возможно, потом подводные камни и обнаружатся, но пока – сходится.
– Я хотел бы вас предупредить, – вступает черный. – Ваш противник – очень хороший боец. Исключительно хороший. Он уступает вам только опытом.
Это вызов, как говорят наши альбийские соседи, это, определенно, вызов. Южанин знал, что сообщить. И как. Важные сведения, действительно важные. И в чем-то меняющие дело. Убивать ромского мальчишку, бывшее духовное лицо, по виду – прутом перешибешь… или драться с равным. Почти равным.
Нет, все равно – скверное дело, как себя ни уговаривай. Но другого шанса нет и не будет. Да и этот – невозможный, разве что паук наплел, людям так не везет. Не бывает так. А что репутацию украсит еще и наемное убийство, спасибо, что политическое… очень противно, и придется на собственную брезгливость наплевать. У меня Каледония за спиной, мне не до чистоты перчаток. Папский сынок – или отбивная по-каледонски, человечина с кровью. Простите, Ваше Святейшество, вы меня, конечно, не поймете… на этом свете. А на том мы с вами не встретимся.
– Я вас понял. Я думаю, не нужно говорить, что я согласен. Вы платите за то, что в этом году Толедо, Рома и Аурелия не придут в ваш… средиземноморский порт. Я беру эти деньги.
И все остальное.
Да, все остальное, что идет с этим. Все. Включая паука. Он принес ту удачу, которая у него нашлась. Это лучше, чем ничего. Это сказочно лучше, чем ничего.
– Мы очень счастливы тем, что вы проявили понимание к нашим интересам, – поднялся рыжий. – Мы признательны вам за этот разговор и надеемся увидеться в ближайшее время, всего через месяц… или пять недель. Позвольте вас еще раз поблагодарить…
Капитан слова заплетать не стал, поднялся, протянул руку. Широкая ладонь, обветренная, с отчетливыми мозолями.
Джеймс молча посмотрел на протянутую через стол ладонь, и не пошевелился.
3.
Колокол вдалеке отбивает полдень. Полный и чистый звук, без надтреснутой хрипотцы. При литье больших колоколов самое главное – не переборщить с оловом. Если дать слишком много, не будет ни громкости, ни звонкости. А когда льют небольшие, напротив, на олово скупиться нельзя, иначе выйдет звук противный, дребезжащий и попросту визгливый, но чем больше олова, тем хрупче колокол. Зачем торговцу шелком знать, как отливают колокола? Низачем, просто услышал звон – и вспомнилось, когда с торговыми людьми беседуешь, особенно в дороге, чего только ни узнаешь.
В почтенном собрании купцов, которое никак себя не называет, ибо все эти штучки с названиями, эмблемами и девизами – для дворянских бездельников, а не для честных негоциантов, мэтр Эсташ самый молодой. Не последний человек в кругу, что собрался сейчас в приличном заведении, отмечать рождение первого внука у одного из купцов, но говорить первым – ему.
– У меня две новости. Одна паршивая, а другая куда хуже, – говорит мэтр Эсташ, глядя в стол. – С какой начинать?
Перед ним – замечательная утка, фаршированная тремя видами орехов. Обложена вареными овощами. Роскошное угощение, сочное, вкусное, но кусок в горло не лезет, да и доброе пиво, что тут подают – не пьется. Новости гораздо хуже, чем он сказал уважаемым товарищам.
Просто тех слов, что описали бы положение вещей точно, почтенные негоцианты не употребляют. В присутствии равных, по крайней мере. И на трезвую голову.
– Начинайте с паршивой, – говорит Франсуа Лешель, старшина шерстяного цеха.
– Паршивая проста. Два дня назад двое людей короля Тидрека посетили Джеймса Хейлза, графа Босуэлла, и предложили ему деньги и военную помощь в обмен на смерть папского представителя. Арелатские деньги и арелатских солдат. Очень много того и другого. Он согласился, конечно.
Почтенные негоцианты бледнеют с лица, давятся, кто чем. А я предупредил, хмуро думает Эсташ Готье, а вот что вы скажете, когда следующую услышите… я уж и не знаю. Но это – только когда спросят. Иначе подумают, что он взялся извести соратников.
За длинным столом, уставленным яствами, дюжина человек. Самые дельные люди Орлеана, умеющие думать дальше прилавка, выше навеса над прилавком. Все удачливы в торговых делах, все повидали мир. Понимают с полуслова, чем для них всех чревата затея равеннцев. Марсель будет взят, Арелат выйдет к морю, через год-другой захочет двигаться дальше, встрянет Толедо, проснутся неаполитанцы… будет не Средиземноморье, а бурлящая похлебка, в которую сунься – обожжешься, ни торговли, ни прибыли. Если корабль конфискуют на военные нужды, это еще полбеды. Убыток могут и возместить. Если захватят и корабль, и груз, идущий из Африки, с пряностями ли, с шелком, с черным деревом или слоновой костью, с кофе или с чаем, можно разориться. Если некому сбывать товар, любой, хоть из Африки, хоть из Гибернии – тем более.
Блестят латунные тарелки и соусники, играют глазурью пузатые супницы и горшки, пасут овечек благонравные пастушки на кружках. По краю скатерти скачут вышитые гладью олени, они же и на салфетках. Олени – зеленые, такая уж у трактира вывеска, хоть никто из посетителей до зеленых оленей, вроде, не допивался, ну, может, раньше, а нынче сюда ходят только солидные люди. Правильное место: и кормят вкусно, и шум из общего зала не доносится, никто посторонний не всунется. Раз-два в год здесь собираются орлеанские негоцианты, никого это не удивляет. Да и поводы самые настоящие.
– Если это – паршивая, то какая хуже? – Все тот же Франсуа. – Говорите уж.
И предусмотрительно положил двузубую вилку с уже насаженным куском карпа на тарелку. Не понравилось, видно, давиться предыдущим.
– Тот студент, – какой именно, все помнят по предыдущему собранию, – оказался никто иной, как сэр Кристофер Маллин. Кто-нибудь о таком слышал?
Большинство недоуменно переглядывается. Причины у недоумения – разные. Секретарь цеха печатников – старшина там слишком стар и немножко слишком привержен делам веры – морщится…
– Этот виршеплет? Ну книги хорошо идут, конечно… но что тут такого? А что рыцарь, так у них на островах даже стихами пробиться можно.
Нехорошо злорадствовать над почтенными собратьями, но очень хочется. Был бы он только виршеплет, да сколь угодно удачливый, какое было бы счастье…
– Вы, многоуважаемый ле Шапелье, не вполне понимаете… – вздыхает мэтр Эсташ. – Этот виршеплет, как вы изволите выражаться, вирши слагает на досуге. И право в нашем университете изучает на всякий случай. Третий год уже изучает. А знаете ли, почему он решил поучиться на континенте?
Нет, не знают, конечно. Знали бы – так поняли, чем вторая новость хуже первой.
– Видите ли, когда я только этого молодого… как выяснилось, не такого уж молодого, человека заметил, я подослал к нему одного моего родственника. Он в Падую ездил, италийскому счету учиться, но его там не только этому научили. Хороший глаз и умение рисовать торговцу шелком никогда еще не вредили. Он на студента Мерлина посмотрел – и сделал несколько набросков. Я разослал их кое-каким своим знакомым, бывавшим на островах или торгующим с Лондинумом прямо. Трое ответили, что не знают такого. Двое написали, что человек на портрете похож на сэра Кристофера Маллина, знаменитого драматурга, хотя цвет волос не тот и еще пара мелочей отличается. Еще двое промолчали. Один передал с оказией на словах, что не знает этого человека и мне советует его не знать ни при каких обстоятельствах. А девятый рассказал мне несколько историй…
Торговец шелком переводит дыхание, поднимает тяжелую фаянсовую кружку с пивом. Хорошее все-таки пиво: полупрозрачное, яркое как морской камень янтарь, что добывают в Балтии.
– Случилось так, что одному важному лицу в Лондинуме потребовалась подпись на документе. А поставить ее лично нужный человек никак не мог, потому что за две недели до того утонул в реке. Воспользоваться же услугами обычных своих поставщиков, а они, конечно, были, важное лицо не могло, поскольку не без оснований подозревало, что об этих лицах и их занятиях довольно много известно городской страже.
Слушатели кивают. Знают, так издалека мэтр Эсташ начал не зря. И уже поняли, что важное лицо было важным на оборотной стороне Лондинума, а не на лицевой.
– И тут ему порекомендовали… молодого человека. Как раз нужных свойств – бедного, но с образованием и с амбициями. Писал он как курица лапой, но зато умел снять резную копию с чего угодно – и такую подделку никто не мог отличить от оригинала. Юноша сделал нужную подпись по образцу – и его работа так понравилась важному лицу, что лицо решило не топить такой талант в речке, хотя дело было очень важным и тайным… вдруг еще пригодится. Так и вышло. Молодой человек, как выяснилось, был хорош не только в резьбе по дереву. Он многих знал, со многими учился, он приводил патрону людей, желающих занять деньги, добывал для него сведения, убивал, если требовалось. Бесценное оказалось приобретение. И дела важного лица, доселе бывшего важным, лишь в достаточно узком кругу, круто пошли в гору. Настолько, что им заинтересовались извне. Другие, куда более серьезные люди, искали в Лондинуме партнеров, чтобы сбывать фальшивые деньги. Очень похожие на настоящие. Просто удивительно похожие.
Слушатели опять кивают. Фальшивая монета – прибыльное дело, очень. Недаром тех, кто ею торгует, варят в кипящем масле. И все равно желающие находятся. А еще это способ ставить противникам палки в колеса. Аурелии так можно навредить, но не слишком – не на монете стоит здешний оборот, хотя и на ней тоже. А вот Альбе, Фризии или городам и княжествам полуострова – вполне.
– И эти люди, подумав, избрали своим будущим союзником наше важное лицо. За него говорили и связи, и широта интересов и взглядов, и готовность защищать свой оборот, не останавливаясь ни перед чем. А еще оно пока что не было первым лицом в городе, но могло им стать. Конечно им ответили согласием. И вскоре дела пошли как в той сказке про волшебную мельницу. Само счастье мелется, само в мешки складывается – все в прибыли, никто не в убыли. Ну и молодого человека там оценили быстро. Даже свести от хозяина пытались. Не вышло. Очень уж он был признателен важному лицу за то, что его тогда, в первый еще раз, не убили. Этакая лояльность гостям даже понравилась. Ну и доверие между сторонами росло. Настолько, что спустя какое-то время важному лицу и доставку товара в страну поручили… А еще через несколько месяцев пришла стража и арестовала всех. И важное лицо, и всех его людей до единого, и друзей его, и даже некоторых врагов… и контрабандистов, и чеканщиков… и того толедского дона с помощниками, который из Флиссингена, что во Фризии, этим делом руководил. С последним вышел небольшой шум, все же Фризия государство отдельное… но доказательства им предъявили такие, что те плюнули и сказали, мол, ладно, забирайте ваших воров, нам и своих хватает. Шестерых тогда из Флиссингена прибрали. Дона этого… безымянного, его ближайших людей – и того самого молодого человека. А до Лондинума, до Башни, довезли пятерых.
Рассказчик еще раз останавливается – торопиться некуда, до вечера еще далеко… Только вторая кружка пива закончилась. Мэтр берет следующую, прихлебывает, смотрит на уважаемых товарищей. У Франсуа Лешеля новая шапка от огорчения на ухо съехала, сморщилась и свисает набок. Секретарь цеха печатников грызет вилку, забыв насадить на нее кусок.
– На оборотной стороне на молодого человека поначалу за это дело очень обиделись. И пытались эту обиду ему выразить, несколько раз. Как вы понимаете, на средства не скупились. Ну после третьего или четвертого случая уже и власти проснулись – вызвали кого надо и объяснили, что их оборотная честь, это серьезно, конечно, но с вражеским государством связываться все же не дело… тех, кто не лез, не тронули же. После этого молодому человеку дорогу заступать перестали. Опять же, рыцарь, неудобно. Но и на острове ему работы не стало – каждая вторая собака в лицо знает и каждая первая байки слышала…
Почтенное собрание потихоньку меняет оттенки лиц, как остывающая заготовка на наковальне. Все цвета побежалости, как они есть, улыбается про себя мэтр Эсташ: на душе отчасти полегчало. Это ему одному не справиться, и даже обдумать толком не получается, а вместе уж как-нибудь разберемся, поймем, что делать.
Соображают многоуважаемые негоцианты быстро. Совсем тугодумов в зале нет, таких сюда не приглашали и не пригласят. Значит, сейчас все сами поймут, что ненароком выловили не просто редкостную сволочь, а единственную и неповторимую, второй нет и не нужно, чтоб была. И не просто единственную на весь мир Господень сволочь, а с рукой там, куда и смотреть-то не стоит, слишком высоко, слишком ярко. Что для этого «виршеплета» большая часть наших скромных торговых дел – игрушки, он этим и на досуге не балуется, иначе не сделал бы карьеру, которую описал мэтр Эсташ, так быстро и так хорошо. Как именно он ее сделал – тоже сами догадаются, не дураки… Это все понять можно. А вот ощущение прозрачной, насыщенной и очень разумной ярости товарищам передать никак нельзя. Ничего, им и всего остального хватит.
– И он обнаружил нашу слежку, – вбивает последний гвоздь торговец шелком.
Вот теперь – действительно, все сказано.
– Вы уверены? – Лешель вилку так и не взял, лежит она теперь, одинокая, страдает.
– Уверен, почтенный мэтр. К сожалению. За ним не могли толком удержаться, то здесь потеряют, то там. И я добавил людей, чтоб все время двое-трое следили. Ну вот лишние эти глаза и помогли. Как первый из троих к студенту прицепится, так за ним самим почти сразу тень образуется. И когда это началось, я не знаю… может быть, когда заметили, тогда и пошло. Но скорее всего, раньше.
– То есть, уж недели две?
– Пожалуй что. Он вокруг посольства вертится. Приглядывает, видно.
– Но позвольте… – Это мэтр Гийом со смешной фамилией Уи, «да». Смеются только над ним редко, верфи – это такая вещь, что почти всем нужны. – А что вас так беспокоит-то? Война на носу, договор, опять же, готовился, заговоров вокруг как сельдей, в сеть не помещаются. Отчего бы не прислать в Орлеан человека – присмотреть? Да за теми же каледонцами, с которых мы сегодня начали? Что тут такого, чтобы нам ночей не спать?
– Такие не приглядывают, – вот Франсуа Лешель точно слушал внимательно. – Тех, кто приглядывает, мы знаем, и пусть себе. А этот… если он до нас доберется, он нас всех не по ветру пустит, он нас до тюрьмы доведет. Мы – это наши деньги, наши конторы, наши корабли, наши корреспонденты… чтобы такой человек позволил всему этому добру мирно пастись, не принося пользы его делу? Что теперь, доносить на него?
– Да зачем? Мы закон нарушаем? Войне помешать пытаемся? Против договора козни строим? Нет – наоборот же.
– Про нас никто знать не должен, – тяжело говорит старший из сидящих в зале, мэтр Мишо, удалившийся от дел ювелир. – Никто.
– Но про нас уже знают, почтенные мэтры. Мэтр Эсташ же сказал, за его людьми следили. Кто-то же это делал!
Люди за столом переглядываются, смотрят друг на друга, на мэтров Гийома и Мишо, думают.
– Я его видал в кабаке, вы помните. Заинтересовался, бывает. Может быть, для дела, – усмехается мэтр Эсташ. – Решил разузнать, что за прыткий студент. И он тоже может поинтересоваться, кто я такой. Это еще полбеды. Беда, если он глубже копнет.
– Так если его убьют, уж точно без шума не обойдется… А он о вас и рассказать мог.
– Если убьют, шум будет. Да его так просто и не убьешь, – ну вот кому, кому только что объяснял? Не мэтру Гийому, кажется. – А если он как обычно…
Как обычно. Единственный способ убрать лишнего человека, не привлекая чужого внимания. Так, чтоб и друзья покойника не удивились. Орлеан – большой людный город, чего в нем только ни бывает. Мостовая просела. Черепица с крыши обвалилась, да как неудачно… Лошадь понесла, ужас какой, прямо на улице. Воды попил, животом захворал и помер, так все же знают, нельзя в Орлеане воду пить. С моста свалился в пьяном виде. Под телегу попал. Мало ли, что может случиться, что каждый день случается с человеком совершенно случайно? Под телегу можно попасть без всякого злого умысла. Вот будет мэтр Эсташ возвращаться домой, случится с ним этакое несчастье, он же не подумает на почтенных соратников по торговым делам, мол, наказать решили за неумелую слежку и лишнее любопытство. Телега и телега…
– Я бы все же лучше его на этого каледонца навел. Раз есть две беды, так пусть и повыведут друг дружку, как смогут… а оставшийся может и под телегу попасть, если вы так настаиваете.
Может быть, на меня вскорости телега и наедет, думает мэтр Эсташ, а вот на мэтра Гийома точно скоро крыша обрушится. Совершенно нечаянно. За этакую тупость и несуразие, хоть он и очень нужный человек. Ничего, на верфях не он один, найдется преемник потолковее. Зря я говорил, что тугодумов сюда не пускают… Даже мэтр Мишо удивляется, хотя вроде бы спит на почетном месте во главе стола – сноп снопом, борода, брови кустистые, волосы седые… и не разглядишь обычно, что старик себе думает. А тут брови насупил, носом подергивает. То ли к угощению принюхивается, то ли сердится. Очень недобрый признак для мэтра Гийома.
– Как же вы себе это представляете, почтеннейший? Уж не прийти ли мне к студенту Мерлину, и не рассказать ли ему про Хейлза – а заодно и откуда узнал, кто мне доложил? А?!
– Мэтр Эсташ, да откуда ж я знаю? Я в этом ремесле не подмастерье даже. Это ж не торговые секреты. Но деньги они ему обещали? И не врут же. Значит где-то эти деньги появятся, а они Альбе, небось, и сами по себе интересны. Можно бы оттуда зайти. Ну послушайте ж вы меня… я с королевской службой дела не имел, а вот просто с островитянами – по самое горло. – У мэтра Гийома глаза от рождения круглые, а когда он горячится, так и вовсе как две бусины в ониксовых четках.
Сколько он уже с нами? Да побольше, чем сам мэтр Эсташ, пожалуй. Лет семь, восемь. Но, видимо, до сих пор либо сладко спал, либо вкусно обедал. И ничего не слушал. Совсем. А начни я с ним говорить, как с малым дитем, наверняка ж еще и обидится: что это я его поучаю.
– То есть, вы хотите, чтоб у нас вместо двух бед стало три? Чтоб на меня еще и тот человек, что с Хейлзом договаривался, человек короля, рассердился, что из нашего рукава его письмо выпало?! – нет, он определенно с ума спятил. Знал бы он, кто сообщил о каледонце и найме, молчал бы. Но такому говорить нельзя. Знает мэтр Мишо, он понимает, почему нельзя и что будет.
– Да делайте что хотите. Я потом даже «я же вам говорил» повторять не буду. Обещаю, – глаза как бусины, а лицо как лучшая фарфоровая тарелка, белое и на просвет полупрозрачное. С перепугу, что ли?
– Очень вы любезны, мэтр Гийом, спасибо вам большое, – тянет с головы шапку мэтр Эсташ, топает ногой под столом… хрустит свежий камыш.
– Не за что. С меня на том свете спросится, что от смертного греха вас не удержал. Самоубийство, оно ведь – смертный грех.
Да тьфу на него, дурака этакого. Навести альбийцев на равеннские и арелатские деньги – это уж точно самоубийство. Студент или Хейлз… это все-таки люди, с ними справиться можно. С ними случайности бывают. Даже без нашей помощи. А вот одним словом насолить, да еще как насолить, двум соседним державам сразу – лучше до того умереть, да еще со всем семейством, чтобы мстить некому было. Такого ни мэтр Эсташ сделать не может, ни вся гильдия негоциантов. В ту сторону даже не смотри, ослепнешь. А уж переходить дорожку Галлии и Арелату, людям обоих королей… то, что осведомителю моему после этого жить придется и недолго, и неприятно – это самое меньшее из зол. А вот то, что с нами, со всеми, с мэтром Гийомом тупоголовым – тоже, сделают, лучше вообще и не пытаться представить. Окосеть можно с перепугу, а с косой рожей торговать плохо, будут считать обманщиком.
– Нет людей, нет и хлопот, – говорит мэтр Мишо.
– Значит, обоих, – подводит итоги Лешель. – И как побыстрее. И совсем-совсем тихо, чтобы не было конфуза как со слежкой. Хотя… теперь этот конфуз нам скорей на пользу. Если уж так любопытствовали, так интересовались – с чего бы вдруг убивать?
– Я бы к нему человека послал, – добавляет давно уже молчавший ле Шапелье. – Мол, так и так, собираюсь начать торговлю с Альбой, нужен знающий юрист, да, последили малость, не обессудьте… Больно уж вы шумели. А нам хотелось бы человека, у которого перед другими обязательств нет.
Старый сноп одобрительно кивает, мэтр Эсташ соглашается. Да, так и нужно сделать. Открыто, а лучше прямо в тот день, когда с клятым студентом случится несчастье. Есть лишний приказчик, болтливый, зато обходительный и льстивый. Язык что бархатная тряпка, отполирует что угодно, и слежку, и интерес… но человек ненадежный. Если с обоими что-то случится, оно и к лучшему.
– А хорошие новости у нас есть? – интересуется Лешель.
Договор с Альбой. Мало того, что мир по всему каналу и далее. Мало того, что шерсть. Мало того, что товары с юга… Есть в договоре один пункт, от которого просто слюна течь начинает. В списке портов, куда на время действия договора разрешено заходить аурелианским судам, числится безымянная совершенно гавань на острове Ран… Небеспошлинно, конечно, заходить. Пошлины там драконовские. Про стоимость воды лучше не вспоминать. А уж за право торговать не только кожу, но и мясо под ней сдерут. И ты только спасибо скажешь. Потому что остров Ран – это мускатный орех и, что важнее, мускатный цвет. Это деньги, на которых строят царства. В это придется вложится всем – но, продержись договор хоть одну навигацию, каждая медная монетка окупится тысячекратно.
– Есть, – отвечает мэтр Эсташ, – отчего не быть? Все остальные, кроме этих – хорошие.
4.
Ровные линии предметов, ровное сухое тепло, не зависящее от капризов погоды, свет, который падает как удобно, а не как заблагорассудится светилу или слугам. Удобство – не каприз и не привилегия, удобство – это сбереженное время, нерассеявшееся внимание, неулетевшая мысль.
Только вот сейчас оно очень мешает. Потому что каждым предметом на своем месте, каждой сначала рассчитанной, а потом обкатанной подробностью напоминает тебе: ты мог сделать все иначе. Ты умеешь. И у тебя было время. А ты пустил дело на самотек, хуже, ты приставил к нему первого подвернувшегося прохвоста, решив, что вреда не будет. И вот теперь изволь принимать последствия. Из которых труп прохвоста – самое невинное. Покойному дали исключительно простое распоряжение: завести дружбу с кем-нибудь из ромского посольства. Ничего более. Выделили на это средства. В веселом городе Орлеане легко и просто угодить чужакам, показав им, где можно повеселиться. Этого хватило бы. Вино развязывает языки, доверие позволяет направить болтливый язык в нужную сторону. Так не добудешь особых секретов, но это и не нужно. Пока, по крайней мере. Для начала – знакомство, остальное потом, если понадобится.
Все так просто; все казалось таким простым.
Де Митери, мелкий жулик сомнительного происхождения, умел напускать на себя солидный вид. Для чужаков вполне достаточно. То, что де Митери не слишком часто посещает приемную герцога Ангулемского, Клод считал очень удобным. Разумеется, прохвост представляется доверенным лицом – но лишнего себе не позволяет, в ближайшие помощники не набивается. Ему можно давать мелкие поручения, и этого довольно. В начале мая он сообщил, что дело сдвинулось, знакомства заведены. Неделю назад от него передали, что все складывается весьма удачно…
Теперь прохвост мертв. Убит. Одним ударом.
Когда в снятой им гостиничной комнате нашли труп, де Митери уже успел слегка подтухнуть, а с кем встречался жилец, прислуга не помнила. «Кто-то из ромеев, красавчик», вот и все, что удалось узнать. И то неизвестно, в общем, ромей ли то был, или после него де Митери встречался с кем-то еще. Городской страже неизвестно, конечно, пусть сомневаются. Но Клоду вполне очевидно, чьих рук дело. И не так уж трудно представить, в чем причина.
Прохвост увидел повод отличиться, и полез глубже, чем ему велели. Выдал себя, показал, к чему именно питает интерес и какова подоплека дружбы с кем-то из свиты герцога Беневентского. Возможно, даже успел что-то узнать. Может быть, стоящее. Или то, что герцог Беневентский счел стоящим и ответил, однозначно и очень жестко: лицемерного дружка велел убрать. Обозначил границу: не суйся к моим людям ни с чем.
Могло бы быть и хуже, могли бы перекупить… в Орлеане поступили бы именно так, но папский посланник действует, словно он у себя дома.
Скорее всего – так.
И никто не виноват, кроме тебя самого. Даже де Митери не виноват, он всего лишь действовал как глупая мелкая рыба. Но ты знал, что он – глупая мелкая рыба. И решил, что обойдется. Что пить с ромскими мальчишками можно послать и такого. Наглядный урок оказался хорош. Главное, случился очень вовремя. Если посол не ограничится уже сказанным, если он пожалуется королю – Людовик сочтет происшедшее нарушением их негласного договора. И будет, со своей стороны, прав. В кои-то веки, прав.
А вот ты опять неправ. Увлекся. Рыдать смысла нет, если посол решит доложить об инциденте, он о нем доложит. А вот выяснить точно, что там произошло, необходимо. Де Митери – прилипала, но нет той мелочи, вокруг которой не кормилась бы своя мелочь. А, значит, с ним кто-то был. Кто-то мог что-то видеть и запомнить. Нужно это запомненное собрать и посмотреть, что получится. Послать надежных людей… на этот раз. И не строить догадок там, где можно опереться на факты.
Хозяин кабинета гладит ручку кресла, не замечая этого.
У де Митери, разумеется, были приятели и в городе, и в свите Клода. Если вычесть собутыльников, которых у покойника хватало, то останется пара человек, с которыми он сошелся поближе. Но один отправлен в Лютецию с поручением, а другой в Орлеане. Прохвосту нередко составлял компанию Шарль Мюлер, выходец из Дании, такой же скользкий тип, якобы жертва преследований за веру, а на самом деле – беглый двоеженец. Весельчак, гуляка и дуэлянт, это если с виду. Еще и мастер вскрывать чужие письма, чем, собственно, и ценен. У де Митери с ним были какие-то свои дела, слишком мелкие, чтобы это интересовало герцога Ангулемского, но о том, что дела есть, Клод знал.
Знать все обо всех свитских и их окружении – не привычка, не необходимость даже: единственно возможный образ действия. Лучше трижды выслушать, кто с кем пьет, спит, что при этом говорит, чем упустить хоть одну мелочь. Люди должны ложиться в руку как рукоять меча, удобно и привычно, без раздумий.
Но даже и тогда можно промахнуться. Особенно, если проявить небрежность.
Вот с Мюлером следует побеседовать лично, хотя не исключено, что на этот раз с ним куском не поделились.
Но в этом случае, он, скорее всего, во-первых, будет обижен на приятеля, а, во-вторых, сделает все, чтобы отвести от себя подозрения. Значит, будет говорить, и много. Лгать же, вопреки распространенному убеждению, такие люди не умеют. Любят, но совсем не умеют. В отличие от того же Людовика – или от Джеймса Хейлза. Не следи мои люди за его домом, я и знать бы не знал о том, что милейший дальний родственник связан с кем-то в Равенне. Нет. Это на другую полку и позже. Сейчас – Мюлер и де Митери.
Мюлер нашелся к полудню. Приказ явиться прямиком к герцогу, кажется, счел добрым знаком. Правда, глаза бегают, едва заметно так, вроде бы обстановку разглядывает… но разглядеть ее у него возможность уже была, а за три года в кабинете ничего не изменилось. Наряжен, надушен, бодрится. Может быть, уже знает о смерти приятеля и надеется занять его место? Или попросту ждет поручения и возможности заработать?
Все-таки дворянину, даже такому сомнительному, как Мюлер, бедность не пристала. От нее в голове заводится слишком много лишних мыслей. Как обзавестись состоянием, например. Или как выплатить долги всем, начиная со шляпника и заканчивая борделем. С другой стороны, личные затруднения очень удачно отвлекают многих от затруднений государственного свойства. Представим себе тысячи таких Мюлеров в политике… и получим даже не Альбу, а Арелат.
– Расскажите мне все, что было у де Митери с людьми из посольства. – Своим не нужно объяснять, что все – это значит все, до капли. – Не упускайте ничего. Меня интересуют и случайные встречи, и слова, сказанные потом. Каждый шаг. Вы меня не утомите.
Кивнул посетителю на кресло – стоя, быстро устанет, начнет частить и пренебрегать деталями. Пусть лучше злоупотребляет вниманием герцога. Через час велю подать ему вина, чтобы в глотке не пересохло.
Датчанину к сорока, сколько точно – он сам не помнит, недурен собой: яркие карие глаза, роскошные усы, полные губы. Таких любят богатые вдовы из горожанок и купеческие жены. Кавалерийская выправка, чуть прихрамывает, любит рассказывать, что был ранен на войне. А иногда – что на дуэли с четырьмя противниками. Разумеется, всех убил. В Копенгагене. В Орлеане за ним таких подвигов не замечено, хотя пяток дуэлей и впрямь был.
– Он познакомился с троими молодыми людьми из свиты господина герцога Беневентского. Во дворце. В первых числах мая это было, Ваша Светлость. Как бы случайно. Они изволили жаловаться, что город незнакомый, а на латыни или толедском почти никто не говорит, а из них только один хорошо знает аурелианский. Тут-то Жильбер… шевалье де Митери с ними и заговорил, он ромейское наречие хорошо знал, и толедский тоже, – «знал», отметил Клод. – Предложил развлечься. В первый день они прошлись по кабакам, не знаю, по каким именно… а, в университетский какой-то заглядывали, им хотелось посмотреть на университет. Закончили в заведении матушки Полле. Де Митери решил, что им оно все скучно, и придумал пригласить их в «Соколенка». Это я все с его слов знаю, а в «Соколенка» он позвал меня, и еще человек пять, по-моему, для компании. Имена вас интересуют, Ваша Светлость?
– Да. Продолжайте. – Тут нет смысла напоминать, что с самого начала просил рассказывать все. Это просто собьет его, и какое-то время Мюлер будет думать не о деле, а о том, что мог разгневать герцога, о последствиях, о том, как вывернуться – и о прочих глупостях. Глупостях. А он уже сказал одну важную вещь, и очень плохую. Мало того, что «Соколенок» – это исключительно гнусное заведение, мало того, что на полуострове такие развлечения, к их чести, вне закона, так эту дорогостоящую дыру еще и вовсю используют для тайных встреч люди самого разного разбора. Очень удобно: никто не удивится, если то или иное значительное лицо пытается скрыть, что является клиентом «Соколенка» – ведь и правда есть чего стыдиться. За ширмой стыда можно спрятать почти все. И многие прячут. Можно представить себе, что подумал герцог Беневентский, узнав, что его свитских затащили в эту клоаку.
