Текст книги "Стальное зеркало"
Автор книги: Анна Оуэн
Соавторы: Наталья Апраксина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 72 страниц)
Глава пятая,
в которой негоцианту является драматург, послу – влюбленные, королю – посол,
а генералу – черный всадник
1.
Орлеан – чертовски большой город, в котором чертовски трудно остаться незамеченным, если не прилагать к тому особых усилий. У студента юридического факультета орлеанского университета Кита Мерлина не было оснований прятаться.
Что удивительного в том, что означенный студент, с утра выслушавший две лекции и выдержавший коллоквиум, к полудню проголодался и зашел пообедать в университетскую харчевню? Решительно ничего. Сидит себе человек, восполняет затраченные на университетские штудии силы, а что один сидит, и вокруг студентов его факультета не видно – тоже обычное дело. То ли все остальные на лекции, а этот решил прогулять, то ли этому деньги из дома прислали, а остальные к последним числам месяца поиздержались и теперь не могут себе позволить приличный обед, перебиваются хлебом да луком. Всякое бывает…
Несколько удивительнее, что к мирно вкушавшему обед студенту без спросу подсел человек, на университетского совершенно не похожий. Сразу видно, из торговых, да не купец, а поменьше чином. Впрочем, и тут ничего необычного, учитывая, что студент Мерлин – юрист, а у торговой братии часто случаются вопросы к юристам.
И вышли они уже вместе, и пошли себе через мост на тот берег – тоже понятно: университет жмется в старом городе, а многие торговые конторы перебрались на ту сторону Луары, к новым пристаням поближе. Опять же, и земля там дешевле была не в пример. А почему через мост? А рядом же. Три больших квартала всего до моста. Так что же, спускаться к реке, лодку нанимать, деньги платить, да день еще ветреный, даром что конец весны… Да ну его. По мосту да по свежезамощенным улицам оно и быстрее, и спокойнее, и приятней – а по дороге и поговорить можно.
Небо над Орлеаном пронзительно-голубое, в такой цвет и лучший красильщик шелк не выкрасит, сколько ни смешивай корни пырея и щавеля с квасцами, не подберешь нужную пропорцию. Нет такого шелка на складах, и быть не может, да чтоб еще в высоте, вокруг самого солнца, парили птицы, чтоб от одного взгляда делалось ясно: если три кита взбрыкнут и решат похулиганить, перевернутся на спину, то падать в это небо придется очень долго.
– Стало быть, – уже в третий раз доносил одну и ту же мысль приказчик, – почтенный мэтр Готье просят не обижаться и войти в их положение…
Студент Мерлин кивнул. Что тут обижаться? Да у него и работа такая – входить в положение. И выходить. Туда и обратно. Что он приказчику и объяснил.
Обижаться он и впрямь не собирался – какие уж тут обиды, тут можно быть исключительно признательным. Человеку, который после месячной неумелой, хотя и весьма энергичной слежки решил перейти от неусыпного пригляда к делу и пригласил наблюдаемого побеседовать, можно сказать только «спасибо». Да и не обижаются на кролика, который решил сунуть голову в пасть удаву. Что же до необходимости войти в положение… нет уж, это положение безнадежно занято самим мэтром, и чтобы кто-то мог в него войти, сначала придется Готье из него выйти. И весьма интересно, как именно он это будет делать. Повторять сказочку, переданную приказчиком? Не настолько мэтр Эсташ Готье, почтенный торговец шелком, глуп.
Но замешан он, должно быть, в чем-то удивительно интересном. Ну посмотрел я на него давеча тухлым взглядом, пьян был. Говорили мне, что у мэтра Готье большие связи по обе стороны моря. И Альбой он интересуется, для своего товара, немножко неумеренно. А он всполошился, забегал, слежку за мной поставил – да часть этих «хвостов» еще и не его собственная, а у прочих торговых людей позаимствованная. Как прикажете понимать?
Уж явно не так, как объясняет приказчик с физиономией, похожей на блин – такая же плоская, блестящая, а вместо дырочек оспины. Потому что месяц напряженной слежки никак не оправдать необходимостью получить консультацию по какому-то сложному случаю. Выяснить все можно было куда раньше, куда проще. С орлеанскими торговцами Кит был знаком достаточно, чтобы судить о том, как они обычно делают дела.
Движение воздуха он почувствовал раньше, чем услышал крик, движение воздуха – а еще что-то поймал краем глаза – и толкнул-рванул-бросил бестолкового приказчика вперед, хватит расстояния – его счастье. Самому уже только лететь-падать-катиться, черт бы побрал отцов города, торговую честь, новый булыжник, булыжник особенно, потому что тяжелая телега, именно камнями и груженая, с хрустом, грохотом и каким-то всхлипом влетает в парапет… нет, не там, где они были бы, а там, куда наверняка толкнул бы их тот зеленщик с тележкой, что шел за ними. Тележку ему снесло, самого на мостовую опрокинуло – а овощи его, увы, отправились путем всея плоти, вот откуда и всхлип. Большая тыква была, хорошая. Камни с телеги сыплются с грохотом, а услышал не сразу – уши, наверное, заложило. Сейчас еще раз заложит, вон, возчики бегут и всех святых нехорошими словами поминают. Приказчик о мостовую все руки ободрал – и лицо тоже, но лицу это не повредит. Плохой, видно, приказчик. Негодный.
Извиняться, кланяться, при этом браниться на все от небес до адских глубин, включая несуразных горожан и вездесущих студентов, то есть, Кита с приказчиком – это весьма по-орлеански. Все это в пять глоток: и возчики, и грузчики. Торговец с тележкой спешно ретировался, точнее, тележка осталась, а зеленщика нет как нет. Ну, это и неважно. Приказчик-то тут, платок из рукава достал и кровь от физиономии оттирает, глаза дикие… падать нужно уметь, хоть на камень, хоть на мягкую травку. Или хозяев себе выбирать с умом. Или служить им как следует.
Но падать, видимо, здесь учат только хороших приказчиков и хороших зеленщиков.
Кит помогает приказчику подняться. И платье порвал, олух неловкий. И глаза такие, что кажется, он сейчас студента Мерлина за эту дыру сам на части разорвет, одежда-то недешевая… Тут приказчик смотрит на телегу и опять в лице меняется. Однако, понял, что легко отделался. Не совсем безнадежен, значит.
– Б-благодарю вас, – почти неслышно во всем этом гвалте говорит приказчик. – Оно так быстро…
– Орлеан. – улыбается Кит. – Скажите спасибо, что это здесь, а не в старом городе. Тут места много, а случись это в каком-нибудь проулке, нас бы размазало по стенам, и все.
Берет, однако, выпавшим камнем придавило, и выглядит он теперь так, будто в нем кошка котят родила. Ну, если мэтр Эсташ Готье хотел получить к себе в гости студента Мерлина в самом приличном его виде, ему не следовало таких раззяв нанимать, а теперь пусть не жалуется.
– Я в своей жизни, – сказал Кит приказчику, – входил в положение многих. Но на месте Елены Троянской оказался впервые. Пошли?
– Из вас, – придушенно смеется приказчик, – Елены-то не выйдет. Вам это… усы мешают, не даст вам Парис яблоко.
– Яблоко, – наставительно отвечает Кит, – Парис дал Афродите, богине любви и красоты. Усов у нее и вправду не было… хотя у нынешних гречанок это встречается. А у Афродиты только косоглазие. Далеко еще до вашей конторы?
– Нет, близко уже осталось… – расцарапанный орлеанец мелко дрожит плечами, все еще ощупывает лицо. Утешить его совершенно нечем: ссадин много, а то, что и до того красавчиком не был, едва ли утешение. И косоглазия, как у Афродиты, у него не появилось. – Вот сейчас еще немного и свернуть…
– Зато какая история будет, – находит слова утешения Кит. История и правда замечательная, сэр Николас по перегородкам бегать станет и вслух интересоваться, кто еще в ближайшее время намерен спятить в славном городе Орлеане.
«Вот этот лик, что тысячи судов гнал в дальний путь, что башни Илиона, безверхие, сжег некогда дотла!» Интересно, представляет ли себе мэтр Эсташ, что бы с ним произошло, если бы Кит замешкался?
Нужно отдать должное почтенному торговцу шелком. Он и на месте обнаружился – не поспешил удирать через крыши или черный ход, и принять гостя все же оказался готов. И даже без заминки. Кит оставил слугам на чистку мантию, сам поднялся на второй этаж. Добротное здание, не старше пяти лет, лестница под ногами не скрипит, ступеньки не качаются, на перила можно смело опираться и не ждать подвоха. Снизу склад с товаром, сверху лавка, обычное дело. Обставлено все небогато, не любят орлеанские негоцианты попусту тратиться, но добротно. Тяжелые двери, выскобленные досветла полы, на лесенке – полосатая дорожка, неплохая весьма. Внутренние стены выбелены – интересное дело, это хозяину так понравилось на полуострове? Побелено недавно, ни пятен, ни вытертых мест еще не видно. А холодно здесь зимой не будет, все щели зашпаклеваны, замазаны; ни единого сквознячка не чувствуется, и понятно, почему – рамы новые, двойные, на северный манер. Неплохо устроился мэтр Готье, солидно. Сразу видно: успешный в делах человек, новшествами, если они на пользу, не пренебрегает.
– Глубокоуважаемый мэтр Готье, – Кит опустился на указанный ему стул, такой же прочный и приятно сделанный, как и все в этом доме, – прежде чем мы начнем обсуждать условия найма, я хотел спросить вас – почему вы поскупились на еще одного человека? Почему не перекрыли мне и путь вперед? Это так легко было сделать.
Мэтр Готье смотрит на Кита, как на лягушку, оказавшуюся в горшке с жарким. Почтенные аурелианские негоцианты лягушками не питаются, это про них сказки сочиняют. Лягушек – и жаб, и ворон, и вообще все, что шевелится и состоит хоть на малую часть из мяса, – едят крестьяне, беднота. С голодухи кого угодно смолотишь. А на лице торговца ни малейшего аппетита не наблюдается. Увы, ему совершенно очевидно, что к нему явился не призрак студента Мерлина, а вполне живой студент, впрочем, наверняка ему известно, как на самом деле зовут гостя.
– Я лично вам ничего не перекрывал, – пожимает плечами хозяин. – Примите мои извинения за неловкость.
– Ради наших будущих добрых отношений, я готов счесть его отсутствие случайностью, – улыбается Кит. На самом деле, он не так уж и шутит. Плохая работа почти всегда опасна.
– Очень вам признателен.
– А теперь, мэтр Готье, я вас слушаю. Вы хотели меня видеть, я пришел. Вы хотели меня нанять – меня интересуют подробности.
К подобному развитию событий негоциант оказался совершенно не готов. Руку под столом держит – видимо, нож уже достал. Драться собирается, что ли? Зачем бы ему, когда можно слуг позвать, слуги у него крепкие, навидался внизу. Те еще амбалы. Драться он готов, а вот вести беседу с неожиданно явившимся вовсе не призраком – нет. На призрака у него, наверное, святая вода припасена. А на живого – только клинок, на всякий случай прикрепленный снизу к столешнице, да последние остатки выдержки. А подвешенный язык удачливого торговца на сей раз подводит, ничего не сочиняется в ответ.
Пока негоциант думает, Кит разглядывает его кабинет. Ничего лишнего: широкий стол, конторка для писаря, стеллажи, на которых в безупречном порядке расставлены книги, три удобных стула со спинками и поручнями. Были бы обиты тканью, могли бы назваться креслами, но тут только вышитые подушки на сиденья подложены. Хорошо супруга Готье вышивает, мелкий крест – дело сложное, кропотливое. За спиной хозяина – деревянное распятие, старая работа, и очень хорошая. И ухаживают за деревом на совесть: промаслено и отполировано… а набожный торговец молчит, как будто его самого из дерева вырезали.
– Мэтр Готье, вы же знаете, мы не в пустыне. Мы в городе. Нас видели и слышали, ваш маленький маневр пронаблюдали. И если я окажусь таким дураком, что не выйду из этого дома, ваши неприятности на том только начнутся. Рассказывайте.
– Юрист, знающий альбийское право, мне действительно нужен, – мэтр с усмешкой кладет руку поверх пухлой конторской книги. Не нож, четки, которые он перебирает очень быстро и совершенно бесшумно. – Но с вами я, конечно, иметь дела не хочу. Вы хотите отступных? Назовите сумму.
– Мэтр Готье, вы можете мне объяснить, с кем вы разговариваете? У вас нет никаких причин не нанимать некоего Мерлина, доктора права. А тому, второму человеку, зачем ему ваши деньги?
– Допустим, некто Мерлин, доктор права, мне попросту не понравился. Беседует неучтиво, угрожает. Зачем мне такой юрист? А тому, второму, даже и деньги мои не нужны… Такому человеку трудно доверять, учитывая, что он и вовсе не аурелианец, – лицо у хозяина точно из дерева вырезанное. Из бука или из граба. Такие чаще встречаются в Толедо, у местных дворян. Вот что делает с орлеанскими купцами созерцание неучтивых юристов…
– Ему невозможно доверять, – кивнул Кит. Это самоубийцей нужно быть, чтобы доверять. Из тех, что выбирают особо странные и неаппетитные способы. – Но что прикажете делать мэтру Эсташу Готье, мэтру Франсуа Лешелю, престарелому мэтру Жану по прозвищу Гро из Лютеции, не менее престарелому мэтру Антуану Мишо – и всем прочим, чьи работники занимались этот месяц таким странным делом?
– Все эти почтенные негоцианты возместят вам убыток, – щурится Готье. Глаза прозрачные, взгляд этот гостю знаком: такой бывает, когда долгий страх выгорает в пустоту, в безразличие ко всему, которое очень легко спутать с храбростью и бравадой. Кажется, он не собирался драться. Кажется, он надеялся, что я его убью. – Сколько вы хотите?
– Я хочу не сколько. Я хочу что.
– Чего изволите? – трудясь над этим лицом резчик, наверное, не один нож затупил, а стараний почти и не видно. Губы еще обрисовал, а брови, скулы, веки едва наметил. Только над носом поработал, вырезал весьма достойно. Крупный такой нос с горбинкой, герцог Ангулемский позавидует.
– Наймите меня, – улыбается Кит. – Вы без хорошего юриста пропадете.
– С таким юристом как вы, мы еще быстрее пропадем.
– Мэтр Готье… Я действительно интересовался вами и вашими связями с Левантом. Я заинтересовался вами еще больше, когда выяснил, что старшина кожевенного цеха, которого внезапно озадачили возможным большим заказом на овчину, отправился за советом не к коллегам или подчиненным, а к вам. Но вы, раз уж следили за мной, должны себе представлять, сколько у меня сейчас дел. Я уже два месяца не помню, когда я последний раз спал, – это неправда, помнит. И следит. Есть нужно дважды в день. Спать – не реже, чем раз в два дня. Если этого не делать, ни от какой телеги не увернешься. – Вы сами заинтересовались мной, сами начали работу, сами поставили за мной слежку, задействовав всех вокруг, сами писали обо мне своим людям, – попал. Писал мэтр Эсташ и что-то очень интересное ему там ответили. – Сами испугались, сами решили меня тихо убить и сами провалили такое, в общем и целом, элементарное дело. Вы принесли секретарю посольства себя и все свои связи на блюде – и только потому, что вам не понравилось то, что нес с пьяных глаз какой-то альбийский студент. Вам и вашим друзьям жизненно необходим хороший юрист, чтобы вы не попадали на каждом шагу в такие истории.
– Мне до сих пор не писали, – устало вздыхает хозяин, – что вы попросту мелкий вымогатель.
– Имя мне легион… – согласно кивает Кит.
– Никто не согласится пустить вас к нашим делам. Это вы должны понимать. Об истории во Флиссингене осведомлены все, вами названные, и еще многие.
Вот, значит, что ему рассказали… наверное, нарочно рассказали, чтобы подумал, испугался и не стал связываться. А вышло наоборот.
– Мэтр Готье, я не думал, что вы столь низкого мнения о нашем первом министре. – Да, дорогой мэтр. Вы просто еще не поняли. Вы имеете дело не со мной, даже не с второй ипостасью меня.
– Знаете, что будет, если бык решит согрешить с лягушкой? Лопнет она, сэр Кристофер, – пальцы правой руки на время перестают отщелкивать костяшки четок. – Я перед вами виноват, и я в качестве отступного попрошу вас принять сведения, которые вы едва ли узнаете от кого-то еще, пока не станет слишком поздно. А вот дела делать у меня с вами не получится, и у альбийского министра со скромными негоциантами Аурелии – тем более. Мы лопнем, а быку никакого удовольствия.
Обратился. По имени. Проняло.
– Мэтр Эсташ… мелкой птице безопасней всего живется рядом с гнездом большого хищника. Он не охотится там, где выводит птенцов. А вам теперь хищнику быть либо соседями, либо добычей. – Пусть подумает и поймет.
Соседями. Не слугами, не орудием. Из вас нет смысла делать орудие, у нас слишком разные интересы, вы и правда лопнете, а мы потеряем полезных людей.
– Вы же наверняка знаете, что я ничего не решаю сам?
– Да, мэтр Эсташ. И не забудьте передать коллегам, что несчастный случай, произошедший с вами, тоже будет принят очень плохо.
– Я передам. А вы передайте… – хозяин осекается, криво усмехается, словно его прямо за столом паралич разбил. – Нет, не так. Я вам предлагаю состязание. Кто раньше предотвратит несчастье, которое вот-вот случится с ромейским послом.
Должен был догадаться. Все дороги ведут в Рому. Вот теперь сэра Николаса уже не разубедить, что с посольством неладно. И, возможно, его не нужно разубеждать.
– Я слушаю вас, мэтр Эсташ. Кто, зачем – и на что мы спорим?
– На ваш контракт. Кто и зачем… форы хотите. Я вам ее дам, конечно. Господин Хейлз по поручению людей короля Тидрека.
Вот они – сундуки! Вот они, вот они, вот они! Он договаривался с Равенной. Он искал, кому продать то, что сделал бы и бесплатно. И дорого, наверное, продал. А мы тут тычемся как тюлени, соображаем, что он будет делать с договором этим непробиваемым. А солдат-то не только у Аурелии взять можно. Ну, Хейлз, ну, зараза каледонская… ну здорово же как, а? А он же еще и самоучка, между прочим…
– Мэтр Эсташ, контракт вы уже выиграли… Вы уверены, что это люди Тидрека?
– Совершенно уверен. А еще я совершенно уверен, что вы это услышали от мэтра Уи с верфей.
– Этот достойный господин оказал мне неоценимую услугу.
– Что же до остального – мы обсудим ваше… явление и все прочее между собой. После того, как я смогу сказать своим уважаемым товарищам, что вы пришли ко мне, уже зная, что замыслил господин граф. И угрожали мне, говоря, что за недоносительство в таких случаях полагается смертная казнь и конфискация всего имущества. По законам Аурелии.
– Мэтр Эсташ, и здесь, и в Лондинуме достойным людям известно, что я – негодяй, не гнушающийся никакими средствами.
– Вот на это я и надеюсь.
– Вы можете быть в этом уверены.
И не стоит сомневаться в том, что на обратном пути совершенно ничего не случится. Телеги будут ехать куда положено, бочки со сходен не покатятся, мост не проломится, лошадь у встречного всадника не понесет… Мэтр Готье достаточно сообразителен, а выгоду чует за три лиги. Чужую. Свою – за все десять. Был бы другим, неудачливым, не умел бы держать нос по ветру – прогорел бы давным-давно. А подарок в знак добрых намерений он сделал щедрый, щедрее не бывает… и самое забавное, что сам прекрасно знает цену своему подарку. Как и положено удачливому купцу. Хорошо иметь дело с опытными людьми, еще бы они на чужое поле, на котором играть не умеют, не совались – и вообще придраться не к чему.
И теперь более или менее понятно, почему весь этот шум. Они пытались скрыть не какие-то свои действия. Они пытались скрыть сам факт своего существования. Это не родные острова, где такого рода тайный консорциум отделался бы серьезным штрафом за попытку создать себе необъявленные торговые преимущества. Это Аурелия. И внецеховая, внегильдейская структура нарушает закон просто сама по себе. Не положено. А уж политические инициативы… неважно, в чью пользу. Нынешний король – человек не злой и неглупый. Обвинение в государственной измене он на них не навесит, посовестится. Но разогнать разгонит. И каждому по отдельности ошейник наденет. Чтобы не смотрели выше своего положения.
А ведь наверняка эта братия пределами Аурелии не ограничивается… этакая многоглавая гидра, и орлеанская голова – далеко не единственная. Новости о гостях из Равенны они узнали очень быстро. Не только о самих гостях, тут большого ума не надо – проследить, кто там ходит к Хейлзу. О содержании беседы. Естественно, люди короля Тидрека спьяну в кабаке не болтали, зачем их послали в Орлеан. Значит, один из посланцев короля водит близкую дружбу с почтенными негоциантами. Неплохо так… многообещающе.
Но на это я давить пока не буду. Не понял мэтр Эсташ, что он мне сказал – и ладно. Может быть, сам догадается. Думает он быстро. В начале разговора умирать собирался, под конец принялся прикидывать, как он при моей помощи в своей лавочке порядок наводить будет. Это мне нравится. Это я приберу, во всех смыслах. Чингис-хану моему, что ли, подсунуть такого купца? Чтобы сначала испугался, что все – конец ему и его дому, а потом возмечтал Шелковый Путь оседлать?
Такой купец кому угодно пригодится. И мне – в первую очередь. Но с Трогмортоном придется делиться. Ну да ладно, на всех хватит.
2.
– Нас за это убить могут, – говорит Карлотта, глядя на ковер в посольских апартаментах. До ковра близко, дотянуться можно. – Обоих. Ну и пусть!
– Я им убью, – усмехается Жан. – Я им так убью…
Если никто никого не убьет, если будет просто огромный скандал, то это, пожалуй, счастье. Потому что влюбленный кавалер, навестивший фрейлину в ее покоях – это, спору нет, безобразие. За такое изгоняют вон из фрейлин и немедленно выдают замуж… если партия подходящая, конечно, и если опекуны не слишком суровы. Или соблазнителя убивают на дуэли родственники соблазненной, а ее саму срочно выдают замуж за другого, или отправляют в монастырь.
Опекун Карлотты Лезиньян-Корбье – Его Величество король, он на дуэли с Жаном драться не будет, невместно ему. Монастырь? Людовик не жаден, но расчетлив, никакому монастырю он подарок в виде приданого Карлотты не сделает, если не выйдет из себя. А вот замуж… с этого все и так началось, к этому идет, так что терять решительно нечего.
Посему безобразие продолжается. Уже не в апартаментах вдовствующей королевы Марии, а в куда более вызывающем месте. Господь свидетель, Карлотта не любительница подобных забав!.. Ничего тут нет смешного, стыдно и неприлично, такие вещи не терпят посторонних глаз – но ведь некоторым, пока попросту в нос не ткнешь… они же не понимают! Не хотят.
Придумал все это, как ни удивительно, Жан. У него, по его словам, сам собой завелся знакомый в ромском посольстве – хмурый, выцветший пожилой человек, лет сорока. По виду – явный простолюдин, но Жан объяснил, что у ромеев вообще не разберешь, кто из них бывший лавочник, а у кого предки еще при ромской республике золотое кольцо носили. И вот этого знакомого Жан и попросил посодействовать. Объяснил, что влюблен во фрейлину королевы, а встречаться негде. Опасное дело, хоть Жан и не уточнил, что за королева и кто фрейлина, но жанов знакомец, видно, и впрямь хороших кровей оказался, несмотря на внешность – чуть-чуть подумал и согласился.
А что б ему и не согласиться, когда в посольстве – тишь да гладь: все, кроме дежурной прислуги, отбыли смотреть устроенный Его Величеством парад. Известно, когда должны вернуться: часа через три после полудня, да еще на дорогу сколько-то, на разные обстоятельства. Так что часть времени Жан с Карлоттой потратили весьма приятным образом, а когда солнце переползло на западную сторону и колокол пробил трижды, пришлось покинуть уютную комнату ромейского доброжелателя и крадучись пробираться в другую. Три поворота по коридорам, через две приемные. Все пусто, нет никого.
Как их не заметили уже рядом с целью – удивительное дело, невероятное везение. Благодарение строителям дворца, из ниши за пузатым шкафом можно было наблюдать, что творится в полузале, из которой вела дверь в апартаменты герцога Беневентского – и оставаться незамеченными.
Ромейский военный, торчавший там, не слишком-то утруждал себя охраной: то компот попивал и печеньем хрустел, то в окошко глазел, потом вообще достал походный письменный прибор и принялся что-то царапать на листе бумаги с таким задумчивым видом, словно стихи сочинял. Посочинял-посочинял – и отлучился, вышел вон.
– Ох и влетит же ему, – хмуро сказал Жан. – Ладно, нам всем влетит, но ему хоть за дело. Пошли…
А вот в кабинете приятность как-то не задалась. Наверное, слишком уж он походил на владельца. Приехало посольство только в апреле – а вид у помещения такой, будто это бревно жило здесь годами. Даже кресла как-то вытянулись вверх. И вещи стоят в самых неожиданных местах, причем, незаметно так, словно сами там завелись. Ну вот что делает в углу ковра лампа на медном блюдечке?
Нехорошо здесь, неправильно. К счастью, и делать ничего не нужно, для скандала самого присутствия и позы будет достаточно… ну можно еще придать кабинету соответствующий вид, чтоб никому не скучно было. Пока сдвигали мебель, тихо-тихо, пока придумывали, что куда переставить, пока спорили о том, как что истолкуют, не заметили, как вся неловкость прошла и желание оправдать этот разгром появилось… и почти вовремя появилось. Вместе с шагами в коридоре.
Шаги услышали в последний момент: дверь толщиной в запястье Жана, не меньше. Можно даже помаленьку двигать мебель, переговариваться и посмеиваться, не опасаясь, что внутрь заглянут; заглядывать, конечно, не велено – но на шум в отсутствие хозяина ромей-гвардеец мог бы и всунуться внутрь: мало ли, воры или еще какой непорядок?
Но тут людей много, пятеро или шестеро, идут быстро, решительно, шумят много. Говорят по-толедски, громко, но не разберешь. Жан вдруг улыбнулся, встал, тихо-тихо к окну подошел и штору подвинул – так, чтобы свет прямо на них и бил столбом, а дальше не шел. Вернулся, подхватил ее…
– Не бойся…
Дверь распахнулась, резко.
А затем человек, стоявший на пороге, повернул голову назад и сказал:
– Мигель, ты слишком часто повторял, что у нас не посольство, а веселое заведение. Сбылось по слову твоему.
На чистейшем аурелианском, с мягким южным выговором, почти как у самой Карлотты в детстве, сказал.
Потом дверь так же громко хлопнула, отделяя часть хозяев от других, оставленных снаружи. До Жана потихоньку дошел смысл произнесенного, и он неспешно начал подниматься.
– Не надо! – пискнула Карлотта. Кому? Сама толком не знала – она еще полулежала на широкой кушетке, а вокруг вдруг сделалось людно, и дурацкое солнце глаза слепит, не разберешь, кто где…
Хотели же скандала, а выходит, кажется, смертоубийство.
– Прежде чем здесь будут сказаны все прочие слова, – герцог Беневентский остался бревно-бревном, говорил ровно, стоял прямо. – я хотел бы выяснить одну вещь. Грамоте аурелианских дворян, видимо, не учат. Но разговаривать вы умеете оба, я слышал. Как мне вас понимать?
Жан, видимо, и разговаривать разучился, вопреки ожиданиям ромского бревна. Двинулся вперед. Карлотта вскочила следом…
– Мигель, подержите этого героя… – И тут же саму девушку очень крепко взяли под руку, не сдвинешься с места. – Мадам, когда я говорю – подержите, я имею в виду только это. Не нужно волноваться.
Локоть отпускают, только на мгновение, на плечи… на плечи опускается плащ, укрывая ее до пяток, голова кружится, перед глазами – радужные пятна, и решительно ничего непонятно, а где-то там, за плечом герцога, почти бесшумная возня, удивленный выдох Жана, короткий смешок незабвенного любителя Аттилы, но кажется, кажется, ничего страшного…
А потом она обнаружила, что сидит в кресле. В… другой комнате. В посольской спальне, видимо, тут все тоже было неправильное, слегка не как у людей, все, кроме вечернего солнца, бьющегося в незашторенное окно. А он ее сюда, получается, принес. В спальню. На руках, как жениху и положено – только вот обстоятельства уж больно неподходящие, и толпа по ту сторону дверей думает совсем о другом… Ой, только не сейчас. Ну конечно… Приступ смеха вломился в нее как посол в тот кабинет – неудержимо и несвоевременно.
Ромейская нелюдь стоит перед ней, заложив руки за спину – и ни слова, ни звука. Статуя. Карлотта хохочет, пока от смеха не проступают слезы, не начинает першить в горле, потом замолкает. Слева под ребрами остро и резко болит. Плащ – хороший двуцветный плащ, черно-белый, не укрывает от взгляда, это нужно в три, в четыре слоя завернуться… но хорошо, что он есть, хотя всего-то шнуровки на платье распущены.
Ее жених… нет, не те песни и сказки она в детстве слушала, не то ей рассказывали. Вот Шарлотта как-то на ночь переводила всем каледонскую историю, как девушку-невесту черный конь под холмы хотел унести, а она от него бежала и вещи волшебные бросала по дороге. Не к послу нужно было лезть, а от посла удирать. Через лес и текучую воду.
Отошел, не смотрит. Сразу легче стало. За спиной что-то булькнуло, полилось. Вернулся, протянул невысокий полукубок-полукружку. Вино. Белое. Вкуса нет никакого.
– Мадам, вы можете мне объяснить, что произошло? – спросил жених.
Что? Что произошло? Твоя невеста передневала с Жаном де ла Валле в твоем собственном кабинете! Да где ж нам это сделать, чтобы ты понял? На коньке крыши в королевской башне?
Нет, зло думает Карлотта, не выйдет из тебя даже завалящего гунна, что уж там замахиваться на Аттилу. Гунн бы разозлился и повел себя как мужчина. А этот… это жадное мраморное существо и на человека-то непохоже. Господи, почему я не родилась нищей? Жан бы на мне и без приданого женился, а тут… пропади оно пропадом, это приданое!
– Мадам, сколько я знаю, я не делал вам зла. Вы меня не любите, я вас тоже – но это не беда, мы вряд ли будем часто встречаться. И в мои намерения не входило мешать вам жить, как вы пожелаете. Почему вы решили, что имеете право играть моей честью и моим делом? А если вам так противен этот брак – почему вы мне ничего не сказали?
– Вы меня спрашивали? Меня хоть кто-нибудь спрашивал? – вскакивает Карлотта, сжимает кулаки. Нет, ну какая же сволочь! Она же еще и виноватой получается!
Кто ее спрашивал, кто – король сказал, что она выйдет замуж за господина герцога Беневентского, все решено и не обсуждается… ее уже четвертый год обещают выдать замуж то за одного, то за другого. О браке сговариваются, потом расторгают соглашение, а Карлотте Лезиньян-Корбье остается только делать реверансы, целовать королю руку и благодарить! Покойный Людовик, которого все ненавидят, был куда добрее нынешнего – выслушав, что Карлотта думает о младшем брате герцога Ангулемского, не стал настаивать. А Его Величество… сказал «выйдешь», а с опекуном не спорят. С таким опекуном. И ведь господин коннетабль просил, сам Жан просил, да и не он один – нет, король не передумал, а этот… этот крокодил болотный что? Ухаживал, шуточки шутил, улыбался – он спрашивал? Она у него на глазах вела себя так, что королева Маргарита ее целый час стыдила, да половина зала заметила, а ему было все равно! Толедского капитана довела, из себя вон вывела, а он рядом стоял – и что? И ничего! А теперь еще и смеет спрашивать?!
