Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 72 страниц)
– Честные граждане Орлеана! Все в порядке! – Это Жан, залез на пустую бочку и торчит теперь посереди дороги, перед ошалелой публикой. – Нынче назначается плата за проход! В размере… в размере… – кувыркнется же сейчас, глашатай.
– Одного поцелуя с каждой хорошенькой хозяйки! – громко говорит снизу Джеймс, – А какая не считает себя хорошенькой, пусть проходит даром!
«Э… все-таки напился, – думает он мгновение спустя. – Это ж нужно было так завернуть-то. А уж про нехорошеньких уточнил точно зря. Теперь нас с Жаном тут снесут и съедят, если городская стража на выручку раньше не подоспеет…»
– А которые не хозяйки, а хозяева? – интересуется мальчишка-ученик, второй такой же кивает, того гляди голова оторвется.
Это они не платить хотят, а чтоб им сказали, что не хозяйки – так и идите вон, и пошли бы они к мастеру, жаловаться, что не пустили… медленно так пошли бы. Толпа была, неразбериха, а товар потерять боялись, а потом… в церковь к заутрене зашли. Все веселее, чем работать.
– А которые не хозяйки, – очнулся Жан, – тем на рынке делать нечего. Но если кому очень нужно… то на левый глаз я слеп как циклоп – даже груженой телеги не замечу.
Слепотой воспользуются немногие. Вот парочка учеников зацепится за «тем делать нечего», да и бочком-бочком начнет отползать подальше от прохода. Солидный горшечник с не менее солидной женой-матроной, конечно, предпочтет объехать скандальное происшествие, ну да и черт с ним, не бить же ему горшки… все, хотя парочку нужно конфисковать, а то стражник опять из будки высунулся, эй, да ты сначала алебарду от ржавчины отчисти, а потом уже ею грози!
Зато остальные… сколько же в Орлеане хорошеньких девчонок, девушек, женщин и, как бы это повежливее выразиться, дам, достигших глубокой зрелости!.. Это же ужас какой-то, то есть, ужас, как много.
– Жан, помогай!
Героический влюбленный валится с бочонка в самую толпу. Молодец, не бросил товарища… и Жана много, его надолго хватит. Ну побегут эти обалдуи за городской стражей, или нет? А вот эта, в синем переднике – или в красном – она и вовсе ничего была, и эта тоже… а шея какая… жалко, уже кончилась.
Джеймс представил себе, с каким выражением лица будет слушать доклад об утреннем происшествии Клод Валуа-Ангулем – а доложат ведь обязательно – и рассмеялся, совершенно счастливый. Хорошенькая – опять – черноглазая торговка овощами отнесла этот смех на свой счет, и чмокнула его еще раз.
2.
За стеной – да, впрочем, какая там стена, название одно, тонкая дощатая перегородка, обитая дорогой тканью – секретарь читал вслух список вчерашних происшествий. Он закончит – и уйдет, слышать разговор ему не нужно. Опознать гостя по внешнему виду у секретаря возможности нет, но остается голос… и это тоже лишнее. В этом здании нет чужих, но неосторожность и невнимание к подробностям погубили больше городов и кораблей, чем все Елены вместе взятые.
Сэр Николас Трогмортон – человек осторожный. Его штат не встречается с его гостями, его гости не встречаются друг с другом. Осторожный и внимательный – он действительно интересуется городским бытом, городскими слухами, мусором, мелочами. Жемчужное зерно в них обнаруживается далеко не всегда, а вот определить размер и свойства навозной кучи они помогают хорошо.
Ткань набивная, черной краской по розовому фону, цветы и плоды граната – да-да, сразу и цветы, и плоды, богатая у красильщика фантазия – обрамлены хитроумными виньетками. Список – длинный и довольно скучный. Монотонный, точнее. Изо дня в день одно и то же: кражи, ограбления, оказавшиеся фальшивыми монеты, пожары, разбой, насилие, мошенничество… чтобы увидеть в этом какую-нибудь схему, нужно постараться. И слушать нужно очень внимательно, день за днем, запоминая сходство и различия между самыми нестыкующимися происшествиями. Между цветами и плодами.
У каждого человека есть свой почерк – не только когда он берется за перо. Нож и отмычка, манера залезать в дом или подкарауливать припозднившегося прохожего, срывать кошелек и обращаться к какому-то постоянному скупщику – все это оставляет такие же неповторимые извивы линий, как перо и чернила. И пусть большая часть должна волновать городскую стражу и только ее – не все так просто. Не все, что происходит в городе Орлеане, даже если это очередной разбой, является только заботой городской стражи. Порой за невинными и привычными происшествиями скрываются дела поинтереснее. Как ценные гости – за вполне банальными гранатовыми перегородками.
А иногда происшествия более чем невинны, скорее, забавны – и нужно обладать навыком хорошего секретаря, чтобы придавить в голосе улыбку, даже тень улыбки, и все так же монотонно, размеренно и четко зачитывать описание одного сугубо балаганного – на первый взгляд – инцидента.
Всего. Включая летающие кабачки, горшки, луковицы, героическую оборону будки, толпу особ женского пола возрастом от одного десятка до шести, потонувшую в этой толпе городскую стражу – и подлых злоумышленников, которые радостно сдались оной страже, предварительно отобрав ее у толпы… сдались, когда увидели, что дамы из окрестных кварталов почему-то решили немедля посетить Малый рынок.
Секретарь улыбку задавил, а гостю и не нужно. Гость морщится, дергает уголком рта – и не потому, что провел прошлую ночь не менее бурно, чем возмутители спокойствия. Это как раз на нем никак не отражается. А вот происшествие на рынке ему чем-то не понравилось, и очень.
Сэр Николас кивает – видел, понял. Три года назад, когда сэра Кристофера Маллина только перевели в Орлеан, доброжелатели из столицы предупреждали Трогмортона, что едет к нему сущая чума, от которой уже восемь лет плачут все, кто имеет несчастье столкнуться – от уличных наблюдателей, до первого министра включительно. И что если бы не рабочие качества оной чумы, лежать бы ей тихо в деревянном ящике, что, впрочем, еще может случиться. И уже три года сэр Николас, для друзей Никки, ломал голову, пытаясь понять – какое недоразумение или какая злая воля стали причиной предупреждения. Ему редко приходилось иметь дело с такими точными, надежными и дружелюбными людьми как сэр Кристофер Маллин, для посторонних – Кит.
Доклад наконец-то закончен – скандал на рынке секретарь приберег напоследок и теперь удаляется; можно предположить, что притворив за собой дверь – не тихо, а с грохотом, чтобы слышно было – он посмеется. Может быть, не слишком громко. Хорошо ему, секретарю…
Происшествие выглядит совершенно безобидным. А гость выглядит очень недовольным. Значит, нужно понять, как все обстоит на самом деле. Почему. Для чего. Чего ждать. Рутинная, в сущности, работа.
Для Никки его нынешняя профессия – третья. Он начинал как торговец и солдат – на юге, на дальнем юге, по ту сторону экватора, впрочем, и по эту, одно не ходит без другого. А вот сэр Кристофер, доктор юридических наук, «в деле» с университета. И в поле с университета же. И жив. Значит, его мнение стоит того, чтобы к нему прислушиваться.
Гость почти неприметен на фоне обстановки, сливается с бело-рыжей обивкой кресла, беззвучно прихлебывает компот. Это хорошо. Иногда студента университета Святого Эньяна за милю слышно и за три – видно, именно так, а не наоборот. Вчера ночью в университетском кабаке, наверное, так и было. И не захочешь – заметишь, как невозможно не заметить поднесенный к глазам раскаленный добела прут.
Сегодня сэр Кристофер совершенно свеж, словно бы не пил до утра, а спокойно спал. Похмелья у него не бывает, проверено, но вот рябиновый компот на меду пришелся к месту: вчерашний гуляка допивает уже третью кружку. Трогмортон пьет тот же компот, хотя терпеть не может меда, но и сахар в Орлеане непомерно дорог, на каждый день посольскому бюджету не по зубам, и к завтраку сладкая горечь годится неплохо – помогает проснуться.
– Что именно вам не пришлось по вкусу? – спрашивает Никки. Они равны по положению и, можно сказать, друзья, но на их родном языке «ты» говорят только Богу.
– Все. Мне не нравится, что Хейлз здесь. Мне не нравится, что он половину времени пьет с людьми, от которых ничего не зависит, а вторую половину – интригует с людьми, от которых ему не может быть пользы. Мне не нравится, что он скандалит на городском рынке и расточает комплименты вдовствующей королеве. В целом, мне смертельно не нравится, что он уже четвертую неделю очень громко занимается ерундой всем напоказ.
Точная, сухая, ритмичная речь. Значит, сэр Кристофер и вправду обеспокоен. Он так разговаривает, когда встревожен или очень зол. И еще, когда вдребезги пьян, но это было вчера.
– Его присутствие здесь… неизбежно. Пока. И чем дольше он именно здесь, тем лучше. Хуже будет, если он вернется в Данию, там война заканчивается… – Это не столько ответ, сколько рассуждение вслух и просьба продолжать.
«Не нравится» – это серьезно, потому что сидящему напротив человеку без повода редко что-то не нравится. Особенно смертельно.
– Он знает о ситуации в Дании не хуже нас с вами. И вместо того, чтобы возвращаться туда, гоняет рыночную стражу на пару с младшим де ла Валле здесь.
– Значит, здесь шансов больше… – Но на что можно надеяться в положении адмирала каледонского флота? Разве что в Датском королевстве ему отказали окончательно и бесповоротно как минимум до конца года. Вот об этом узнать будет трудно, почти невозможно, если сам Хейлз не проболтается спьяну, а он не проболтается. Да и король Фредерик II тоже не из разговорчивых, к тому же еще и не пьет. Вообще не пьет, что в климате Дании – безрассудство. – Да… все это слишком шумно, маскарад какой-то.
Cэр Кристофер кивает, смотрит в высокое стрельчатое окно, с таким интересом, что хозяин кабинета тоже поворачивает голову к витражу – да нет, ничего нового, все те же аурелианские розы, белые, гербовые, и все три на месте. Ни одной с прошлой недели не пропало. Неудобное окно, через витражное стекло не видно, что делается снаружи, зато кабинет – единственная комната во всем здании, которую можно было разгородить надвое. Аурелианцы не поскупились, выделили посольству добротный особняк за высоким надежным забором, и до дворца недалеко, четверть часа шагом, но город тесный, строят впритирку друг к другу, тянут дома ввысь, а не вширь. Так что потолок кабинета на втором этаже – высокий, а вот места маловато.
– Представьте себе, что так веду себя я. Что вы подумаете?
– Вы слишком непохожи, – вяло улыбается Трогмортон. И впрямь же общего – ничтожно мало, даже страсть к риску – и та совершенно разная, и выглядит иначе, и основа у нее другая. Да и наружностью не похож сэр Кристофер на дыдлу-каледонца, и стать не та, и масть… и очень хорошо, что не похож. – Но я мог бы подумать, что вы ожидаете какого-то чрезвычайно важного события, пытаетесь вести себя естественно, но не получается.
– Вы правы. Или что наблюдаемый пытается отвлечь внимание от того, чем на самом деле занят. Или то и другое вместе. По предыдущему опыту, я бы еще предположил, что он так развлекается. Вы же получаете новости из дому… вы помните нашу прошлогоднюю каледонскую кампанию. Ведь все было продумано до мелочей. Кого нужно – купили, кого можно – поссорили, остальных – запугали. Армия прошла через пограничные укрепления как нож сквозь масло… и тут появляется Хейлз, как чертик из коробочки. И не один, а с небольшой наемной армией. И по его милости наши войска застревают под Лейтом напрочь, за это время по стране расплывается несколько сундуков перехваченного у нас золота, лорды начинают задумываться – и вместо решающей кампании на один сезон мы получаем очередное бессмысленное топтание на месте. И никаких результатов.
Никки кивает. Золото везли лорду-протектору и старшему Аррану, но каледонские бахвальство, болтливость и беспечность привели к тому, что Альба оплатила войну против самой себя. Что именно сказала по этому поводу Ее Величество королева, сэр Николас не слышал и был этим несказанно счастлив.
– Где же нынче сундуки, что это за сундуки? – знать бы, на что Хейлз надеется, было бы проще.
– Где-то здесь. В городе. Но вы понимаете, о чем я? Все то время в прошлом году, пока Хейлз чудил в Дун Эйдине, гонял овец на границе, ссорился с кем попало и спал неизвестно с кем, включая тех самых овец, он заключал соглашения, отслеживал наши действия, планировал – за нас и за себя, и, когда дошло до дела, хватило двух-трех точных движений и некоторой дозы упрямства.
В прямом и переносном смысле. Потому что эта каледонская сволочь не только планирует совершенно замечательно, он еще и дерется ничуть не хуже, чем планирует. Может быть, даже лучше. Потому что переиграть его можно, сложно – но можно, особенно теперь, после Лейта, когда уже ни у кого не осталось сомнений в том, с кем мы имеем дело… а вот ранить серьезно его еще ни разу не ранили. К сожалению. К его двадцати четырем, при его образе жизни – это вопрос времени, но время пока еще не настало. Как Хейлз ни пытался нарваться на меч или брету. Нашелся бы на каледонского красавчика ревнивый муж или разгневанный отец…
– Да, я понимаю. Кажется, у нас есть примета. Если он ссорится с кем попало и спит с кем попало – значит, готовит сюрприз. Но тогда получается, что нас ждет большой сюрприз?
– И мне очень не нравится то, что я пока не могу представить – какой. Все идет хорошо. Медленно идет – но когда здесь хоть что-нибудь делалось быстро? Мелких трений, как всегда, хватает, но в главном согласны все – от нобилей до торговых гильдий. Весь этот аурелианский левиафан разворачивается на юг, до Каледонии никому нет дела, а когда союзники займутся Арелатом, этого дела не будет еще года два…
Хозяин ставит локти на стол, переплетает пальцы, упирается в них подбородком. Думает. Хейлз дружит с сыном коннетабля, сын коннетабля хочет жениться на Карлотте Лезиньян-Корбье, которая обещана в жены Чезаре Корво. К несчастью, Карлотта состоит в свите вдовствующей королевы Марии. К несчастью, королева с Хейлзом видится не реже, чем Карлотта с возлюбленным. И поблизости вертится сестра покойного Роберта Стюарта, сводного брата и Марии, и лорда-протектора Джеймса Стюарта по отцу, Шарлотта Рутвен. Наплодил детей король Иаков…
Если смешать уголь, селитру и серу, запечатать в горшок, не забыв вставить фитиль, и потом этот фитиль поджечь, выйдет взрыв. В покоях вдовствующей королевы, в тесно запечатанных негласным распоряжением короля Аурелии покоях вдовствующей королевы может смешаться что угодно с чем угодно. Все трое перечисленных, плюс страдающий влюбленный… и минус посол Корво?
– Что нового слышно о фрейлинах вдовствующей королевы?
Сэр Кристофер улыбается.
– Ничего. То же, что вчера, позавчера и третьего дня. Королева страдает, влюбленные страдают, слуги шарахаются от любой тени в юбке.
Интересно, донеслись ли уже до ушей толедского, тьфу, ромейского… да не разберешь, какого, в общем, папиного посланца стенания Жана де ла Валле? От них ведь все городские кошки оглохли, у всех голубей аппетит пропал… едва ли посол не осведомлен о препятствии на его пути. О препятствии, бок о бок с которым ему через пару месяцев воевать под Марселем. Интересно, досчитаемся мы сына коннетабля после марсельской кампании, или случится с ним какая-нибудь вполне обычная для войны неприятность?
Но, может быть, беды нужно ждать с другой стороны?
– Валуа-Ангулем ему помогать не будет, так?
– Не знаю. Не могу поручиться. Неделю назад мог, а сейчас не могу. Там что-то очень странное происходит. Во всяком случае, не далее как позавчера Валуа-Ангулем потребовал от своих управляющих… состояние дел по овчине – ну не для марсельской же кампании. А вчера встречался с Хейлзом.
Семейству Валуа сейчас невыгодно влезать в каледонские дела. Невыгодно. И они не собирались.
А коннетабль, милейший, надо заметить, человек – и храни нас Господь от встречи с ним и его армией в бою, будет счастлив, если они все-таки влезут. Вопреки воле короля Аурелии влезут – и на этом наконец-то сложат головы. И король будет рад, вдвойне и втройне.
Хейлз тоже будет рад: регентша немолода и слаба здоровьем, а Клода, кузена вдовствующей королевы, хватит надолго… и это было бы подозрительно похоже на полный провал всех планов касательно Каледонии на ближайший десяток лет.
Клод, конечно, не его тетушка – и сейчас это очень некстати.
Слишком много версий – хуже чем ни одной.
– Нам не хватает сведений, вы согласны?
– Я не рискую, – хмыкнул сэр Кристофер, – пускать в ход свое воображение. И мне кажется, что об этом не стоит докладывать в столицу – у сотрудников всех трех канцелярий воображение еще богаче, чем у меня. Следить за самим Хейлзом – почти пустая трата времени. А вот с действиями Валуа я попробую определиться. Но куда больше меня интересует посольство.
– Чем именно? – посольство всех интересует со дня прибытия… и суета вокруг посольства поднялась изрядная.
– В городе стало не продохнуть от ромеев и толедцев из посольской свиты. Я о них буквально спотыкаюсь. Что интересно – в тех самых местах, куда хожу снимать сливки со слухов. Что еще интереснее – это недавнее, раньше они такого любопытства не проявляли.
– Его Светлости герцогу Беневентскому надоело украшать застолья и изображать статую улыбающегося мальчика, – и это понятно, странно, что не надоело парой недель раньше.
– Я надеюсь, что я неправ – и все это тени на стене, а Хейлз застрял в Орлеане просто-напросто потому, что королева-регентша не больна, а умирает.
Надеяться на подобное совершенно безопасно, если только не уверовать в то, что все так и есть. Потому что это было бы более чем хорошо. Джеймс Стюарт примет присягу у лордов… С ним можно иметь дело, куда удобнее и надежнее, чем с Джеймсом Хейлзом – а этот останется здесь и попытается устроить шум, много шума, присягнет королеве, начнет собирать недовольных Стюартом и Арраном – а таковые и сейчас в Каледонии есть, а после года регентства графа Мерея их станет еще больше – и сколотит Хейлз хорошую, солидную партию. Здесь. Под равнодушие короля и при активной помощи семейства Валуа.
Но это хорошо, что здесь. Мы ведь тоже спать не будем – так что может случиться, что у Мерея вовсе не будет проблем и соперников. В море, как и в войне на суше, тоже всякое бывает – а Толедо провожать заговорщиков Хейлза до гаваней не станет, не любят в Толедо схизматиков, а уж последователей Нокса – особо не любят.
Неприятности, конечно, и крупные неприятности, но не те, что нельзя пережить. И все равно Никки будет спать куда спокойнее, когда флот и армия уйдут на юг. И еще спокойнее, если Хейлза найдут однажды утром в канаве мертвым. Но есть предел тому, что Никки готов сделать без приказа – а приказа у него нет.
– Если регентша умрет, мы должны узнать об этом раньше Хейлза, – а до того позаботиться о распоряжениях на этот счет.
– Да… но я не уверен, что это правильное решение. – Сэр Кристофер опять дергает уголком рта. – По существу, нам ведь все равно, вокруг кого объединится Каледония. Мы ее все равно проглотим, не сейчас, так через десять лет, через пятнадцать, через двадцать… Меня больше заботит то, что будет потом. Эти их лорды, эти их проповедники, этот их… да Иуда, попади он туда, умер бы вторично, от зависти – они же живут с того, что торгуют друг дружкой, даже себе во вред. И они никуда не исчезнут от того, что туда придем мы. Нам придется что-то с этим делать. Хейлз, который не хочет присягать Мерею, потому что не любит нарушать слово – еще на что-то годится.
– Ну, нам он не годится ни на что. Потому что на нашу сторону он не встанет, – а что еще нас может интересовать? Сэра Кристофера куда-то не туда понесло… – Ни при каких обстоятельствах, я думаю.
– В хорошем хозяйстве и противнику можно найти применение…
Да, конечно, он же забыл. Сэр Кристофер, хоть и числится в службе первого министра, но в политике, как и многие рыцари в первом поколении, держит руку адмиралтейства. А представления адмиралтейства о государственном устройстве… прекрасно работают на уровне флота. Это все, что можно о них сказать.
А в обычной жизни, особенно в политике, нельзя полагаться на то, что другой – особенно враг – будет играть по правилам добровольно.
Хейлз вовсе не знает, не признает никаких правил, а догадаться, что именно он сочтет выгодой – затруднительно. К одной цели можно идти разными путями, некоторые передвигаются весьма окольными – а надежда и опора регентши так и вовсе… зигзагом.
И моя обязанность – не допустить, чтобы этот зигзаг прошелся по нам.
Когда гость ушел, Никки вытянулся в кресле и закрыл глаза. Проверять, готово ли все к дневному приему, Трогмортон не собирался – штат на то и штат, чтобы не нуждаться в присмотре. Нечего лезть под руку тем, кто занят делом.
Дома не понимают. Дома удивляются срывам, дурацким случайностям, пьянству, тому как быстро выгорают люди в поле. Не понимают, что континент – это не наши острова, где, конечно, все тоже очень не слава Богу, но есть какое-то подобие разумного порядка. И это не юг, где результаты работы все-таки видны и измеряются в милях дорог, пролетах мостов, портах, неумерших детях. А здесь ничего не меняется и, главное, никто ничего не хочет менять, а когда хочет – получается Франкония. Что тут можно сделать? Да ничего. Варить компот, не создавать лишних хлопот – и тащить свою часть груза.
Сегодняшние гости не относились ни к числу секретных, ни к числу приятных. К числу неприятных, впрочем, тоже. Джанджордано Орсини и Пьеро Санта Кроче приехали в Аурелию в свите посла – но принадлежали к семьям, признавшим власть Папы, только когда им приставили нож к горлу. Оба, однако, были приверженцами аурелианской короны, Орсини даже более ярым, чем позволял здравый смысл. Пригласить их к себе – безобидный способ завязать контакты с посольством, обозначить заинтересованность, не встревожив никого. Если Чезаре Корво захочет ответить, он пришлет кого-то понадежнее.
Нет, ничего неприятного в гостях не было, и все же Никки, думая о них, все время вспоминал дом и кое-какие тамошние обычаи. В частности, обращение с трофеями. Больше всего Орсини и Санта Кроче устроили бы его лично в виде чучел. Их можно было бы выставить в зимнем саду вместо вошедших в моду псевдоантичных статуй. Так у них в усадьбе стоял один из вождей кхоса, заохоченный прадедушкой, пока, кажется, дядя Питер не сообразил посчитаться генеалогией и не понял, что приходится трофею дальней родней. Пришлось похоронить.
В родстве с Орсини Трогмортон не состоял точно, а, будучи набит соломой, Джанджордано не потерял бы в красоте, зато сильно приобрел бы в разумности. Впрочем, для Трогмортона, как секретаря посольства, красота, увы, не имела значения, а отсутствие разумности было сугубым достоинством.
Гости опоздали – но умеренно, были разряжены как и вся свита – совершенно неумеренно, шумны, но в пределах терпимого, дружелюбны напоказ… в общем, гости как гости, чего от этих еще можно ожидать? Хороший фон, подходящие декорации. Некоторых красоток тщеславие заставляет выбирать себе в спутницы дурнушек, ну а посол Корво набрал в свиту пустоголовых красавчиков в количестве, достаточном для того, чтобы блистать своими качествами, даже не прилагая особых усилий. И не ему бояться соперников, среди своей свиты герцог Беневентский выделяется, как лебедь среди цесарок. Выделялся бы… если бы водились где-нибудь черные лебеди.
А разумные люди из его ближайшего окружения в этой стае попугаев не слишком заметны – если, конечно, не приглядываться.
С Джанджордано Орсини можно писать Святого Себастьяна. И лицом, и телом сия модель подошла бы любому художнику, а что до остального – фрески не разговаривают. Если молодой человек не перессорится окончательно с главой посольства, то, может быть, и украсит стену какой-нибудь капеллы в Роме. А если Папа Ромский и впрямь такой шутник, как о нем рассказывают, то украсит ровно после того, как перессорится. Тогда живописцу не придется додумывать, как именно вошли стрелы в тело.
– …но все-таки здесь хватает забавного. Вот, скажем, вчера мы с Джанджордано были свидетелями смешной сцены, – Санта Кроче, приятель Орсини, и погромче, и поживее спутника. Подвижный ум, но с первого взгляда видно – поверхностный. – Один… дворянин повздорил с другим, потому что тот, проходя мимо, задел его ножнами. Так они прямо на месте принялись выяснять отношения, представляете? А городская стража тоже глазела вместе с прочими зеваками. Под шумок у кого-то украли кошелек, ну, дальше было совсем весело… такой переполох! – судя по тону Пьеро, он искренне досадует на то, что не участвовал сам в переполохе.
– У вас, насколько я знаю, больше в моде стычки, чем поединки? – улыбается Никки.
– У нас в моде хорошо продуманные нападения, – это уже Орсини. То ли шутит, то ли нет. А держится, будто уже позирует. Избаловали восхвалениями…
Последнюю их кампанию против Папы трудно счесть хорошо продуманной.
– У нас тоже, – а вот это правда чистой воды, но все равно порой такое получается, хоть святых выноси. Особенно на севере.
Санта Кроче похож на юного сатира – светло-рыжий, со вздернутым носом, по щекам щедрая россыпь веснушек. Ромейская молодежь, как и аурелианская, редко стрижет волосы выше плеч, так что румяная физиономия окружена пышными кудрями. Выражение лица тоже под стать сатиру – уголки четко вырезанных полных губ невольно ползут вверх, когда Пьеро обдумывает очередную шутку.
– Я полагаю, – продолжает Никки, – что поединки вошли в Аурелии в такую моду, потому что покойный король… я не о предшественнике нынешнего, а об его отце, пытался их запретить.
– Хм… – Джанджордано пытается уложить у себя в голове это соображение: что на волю верховной власти можно плевать – он понимает, а вот чтоб делать назло… тоже понимает, но не так. Играть против правителя, даже воевать с ним… это естественно, но нарушать законы, в общем, по мелочи – дикость какая-то. Тяжкий труд размышлений отражается на слащаво-красивом лице. – Преоригинальнейшее наблюдение, блестящее, многоуважаемый… – небольшая пауза, Орсини соображает, как обращаться к почтенному хозяину, – сэр Николас.
Забавные все-таки люди. Обидеть боятся, понравиться хотят, а как правильно обращаться к альбийцу соответствующего положения, выяснить не озаботились. Спасибо хоть фамилию к обращению не приклеили, как бывает иногда.
– Видите ли, синьор Орсини, на вашем благословенном юге, как и на нашем теплом севере, правители большей частью не оспаривают право подданных устраиваться, как им удобно, во всех тех делах, которые не касаются прямо благополучия страны. – это преувеличение, но небольшое. – А на континенте королевская власть часто ведет себя подобно строгому школьному учителю. Неудивительно, что подданные порой отвечают ей… школярскими выходками и проказами.
– Вы так серьезны, синьоры, – смеется Санта Кроче. – Кстати, о школярских проказах. Здешние студенты университета такие выдумщики… говорят, то ли сегодня, то ли вчера трое захватили целый винный склад и бесплатно угощали красивых женщин… целую толпу. Вот это я понимаю!
Такого в сводке происшествий Никки не помнил. Неужто рыночная история так изменилась в пересказе – хотя, это Орлеан… студиозусы могли с утра услышать новости и воспылать духом соперничества.
– Мы слышали об этом по дороге, – уточняет Орсини. – Думаю, это все-таки преувеличение? Вам виднее, сэр Николас… хотя я хотел бы это видеть именно так, как нам рассказали. Это отличная шутка, дома ее оценят.
– Я знаю только, что на рассвете некие злоумышленники разогнали рыночную стражу на малом рынке, заняли ворота, и пропускали только милых дам по таксе – поцелуй с носа. Может быть, кто-то еще вдохновился примером.
– А как в Орлеане награждают за подобные подвиги? – Пьеро. Искренне так заинтересован в том, что спрашивает. А глаза внимательные… выясняет пределы осведомленности хозяина? Пожалуй, да. Ну что ж. Не очень ловко, зато цель достигнута.
Глаза у Санта Кроче слишком уж выразительные для его занятия. Слегка раскосые, ореховые с яркой прозеленью, и отражают любые движения души хозяина. Любопытство, интерес, недоумение, азарт… выражение меняется на каждый второй удар сердца. Хорошо господину Корво: бросишь беглый взгляд на физиономию Пьеро, и сразу понимаешь, что у него сей момент на уме. А посмотришь четверть часа подряд, так узнаешь, что из себя представляет весь Санта Кроче.
– Зависит от того, кто злоумышленники. Если студенты, то университет заплатит штраф и займется нарушителями сам. Если простолюдины, шутка может им дорого стать. Если дворяне – тоже заплатят штраф.
– Как это несправедливо, – смеется Пьеро. – Такое забавное дельце – и такое суровое наказание…
– Чего не отдашь за хорошую шутку.
– Ты не прав, друг мой, – щурится Орсини. – У нас случается платить куда дороже…
– Ну не за вино же…
– Всего лишь за слова.
– Некоторые слова, – угадывает Никки, – носят грустное название «государственная измена».
– Ну если считать изменой несколько куплетов или меткую эпиграмму… – иногда Джанджордано забывает, что позирует, и тогда застывшее, портретное выражение лица сменяется по-детски капризным, обиженным.
– То их автор может легко оказаться в положении, когда его единственной опорой является его же шея.
– Видимо, между севером и югом больше общего, чем кажется с юга. – Интересно, что на этот раз хотят выяснить дорогие гости. Уже третий камушек в огород собственного начальства. Но мелкий такой, можно счесть случайностью и не обращать внимания.
– Некоторые вещи стоит делать с открытыми глазами, – пожимает плечами Никки.
Гости быстро переглядываются, пытаются найтись с подходящим ответом – не выходит.
– А вот еще говорят, что в Лютеции какой-то горожанке было явление святых, – делится несвежей новостью Пьеро. – И святые пророчили неудачу в войне. Я так думаю, что не святые это были. Разве святые стали бы обращаться к какой-то нищенке, когда могут напрямую поведать свою волю Его Святейшеству?
– По-моему, – это определенно подкоп… – Святые на то и святые, что могут действовать, как полагают нужным, и не считаться с земными иерархиями, в том числе и церковными.
– Интересно, разделяет ли Его Величество Людовик эту точку зрения… – задумчиво произносит Орсини. – Неужели промедление связано с этим печальным и сомнительным событием?
А вот это уже совсем серьезно.
– Я могу гадать о мотивах святых угодников, но не рискну читать в сердце правящего короля.
– Терпеть не могу святых угодников, – отмахивается Санта Кроче. – Молитвы, посты – это все для монашек. То ли дело добрая война!
– Святой Георгий с вами согласился бы.
– Мы хотим воевать, – добавляет Пьеро. – Мы очень хотим порадовать святых угодников, как умеем. Поразив ересь как змея, в самое сердце. – Усердствует, пытается заполировать предыдущий вопрос.
