Текст книги "Спасти Золотого Дракона - 2,3,4 (СИ)"
Автор книги: Анастасия Енодина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 66 страниц)
Глава 38
Феронд снова взял себе несколько дней передышки. Ему не нравилось, что брат и сестра смотрели на него, как на врага, а Гринор – как на героя. Лучше бы было наоборот. Непривычное одиночество и пустоту в душе могла скрасить только Брава. Она осталась единственной, кто был с ним и с кем он мог хоть как-то поговорить. Мужчина не рассказывал ей толком ничего, чтобы не нагружать своими проблемами. К тому же он не был уверен, что она поверит и поймёт. Брава же совершенно не беспокоилась из-за распрей мужчины с Лайгоном. Феронд старался, чтобы это не отражалось на его отношении и общении с любимой, и этого ей было достаточно. Ему, впрочем, тоже. Потому что эта неизменность позволяла хотя бы по ночам лгать себе, что ничего не изменилось, что всё так, как и было прежде, и нет причин мучиться мыслями. И по ночам получалось не думать. Правда, днём все его мысли были лишь о брате и друиде. Он думал о них во время тренировок, прогулок, состязаний, трапез – постоянно думал. И понял, чего он боится больше всего сейчас: что маг отправится в горы и попадёт к недлам, а в Валинкаре об этом узнают слишком поздно.
Мужчина отправился искать брата и к удивлению своему нашёл его стреляющим из лука. Это было странно. Феронду казалось, что в прошлый раз к этому мага подвигло общение с Илрухом, пока тот лежал в лазарете. Но, видимо, какие-то другие причины, помимо этого, тоже были. Лайгон попадал в цели на удивление легко, но брат не мог определить: это благодаря меткости или магии.
– Стреляешь из лука? – миролюбиво начал он.
– Как видишь, – не очень дружелюбно отозвался Лайгон. – А ты снова суёшь свой длинный нос в мои дела?
Хотя Феронд пришёл не для того, чтобы ругаться и упрочнять неприязнь к себе, но упускать шанса вставить своё веское слово не стал.
– Тебе нужно сражаться на мечах, нужно стать сильным... – назидательно сказал он. – Лук – пустая трата времени. Лучник всегда слабее мечника...
– Я знаю, – буркнул маг.
– Ты знаешь об этом из книжек! – воскликнул Феронд. – Что тебе там написали? Что стрелять из лука – красиво, а всаживать стрелы во врагов – благородно? Не знаю, как там в других мирах, о которых ты грезишь, но в нашем существует один способ ведения боя – рукопашная. И тебе придётся научиться сражаться, если ты хочешь быть правителем!
Лайгон не хотел быть правителем ровно до этого момента. Не хотел бы и после, но ему представилось, что трон займёт его брат. Это означало бы всю жизнь терпеть его издёвки и насмешки. Этого допускать не хотелось.
– Ты за этим пришёл? – прямо спросил маг, поворачиваясь лицом к брату и испепеляя его взглядом.
– Нет, – честно ответил Феронд.
– Тогда говори, что надо, и уходи. Или... – он хотел было начать угрожать, но заметил, что карие глаза смотрят на него почти жалобно.
И, хотя взглядом он не проникся, любопытство разожглось. Магу стало действительно интересно, что от него понадобилось брату, при том, что тот пытается казаться суровым, но так и не научился контролировать эмоции, которые так хорошо видны в его выразительных глазах. Или видны только ему, Лайгону, потому что это ещё одно свойство магических возможностей – читать эмоции по глазам.
Феронду предлагалось прямо сказать, что ему нужно. И, так как он всё равно понимал, что подходящего момента никогда не будет, то решил признаться.
– Лайгон... – Феронд осознавал, что после всего, что он сделал, брат его вряд ли послушает, но всё же попросил: – Не ходи в горы. Никогда больше не ходи в горы. Ни со мной, ни без меня.
Маг искренне рассмеялся и отвернулся от собеседника, намереваясь продолжить стрелять.
– Если я соберусь в горы – ты будешь последним, у кого я спрошу позволения! – фыркнул он.
– Послушай меня! – Феронд схватил мага за плечо и развернул к себе, замечая, что тот всё ещё смеётся. – Я не хотел тебя обижать!
– Серьёзно? – переспросил маг, пытаясь наигранно нахмурить брови, но не вышло.
– Да...– пробормотал Феронд, понимая, что только раззадорил брата, но попытался стоять на своём: – Я просто хочу, чтобы ты взялся за себя, стал сильным, ловким и независимым, – он заметил, что маг снова отвернулся, воспользовавшись тем, что больше его за плечо не держат и даже куда-то пошёл, желая отделаться от собеседника.
Феронд сжал кулаки. Нельзя срываться. Нужно просто заставить брата не ходить больше в горы. Туда ему одному нельзя, а что теперь он точно никого с собой не возьмёт, было очевидно. Мужчина догнал мага и встал перед ним, преграждая путь. Было уже не важно, заметит ли Лайгон тревогу, страх и раскаянье в его взгляде. Если маг сунется к недлам в одиночку, то Гринора он всё равно убить не сможет. Феронд схватил Лайгона за плечи, всматриваясь в полыхающие ненавистью глаза и тихо попросил:
– Пообещай мне...
Маг стряхнул с себя руки брата и прошипел в ответ:
– Не смей думать, что твои просьбы что-то значат для меня... теперь.
– Лайгон... – голос Феронда стал отчаянным, а глаза безумными. – Пообещай мне никогда не ходить в эти горы, и я больше ни о чём тебя не попрошу.
– Ты и так не попросишь, потому что знаешь, что ни одна твоя просьба не будет исполнена, даже если это будет в ущерб мне самому.
Феронд понял, что взывать к светлым чувствам бесполезно: он больше не вызывал у Лайгона ни одного из подобных. Поэтому мужчина справедливо решил, что больше терять нечего. Это было одним единственным плюсом в его безнадёжном положении: продолжать быть отвратительным негодяем.
Недолго думая, он схватил мага за руку и за одежду, и потянул вниз, подставляя ногу и поворачивая тело мага, который не ожидал подобного обращения с собой, особенно сейчас, когда он был ещё хромым. Феронд перекинул его через свою ногу, бросив на землю и присев рядом.
– Обещай мне, – повторил он свою просьбу.
Лайгон не удержался от стона. Нога болела сильно: не стоило тревожить её, пока она не до конца зажила. Маг с ненавистью посмотрел на брата, но к удивлению не заметил в его глазах азарта боя. И потому решил морально добить противника, всё ещё превосходящего его в силе:
– Я слаб и неподготовлен к дракам, – признался Лайгон. – У меня, если хочешь знать, до сих пор нога болит после падения. Тебе делает честь победить меня?
– Не делает, – ответил мужчина. – Мой поступок постыден. Я подумал, что, возможно, ты теперь поймёшь, насколько мне важно, чтобы ты пообещал мне не ходить в горы…
– Ты ненормальный! – отозвался маг, морщась от боли в ноге, которой попытался пошевелить. – С чего ты вообще взял, что я хочу в горы?
Феронд не смог ответить на этот вопрос. В принципе, Лайгон и в прошлый раз в горы второй поход предпринимать не собирался. Это была идея Гринора, который просто вынудил мага согласиться туда идти. Но теперь уже отступать было некуда. Зная Лайгона, после этого разговора он направится в горы, даже если до этого они были ему противны. Феронд надавил рукой на больную ногу мага, и тот, сдавленно застонав, попытался ударить противника по лицу. Феронд увернулся, но маг ударил другой рукой ему в ухо. Лайгон не собирался ничего никому обещать, и был готов подраться, насколько хватит сил и умений. Он пнул противника здоровой ногой в пах, решив, что это будет вполне справедливо по отношению к тому, кто нагло пользовался его ранением. Удар получился хороший, а главное, неожиданный для Феронда. На состязаниях ниже пояса не били. Воспользовавшись временным успехом, маг сел на земле и с размаху ударил в челюсть склонившего голову Феронда, который пытался прийти в себя. Это помогло ему повалить противника на землю. Маг поднялся на ноги, но было больно опираться на раненную потревоженную конечность. Он посмотрел на лежащего на земле брата и понял, что тот больше не нападёт. По крайней мере, не сейчас и не сегодня. К тому же Лайгон почувствовал, что он победил. Хотя бы морально. Магу всегда казалось проявлением высшей степени великодушия относиться по-доброму к поверженному противнику. Было в этом нечто возвышающее личность победителя. Не втаптывать в землю окончательно, не глумиться, а сделать какой-нибудь жест доброй воли. Поэтому Лайгон задержался взглядом на лице Феронда, который смотрел на него с каким-то непонятным выражением, и небрежно бросил:
– Я обещаю не ходить в эти горы, брат, – и, хоть последнее слово он практически выплюнул, от него не укрылось, что Феронд устало, но облегчённо прикрыл глаза.
Маг поковылял в сторону дворца, оставив брата одного. Следовало потерпеть боль, и попытаться самоизлечиться, потратив всю энергию на заживление раны.
Феронд ещё какое-то время лежал неподвижно, хотя боль уже утихла. Он прокручивал в голове события последних дней и понимал, что заслужил подобное отношение к себе. Он, собственно, к этому и стремился. Только не подозревал, что Эйдис будет настолько прав, говоря, что ему будет тяжелее, чем Лайгону. Маг, казалось, не расстраивался сильно. Он скорее приспосабливался, словно в нём было заложено всё это давно, и теперь он просто находил и узнавал в себе возможности ненавидеть, держать удар, не отчаиваться и по заслугам воздавать предавшим его, а не искать причины предательства. С одной стороны, для Феронда это было хорошо, но с другой… Он хорошо помнил слова Ореливия и его историю. И был уверен, что Лайгон начал или скоро начнёт познавать тайны магии. Как быстро это изменит его сознание? Сумеет ли он противостоять этому и как скоро перейдёт грань между тем, когда магия делает сильнее и мудрее и когда заставляет чувствовать себя лучшим и ненавидеть всех вокруг? Одного он уже ненавидел. Феронд вспомнил, как маг отвечал Ореливию, уверенный, что никогда не уподобится ему. Вспомнил, как сам он убеждал Лайгона, что всегда будет рядом. В принципе, не обманул. Он по-прежнему был рядом с братом, вот только теперь в качестве врага.
Он был готов взвыть от того, что происходит. Главное – не с кем было поделиться безумной, совершенно нереальной историей, которая произошла с ним. Всю боль и отчаянье он должен был пронести один, даже не зная, когда всё это закончится. Через сколько лет маг решит убить Гринора? И не решит ли сперва убить своего брата, который ведёт себя невыносимо? Запах багульника и свежести, неожиданно донёсшийся до мужчины, заставил его отвлечься от мысли. Странный, преследующий его, он был, пожалуй, единственным спутником во всех его невзгодах.
– Эйдис? – тихо прошептал Феронд. – Если это ты, то приди и поговори со мной… Я не могу так больше… Такое чувство, что всё то будущее, которое я пытаюсь не допустить, было дурным сном, и от него я сошёл с ума… и теперь будущее будет ещё хуже.
Но никто не ответил ему. Лёгкое прикосновение к щеке, перемещающееся выше, заставило опустить веки. Стоило сделать это, как мужчина провалился в сон. Хотя был ещё не вечер, и спать он точно не собирался.
Тем не менее, проспал он долго, даже не явившись на ужин. Сновидений не было. Мыслей не было. Запахов и образов тоже. Феронд просто провалился в небытие, причём довольно быстро, как ему показалось, был выведен из этого состояния голосом Лаивсены:
– Ты что, обезумел? – крикнула она практически ему в ухо, отчего мужчина вздрогнул и распахнул глаза.
– Я уснул… – попытался объяснить он.
– Да вижу я! – буркнула девушка и потянула его руку на себя, призывая подняться. – Нашёл, где спать! Тебя Брава ищет, ждёт… у меня спрашивала, где ты! А ты на лугу спать завалился!
– Извини… – растерянно ответил мужчина, поднимаясь с земли.
– О, ты ещё не забыл это слово? – усмехнулась сестра, тревожно глядя на припухшую челюсть Феронда.
– Считаешь меня… – она приложила палец к своим губам, и он не стал продолжать.
– Феронд, то, как ты обращаешься с Лайгоном – низко и подло. Ты можешь доказывать, что это не так, но и сам понимаешь, что я права. В любом случае, ты мне от этого братом быть не перестал.
– Вижу, – ответил Феронд. – Иначе бы не пошла на ночь глядя разыскивать меня, – ему теперь была дорога каждая мелочь, связывающая его с тем прошлым, когда всё было легко и просто, и потому он с чувством добавил: – Спасибо.
– Не благодари, – Лаивсена направилась в сторону дворца.
Мужчина плёлся следом, лениво и угрюмо. Сестра не пожелала разговаривать с ним. Убедилась, что он жив, и всё. Этого было достаточно, чтобы не беспокоиться за него. Феронд всё чаще стал ловить себя на мысли, что начинает понимать Лайгона. Начинает чувствовать то, что чувствовал он. Ощущение, что все вокруг ничего не понимают, а то, что понимают – то понимают неправильно. Он почувствовал одиночество. То самое, о котором говорил Лайгон. И самым страшным была возможность того, что однажды одиночество это перерастёт в то самое чувство отверженности, которое было у Ореливия. Феронд горько усмехнулся, подумав, что до Лайгона и Ореливия ему далеко. Это, конечно, радовало, но всё же он начинал понимать их. Лаивсена любила его, но весьма странно. Она шла впереди, и ей не хотелось узнать или хотя бы попытаться узнать, что происходит с ним. Неужели ни для кого не оказалось резким его изменение отношения к магу и поведения относительно него? Он ведь всегда заботился о нём. Столько лет опекал и помогал ему. Но никого не удивила столь резкая перемена. Никто не спросил его, почему он так поступает. Феронд бы не ответил, и, быть может, ему следовало радоваться такому безразличию. Но ему было обидно и больно. Он вспоминал того Лайгона, с которым попал в плен и который так любил заставлять его думать. Единственный во всём Валинкаре, кто вынуждал его оправдываться и находить хоть немного подходящие ответы на свои каверзные вопросы. Единственный, с кем вообще можно было поспорить о чём-то, будь то вопросы магии, физических тренировок, звёздного неба или любви. И этого единственного валинкарца, столь дорогого сердцу, у Феронда больше не было. И почему-то казалось, что не только у него. Того Лайгона вообще не было больше на свете.
У Феронда осталась только одна надежда. Только один лучик во всём том мраке, который постепенно сгущался вокруг него. Брава. Красивая, любящая, продолжающая восхищаться, словно ничего и не изменилось. Или она тоже не замечала перемен в нём? А если не замечала, то почему? От того, что не видела ничего, кроме его красоты, или же, наоборот, видела столь глубинную суть, что могла не заметить изменений, видя, что он остался прежним и только вынужден играть столь нелицеприятную роль?
Феронд пришёл к ней. В перепачканной помятой одежде и с заметно опухшей правой частью челюсти. Не стал приводить себя в порядок: он знал, что Брава рада видеть его в любом виде, и прийти к ней хотелось как можно скорее. Хотелось ласки, понимания, утешения. Хотелось спокойствия и уверенности. Хотелось просто избавиться от липкого мерзкого чувства одиночества, возникшего столь неожиданно в столь родном Валинкаре.
Брава впустила его в свои покои и тихо спросила:
– Где ты был?
– Уснул на лугу, – честно ответил он. – Сам не знаю, как так получилось…
– Всё хорошо? – обеспокоенно поинтересовалась она, так как карие глаза смотрели на неё, словно искали в ней спасение.
– Надеюсь, – кивнул он ей.
Девушка была в белоснежном коротком кружевном халатике, но мужчина совершенно не обратил внимания на её одежду, вернее, практически полное отсутствие таковой. Он просто хотел находиться рядом. Молча. От этой девушки он не хотел слышать вопросов, потому что это грозило неконтролируемым желанием рассказать ей всё. Разделить все свои опасения, тревоги и боль. Он не хотел этого. Может, от нежелания переваливать на Браву свои проблемы, а может из-за страха быть непонятым.
Брава решила, что раз всё хорошо, то и время терять не стоит. Феронд почувствовал, как тонкие пальцы расстёгивают пряжку на ремне его штанов. Только теперь он удосужился оценить соблазнительный внешний вид девушки и только теперь заметил, что взгляд её давно блуждает по его губам в ожидании, когда он догадается поцеловать её. Мужчина улыбнулся уголками губ – для сегодняшнего дня это подобие улыбки было максимум, на что он был способен, чтобы показаться жизнерадостным.
И всё же стоило отречься на время от своих проблем. Не на такое утешение он рассчитывал, но вариант страстной ночи его, в принципе, тоже устраивал. Феронд наклонился, целуя возлюбленную, и обхватил руками её бёдра, прижимая к себе.
Глава 39
Казалось, друид выжидал, когда Феронд останется один в своих покоях. А он как раз не хотел оставаться один. Он изо дня в день шатался по дворцу в поисках, кому можно чем-нибудь помочь. Он пытался помогать поварам, плотникам, ткачам – всем, кто попадался ему на глаза и не отказывался от предлагаемого участия. Впрочем, те, кто принимали помощь, смотрели на мужчину, как на безумца. Он продолжал посещать пиры и состязания, только вместо отдыха и общения с приятелями выбирал какое-нибудь не свойственное молодым валинкарцам занятие. Ему нравился такой способ отвлекаться. До этого он не представлял, как устроена кухня, так как никогда не заглядывал туда. Не знал, как собирают плоды и где охотятся на дичь. Понятия не имел, как работает ткацкий станок. И не догадывался, что в любом деле замешана магия. Совсем немного, но везде при помощи неё что-то упрощалось. Феронд от этого ощущал свою ущербность – в магии он был профаном. Но зато голова была забита новыми открытиями, и можно было не страдать. Он был молод, а в его возрасте валинкарцы к работе не привлекались, однако он находил весьма занятным всё, с чем ему приходилось иметь дело.
Под конец дня он отправлялся к Браве, поскольку стены собственной комнаты давили на него и заставляли мучительно продумывать дальнейшие действия. А какие могли быть дальнейшие действия? Если он встречался взглядом с зелёными глазами, то в них неизменно читалась ненависть. Сперва Феронду казалось, что к этому тёмному чувству примешивается обида и непонимание, но потом они сменились на насмешливость. Маг развивал свои способности. И пусть он не мог читать мысли, но по выразительным карим глазам было ясно – как бы то ни было победил он, Лайгон. Потому что Феронд сожалел о содеянном. Знал, что нельзя сожалеть, что так всё и должно быть, но поделать с собой ничего не мог. Внутри всё сжималось каждый раз, когда маг одаривал его своим презрительно-насмешливым взглядом. Мужчина начинал догадываться, что ему отомстят. Возможно, Лайгон действительно убьёт Гринора, вот только и Феронду достанется – в этом он теперь сомневался всё меньше и меньше.
А окружающие не замечали происходящих перемен в сыновьях Мэггона. И Феронду казалось даже, что это действительно незаметно со стороны. Трудно узреть, как магические силы растут в маге, если он не демонстрирует этого. Даже на тренировках Мэггона Лайгон делал вид, что верх его возможностей – светящийся шар, отбирающий все его силы на своё создание. Гринор тоже ничего не замечал и играл с огнём, не осознавая этого. Он продолжал подкалывать мага при случае, пользуясь тем, что Феронд больше не мешает ему высказываться о брате в нелестной форме. А Лайгон словно затаился. Он с высокомерной снисходительностью сносил все замечания и колкости в свой адрес. Казалось, что он завёл себе список обид и пополняет его с завидной педантичностью, а когда места в списке не останется, то зеленоглазый мужчина предъявит всем счёт. А пока его глаза просто то метали молнии, то светились лукавым опасным огоньком.
Но однажды Феронд всё-таки оказался в своих покоях один. Вообще-то, он не планировал заходить надолго. Лишь переодеться в свежую одежду и взять точильный камень. Но чей-то пристальный взгляд заставил его замереть и обернуться. Эйдис стоял, опираясь на свой посох, и смотрел на мужчину с сожалением. Возможно, внешне валинкарец не изменился, но друид по глазам видел, как много изменилось в его душе и сознании.
– Ты почти достиг цели, Феронд, – похвалил друид, но похвала его была не нужна мужчине.
– Что значит почти? – не понял он. – Лайгон презирает меня, разве не это цель?
– Это не цель, – ответил Эйдис. – Это средство достижения цели. Цель – смерть Гринора. Для меня – промежуточная, для тебя – основная.
– Больше от меня ничего не зависит, – буркнул Феронд.
– Ошибаешься, – вздохнул друид. – Ты должен не сорваться раньше времени. Лайгон становится сильнее и скоро он решит показать тебе, кто из вас главный. Тебе, а потом Гринору. Или наоборот. Но не бойся, он не настолько жесток, чтобы убить собственного брата.
Феронд вздохнул и уселся на край кровати. Ему казалось раньше, что задача, которую поставил перед ним Эйдис, невыполнима. А теперь он уже начал забывать, что раньше всё было иначе и могло бы быть и до сих пор. Самым паршивым было осознание, что магические силы Лайгона стали проявляться благодаря ему. То есть предательство Гринора и жизнь в плену у недлов не так потрясли мага, как предательство брата. От этого Феронд ощущал себя последней сволочью. И удивительным был тот факт, что никому было не интересно хотя бы попытаться разобраться в том, отчего он стал таким. Раньше его это радовало, поскольку он боялся подобных вопросов. Но теперь ему хотелось их услышать, хотя бы для того, чтобы понять, что он не всем безразличен. Услышать от кого угодно, кроме Бравы – ей он бы не смог врать.
– Скажи, Эйдис... – обратился мужчина к друиду. – То, что никто не удивлён моим поведением – твои происки?
– Нет, Феронд, – печально вздохнул тот. – Это происки валинкарской крови. Вам всем нет дела друг до друга. Вы пытаетесь сделать вид, что это не так. Совместные трапезы, состязания, обучение, передача знаний... Мэггон любил наблюдать за людьми, и он надеялся однажды создать общество, похожее на них. Но пока не вышло. Прости, но им всем действительно не заметна произошедшая с тобой перемена...
Мужчина сжал пальцами простыни. Ему ведь удалось вернуть себе привычное добродушное отношение к жителям Валинкара, несмотря на то, что в будущем, которое он пытался исправить, они были безжалостны к нему. А теперь друид заставлял его снова разочаровываться в них и чувствовать себя лишним.
– Почему ты пришёл? – строго спросил Феронд, поднимая мученический и одновременно злой взгляд на собеседника.
– Просто пришёл, – ответил друид, разглядывая свой незамысловатый посох. – Проведать. Я же не валинкарец – мне интересно поговорить с тобой о твоих проблемах и попытаться помочь...
Феронд отвёл взгляд и вздохнул, а когда снова посмотрел на Эйдиса, в глазах его была лишь бесконечная усталость.
– Тогда скажи мне правду, – попросил мужчина просто и спокойно, хотя смысл сказанного говорил о том, что он уличил собеседника во лжи.
– Ты о чём? – испытующе глянул на него Эйдис, словно не отрицая наличие лжи, а лишь проверяя, об одном и том же они думают или нет. – Я тебе, вроде как, не врал ни разу…
– Ты пришёл, потому что я позвал тебя, – выдал свою версию Феронд. – Тогда, лёжа на лугу, я звал тебя… И вот ты пришёл, верно?
Эйдис улыбнулся ему. Добродушно, покровительственно, по-отечески. И честно ответил:
– Да, Феронд, верно…
Мужчина попытался вспомнить подробности того момента, когда он звал друида, и принюхался. Запах свежей древесины исходил от Эйдиса. Теперь Феронд отлично видел, что посох его давно иссох и пахнуть древесиной не может. Это был запах самого друида. Но это было совсем не то, что он надеялся учуять, чтобы наконец, понять, что с ним периодически происходит. А Эйдис всё смотрел на него неотрывно и с каким-то любопытством.
– Но тот запах… багульника и воды… – пробормотал мужчина, не утруждая себя длинными формулировками. – Это ведь не твой запах… От тебя так никогда не пахло…
– Верно, – ответил друид, не пытаясь заставлять Феронда изъясняться точнее.
– Тогда почему он преследует меня? – прямо спросил мужчина, пытливо заглядывая в чёрные глаза.
Эйдис задумчиво потёр переносицу и лукаво улыбнулся сам себе, глядя в пол, после чего покачал головой и снова посмотрел на Феронда, объяснив:
– Я не могу ответить, потому что сам толком не знаю ответа на этот вопрос. И, поверь, мне тоже было бы интересно узнать это, не меньше, чем тебе. А, может, даже и больше.
Мужчина не стал размышлять, что же такое интересное есть, о чём друид не знает, но хочет узнать, и спросил, желая уточнить:
– То есть, это не ты?
– Да, – ответил Эйдис и не удержался от язвительного замечания: – Ты проницателен, как всегда.
– И не ты посылаешь его ко мне? – пропустив замечание мимо ушей, продолжил допытываться валинкарец.
– Не я, – терпеливо ответил друид.
– Но кто это? Или что? – спросил Феронд ещё более прямо. – Ты ведь знаешь? Я обращался к тебе, но тебя не было, а оно слышало. Оно передало тебе мои слова, так ведь?
– Да, – кивнул Эйдис и виновато признался: – Но я обещал, что не расскажу тебе ничего. Так что прости. Хочешь, я сделаю так, что этот запах больше не потревожит тебя?
– Да, – ответил Феронд, но тут же задумался, а действительно ли он желает избавиться от таинственного спутника, что всегда помогает не погрязнуть в своём отчаянье? Мужчина быстро понял, что не готов остаться абсолютно один и поспешно ответил: – То есть, нет. Не надо ничего менять. Он… безвреден?
– Да. Безвреден, бестелесен и весьма тактичен: не подсматривает, когда не следует, будь уверен.
Феронд растерянно почесал склонённую в задумчивости голову, убирая назад лезущие в лицо волосы. Взгляд его упал на тень друида. Бестелесный друид отбрасывал тень. Это было занятным, но сознание мужчины уцепилось за мысль «тень с палкой и в капюшоне». Он видел его, когда они с Лайгоном были у Элары. Но не это было главным. Лайгон видел его в прошлый раз. Тогда, когда не было ни малейшего смысла, с точки зрения Феронда, появляться. Ведь он не мог помнить друида, и его тень, даже увидь он её, ни о чём бы не сказала и не напомнила.
– Ты был тогда в комнате? – спросил он у тени друида. – В тот раз, когда я не помнил о тебе, и мы с Лайгоном сидели у матери…
– Да, – не стал отрицать Эйдис. – Пытался подать знаки с помощью Элары.
Феронд замер с приоткрытым ртом. Знаки? Он пытался подать какие-то знаки, и теперь мужчина судорожно пытался вспомнить тот разговор, чтобы угадать, что за знаки мог подать друид тогда. Вспоминая всё, что говорила Элара, он, кажется, нашёл ответ и решил уточнить, верно ли он догадался:
– Слова «не зарекайся» принадлежали тебе?
– Да… – подтвердил Эйдис. – Я хотел, чтобы Лайгон помнил этот разговор… Но в этот раз моих сил не хватило, я смог лишь появиться и то ненадолго. А это было важно. Он будет пытаться не отступать от своих слов, но однажды это станет для него истиной жизни. Он позабудет, почему не хотел любить, и у него появится для этого новая причина. Мне показалось, что если Элара намекнёт ему, что он не сможет прожить без любви, то где-то в его сознании будет сидеть этот червь сомнения, подсказывающий, что он может и должен чувствовать…
– Сомневаюсь, что это бы помогло… Он уже не различает, где заканчивается простая обида и где начинается жажда мести. И не думаю, что слова Элары запомнились бы ему.
– Да, моё появление в комнате тогда оказалось напрасным… – задумчиво пробормотал друид, и глянув в упор на собеседника, добавил: – По крайней мере для него…
– В смысле? – переспросил Феронд, хмурясь и подозрительно глядя в чёрные глаза. – То есть, относительно меня всё то же самое? «Не зарекайся», сказанное Эларой на мои слова, тоже должно мне о чём-то намекнуть? – друид кивнул, и Феронд потребовал уточнения: – Хочешь сказать, я не пронесу любовь к своей единственной через всю жизнь?
– Пронесёшь-пронесёшь… – успокоил друид, но получилось как-то не очень убедительно для валинкарца.
Он подумал, что пронести любовь можно не обязательно, живя счастливо. Если с возлюбленной что-то случится, он всё равно будет любить её, при этом оставаясь одиноким и несчастным.
– Я люблю Браву! – воскликнул Феронд. – И хочу знать, что будет с ней?
– С ней всё будет хорошо… – ответил друид, но мужчина почувствовал, что ему что-то недоговаривают.
– А со мной? – на всякий случай спросил он. – Я буду жив, ведь ты же говорил…
– Будешь ты жив, – вздохнул Эйдис, но Феронда его ответы не устраивали.
– И я буду жить с любимой? – продолжал выпытывать он.
Вопрос был задан не совсем правильно, но друид не собирался больше терзать Феронда сомнениями, тем более он видел, что душа его и так рвётся на части. Он ответил честно:
– Да, только не в этом мире и не с той, которую сейчас считаешь любимой… Именно на это я и пытался намекнуть…
– Я не верю тебе! – воскликнул Феронд, отворачиваясь от собеседника, поднимаясь на ноги и отходя к противоположной стене. – Ты заставил меня превратить Лайгона в монстра! Я помню, каким он был, каким мог быть… Теперь он не подпустит меня ни на шаг к своим истинным чувствам. Я не знаю, что у него на уме и что он выкинет в следующий раз. И он ненавидит меня… и имеет полное право ненавидеть… Я не могу продолжать это безумие…
Друид вздохнул. Он подошёл к мужчине, чтобы тот мог видеть его. Эйдис сожалел, что не может дотронуться до него, не может хотя бы ободряюще руку на плечо положить, чтобы он понял, насколько друид сопереживает ему. Единственное, что он мог, это снова попасть в поле зрение несчастного валинкарца и участливо заглянуть в печальные карие глаза. Друид тихо ответил:
– Тебе известно, что будет, если не довести начатое до конца. Феронд, я обещаю, что всё будет хорошо… Не сразу, возможно, даже через несколько десятилетий, но…
– Мне не нужны твои обещания! – Феронд не стал уходить или отворачиваться, наоборот, он смотрел прямо в чёрные глаза и из последних сил пытался втолковать этому друиду, что они избрали слишком опасный путь, и он винит в этом его. – Из-за тебя мир Лайгона разрушился, и разрушается сам Лайгон. Его больше нет, и его уничтожил я! По твоему совету! Теперь он стал замкнутым и озлобленным…
– Он и должен был стать таким, иначе он не убьёт Гринора, и история повторится! Я предупреждал, что будет больно.
Феронд помнил, вот только легче от этого не становилось. Тоска и уныние всё чаще охватывали его сердце, не говоря уже о том, что встречаться с ледяным взглядом светлых зелёных глаз было невыносимо. Единственное, что не давало утонуть в своих тревогах, это Брава. Ему казалось, что она будет с ним всегда. Несмотря ни на что, и даже если он расскажет ей о своих поступках, она сможет понять его. Как же паршиво было ощущать себя предателем, заставляя Лайгона проявлять все отрицательные черты своего характера. Он никогда не думал, что в душе этого приветливого улыбчивого юноши может скрываться столько злости. Не знал, что добрые зелёные глаза могут смотреть с таким холодом, от которого хотелось сбежать, лишь бы он не обжигал душу. Словно что-то потревожило донный лёд на дне реки, и теперь всё, что оседало где-то в глубинах души Лайгона, оказалось на поверхности, очерняя всё прекрасное, что все знали в нём прежде. Оставалось неясным: всё плохое, что было теперь в Лайгоне – это создано самим магом здесь и сейчас или же просто разбужено Ферондом, как могло быть разбужено любым другим фактором. Но оба эти варианта приводили мужчину в отчаянье.
