Текст книги "Пряди о Боре Законнике"

Автор книги: Александр Меньшов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 44 страниц)

4

Проснулся от холода. До утра ещё далеко, а огонь в очаге отчего-то погас. Потому-то бритые виски замёрзли и онемели. А с ними и кончики ушей.

Рядом, лёжа на спине, тихо посапывает Стояна. У неё очень горячее тело… Это даже удивительно. Я прижался к нему и слегка приобнял.

Какая же она хрупкая, маленькая… С каждым днём я всё больше ловлю себя на мысли, что не хочу ни отпускать от себя Стояну, ни куда-то уходить… А приходится. Как вот вчера, когда всё же меня дёрнуло пойти поохотиться на зайцев.

Чего, спрашивается, вдруг? Почему потянуло? Привычка? Может, увлечение? Сарн его знает!

Вдруг перед глазами встал старый образ кошки, поймавшей мышь. Она не торопилась есть свою добычу. Хозяйка дома пыталась выгнать животное вон, но кошка нервно огрызнулась. Её естество сейчас терзали иные чувства, нежели голод. Инстинкт… дикий, необузданный инстинкт. Желание сразиться с врагом. Получить свою порцию опьяняющего ража.

Вот так и со мной. Борьба, охота, сражения – этого не искоренить. Это тот дикий инстинкт, данный мне с рождения.

Рука осторожно поглаживала упругий животик Стояны. Стоило только это понять, как меня в который раз охватила странная оторопь.

Всё от того, что вдруг ясно осознаёшь – там жизнь… внутри Стояны… маленькая, но жизнь… А скоро она выберется наружу и… и…

Снова оторопь… страх… А как это быть отцом? В голове тут же рисуются стандартные картинки: суровый, но любящий папа и стайка шаловливых детишек. Они благоговейно слушают каждое слово, исходящее из его уст.

И всё? Не густо… Так как это быть отцом?

Меня вновь охватила оторопь. Аж пятки онемели.

Даже стыдно признаться – меня охватывал странный страх. А ещё я чётко понимал, что обратного пути нет.

Мои глаза уже привыкли к полумраку комнаты. Видны все её детали, привычные, знакомые… Стоило лишь прикрыть на мгновение глаза, как вдруг разума начинают касаться старые воспоминания. В них много запахов цветов… Мысленно возвращаюсь в прошлое. Тело охватывает ленивая истома.

Я повернул голову и долго разглядывал профиль жены. В сердце защемило… Это не боль, а какая-то нега, желания прижать к себе и никому не отдавать.

Далеко, где-то за стеной, разливается неясный гул. Это будит в душе неясную тревогу…

А чего я боюсь? Будущего? Какое оно?

Гадай – не гадай, а его не отвратить. Как не отвратить и того, что придётся уйти на Нордхейм. Это ведь всё одно придётся сделать, а чем дольше оттягиваю с сим делом, тем сильнее страх.

Я вылез из-под шкуры и опустил босые стопы на холодные доски. Надо бы развести огонёк, а то и околеть недолго.

Взгляд упал на пол, чистый, подметенный. Стояна старается, она уже давно вжилась в роль полноправной хозяйки нашего скромного быта. Над очагом на стене виднеется тёмное пятно копоти. Пожалуй, это единственное место во всём доме, где, можно считать, неприбранно.

Я сначала подлил масла в старый светильник и поджёг его с помощью зачарованной стрелы. Затем взялся и за очаг: смёл в сторону золу, разложил лучинки и запустил меж ними тонкий язычок пламени. Оно нехотя лизнуло дерево, а потом, словно распробовав на вкус, резво кинулось его пожирать.

Задымило. Густые белёсые струйки потянулись к отдушине в потолке.

Я набрал котелок воды и повесил его на железный крюк над огнём. При этом старался не шуметь. Пожалуй, ведь стоит заварить цветочного чая. Стояна проснётся, мы выпьем ароматного напитка… согреемся.

Тут мне вспоминается горячее тело жены, и неволей поправляю сам себя: «Я согреюсь».

Трудно оторвать взгляд от завораживающего танца языков пламени. Я, долго-долго молча, смотрю на огонь, а в голове ни одной мысли. Лишь пустота…

– Доброе утро! – послышался тихий голос Стояны.

Она полуобернулась и, сонно щурясь, глядела на меня.

– Уже собираешься? – несколько печальным голосом спросила она.

– Да просто сижу…

Стояна приподнялась на локте и, уже не глядя на меня, твёрдо сказала:

– Послезавтра ты уйдёшь… улетишь на свой Нордхейм. Не возражай, я это знаю. Оттуда ты вернёшься другим.

– Другим? Насколько другим? – отчего-то подумалось, что под сим словом подразумеваются внешние изменения.

Я даже не спрашивал, откуда Стояна знает, что я улечу послезавтра, если пока ещё даже сам не ведаю того. Порой её отдельные фразы, сказанные ни с того ни с сего, просто так, в ходе обычного разговора, сбывались. Сначала меня это удивляло, хотя вслух я ничего не говорил.

Она вновь сказал «другим». В этот раз мне послышалось «иным». И вот тут я похолодел. Смысл этого слова касался… души… сознания… разума…

Значит это предопределено… и неизбежно… Я отправлюсь на Нордхейм. Послезавтра… Ну что ж, надо наведаться к Ползунам и Сутулым. Поговорить с Торном… Дел у меня много.

Из пыльных уголков памяти вынырнула одна туманная личность… Как же её звали? Елизавета… Елизавета… Барышева… Точно, точно!

– Я Предсказательница, – демонстративно сообщила она мне тогда. – Великий Айденус тому свидетель.

Это было в Новограде. Я прогуливался по площади у Башни Великого Мага, где случайно натолкнулся на эту женщину.

– А ну-ка дай мне свою руку, – требовательно заявила Елизавета. – Твоё будущее очень туманно, так что не надейся, что Компас Покровителя укажет тебе верный путь. Ты играешь со своей судьбой. Как говорят гибберлинги: «Твоя Нить Пути ещё ткётся».

Её слова ввели меня в некий ступор. Даже не знал, как реагировать.

– Твой талант понадобится всем: и людям, и эльфам, и даже гибберлингам, – уверенно заявила Предсказательница. – Все они тебя попросят о чём-то важном. И если ты всё выполнишь, то узнаешь своё прошлое…

«Попросят» – и они действительно просили. А я делал… помогал… и вместе с тем с каждым шагом все больше запутывался в собственном прошлом.

Я налил чая и, молча, пригласил Стояну к себе. Мы встретились с ней глазами и сердце вновь защемило. Вдруг почувствовал себя каким-то предателем. Особенно после слов про мой уход на Нордхейм.

Стояна долго одевалась. А я глядел на неё, на изгибы тела, на то, как она заплетает волосы в толстую косу. Движения девушки ловкие, привычные.

– Что тебя тревожит? – вопрос застал меня врасплох.

Оказывается, я углубился в собственные мысли и не заметил, как Стояна уже сидела рядом со мной.

– Тревожит? С чего ты взяла?

Мы стали пить чай. Вода уже успела приостыть, отчего напиток, теперь, казался не таким уж и вкусным.

– Пока я с тобой, то ничего не боюсь, – глотая невесть откуда-то накативший ком, проговорил жене.

Стояна замерла, уставившись в пол. У меня было ощущение, что она хочет сказать нечто… нечто важное… но боится… Она долго-долго рассеяно дула на чай.

Наверное, – думалось мне, – она просто опасается сказать это вслух, как будто её слова тут же мигом сбудутся. Как это бывало не раз, и не два…

– Я никогда тебя не спрашивал. Скажи… кто у нас будет: мальчик или девочка?

Стояна вздрогнула. Она нервно потёрла кисть руки и отчего поинтересовалась тем, где я сегодня собираюсь поработать.

– Сегодня не стану никому помогать, – сказал я Стояне. – Меня вчера звали на Седое озеро…Там надо было помочь… Но сегодня я хочу побыть с тобой.

Говорил, как оправдывался. Даже противно стало.

Девчушка чуть улыбнулась и встала. Она поправила косу и утиной походкой направилась к корзинам.

– Тебе сейчас надо бы побыть одному, – решительным тоном сообщила девчушка, не оборачиваясь ко мне. Но я всё же услышал в её голосе тоненькие «колокольчики» тревоги. – Разобраться… во всём. Я вижу, как ты в последнее время измучился… Не возражай! Это так!

– Но… но…

– Одному! – решительно повторила Стояна. Она обернулась и пристально посмотрела в глаза.

Такого ей ещё не приходилось видеть. Бор боялся. В его глазах отчетливо просматривался страх… Его каменное лицо, всегда выражающее уверенность и спокойствие, вдруг стало каким-то… детским, что ли. Как у напроказившего мальчугана. Секунда и он позовёт маму…

Я проглотил горечь и не смог сформулировать ни одной мысли.

Дышать было трудно. Как будто в груди спрятался огромнейший камень.

Что со мной? О, боги, что происходит?

– Люди, да и все существа, даже если они любят друг друга, – продолжала говорить Стояна, – нехотя причиняют боль близким. Даже камни соприкасаясь – трутся, стирают части самих себя, части других камней. В результате они… мы становимся иными.

Её голос был мягким, успокаивающим. Как будто она понимала моё смятение.

– По-другому ведь нельзя? – осторожно спросил я, поднимая глаза.

– Нельзя, – Стояна замерла. – Когда в тебе живут… «разные люди»… надо найти меж ними… гармонию. А «война» лишь всё усугубит. Вот почему тебе стоит сейчас побыть одному.

Снова «комок». Неужели я какой-то изгой? Неужели никому не нужен? Неужели вверх над моим сознанием начинает брать «дракон»?

О, Тенсес! Дай мне сил… дай терпения…

– Ты меня гонишь? – сухо спросил я, облизывая губы.

– Отпускаю… Иди… не медли…

Некоторое время мы молчали. Я сосредоточенно глядел на огонь, Стояна занялась домашними делами. Прошло около получаса, когда моё сознание, наконец, приняло решение последовать совету жены.

Улочки полусонного города встречали меня обыденно: одинаковые ряды круглых пузатых домиков, низ которых был окрашен так называемыми «варёными красками». В основном тут преобладали бордовые, коричневые да тёмно-синие цвета. Из специальных отверстий в чешуйчатых крышах неторопливо поднимаются сизые струи дыма. Вокруг каждого жилища скромный участочек земли, огороженный низкой каменной кладкой… Кстати, сей заборчик искони не присущ гибберлингскому народцу. Подобное новшество, скорее, дань времени, ведь жизнь в городках теперь начинала принимать новомодные тенденции. Общинный строй выходил на иной уровень. Появлялось нескрываемое собстничество.

На порогах домов кое-где виднелись хозяева, которые всенепременно здоровались с прохожими. Некоторые зазывали на чашку утреннего цветочного чая. Я шёл мимо, отвечая на приветствия, и вежливо отказываясь от приглашений.

Гибберлинги – существа открытые, разговорчивые. Встречаются, правда, отдельные типы, но они больше исключение, чем правило.

Сегодня стояло погожее утро. По лазоревому небу ползли серые облака.

Я вышел на неширокую, но ровную Моховую улицу. Она шла с юга на север, круто поднимаясь вверх и заканчиваясь земляной площадкой на Малой горке, с которой открывался вид на далёкое Седое озеро.

Мысли были пустыми. Мне просто именно сейчас не хотелось ни о чем ни думать, ни гадать, ни даже рассуждать. Лишь идти по вот этому домашнему уютному городку.

Надо признаться самому себе, что я действительно принял гибберлингский уклад жизни. Единственное, чего не хватало – такой же открытости, как у них. Всю эту зиму я старательно выдавливал из себя сверра. Работал в лавках и Великом Холле, помогал рыбакам, охотникам и даже мастеровым, участвовал в общинных делах. При этом ни разу не взялся за меч.

Казалось бы – могу, если захочу. Но… но я давно убедился, что в жизни всегда есть место для неких «но».

Вот и Малая горка. Ровная утоптанная площадка размером саженей пятьдесят на пятьдесят. Отсюда прекрасный вид.

Я сел на старую колоду, предварительно струсив рыхлый снег. Втянул носом морозную свежесть сегодняшнего утра, и долго-долго вот так сидел, глядя вдаль и думая обо всём сразу: о будущем нелёгком походе на Нордхейм; о рождении ребёнка; о том, что надо бы всё-таки вернуться к Голубому озеру, и восстановить хижину… Неплохо было бы попробовать заняться бортничеством. Коли дело пойдёт, то и хорошо! А ещё… и ещё…

Мыслей было так много, что они стали мне казаться бесконечной цепью. Вот только чем дальше эта цепь тянулась, тем реальнее становились ситуация.

Ну, какой из меня бортник? Какой мастеровой? Бор, да не смеши ты людей! Это как волка сделать дворовым псом.

А с другой стороны – в чём ты видишь своё будущее? Не забывай, что у тебя жена, а скоро родится ребёнок! Тебе о них надо думать. Плюнуть на собственное тщеславие, на эгоизм. Стереть все острые углы…

Но ведь тот «камень», о котором говорила Стояна, всё одно остаётся «камнем». Сути не изменить, даже сотри ты хоть сотню его острых уголков.

Ну, вот и всё. Цепь рассуждений оборвалась. Я забрался в тупик… Впервые или нет, но мне действительно было не ясно, что же теперь делать.

Ноги сами собой встали. Я тяжело дышал, как будто после долгого бега.

Что делать? Что теперь делать? – вопрос бился головой о глухую стену. И я пошел, куда глаза глядят.

Брёл и глядел по сторонам, а сам толком не соображал, куда податься. Разве что напиться?

Только подумал, глядь, а ноги сами уже подходили к Великому Холлу. На пороге виднелась знакомая фигура Торна Заики. Как собутыльник он в принципе не плох, но вот согласится ли?

Вахтмейстер заметил меня и дружественно кивнул головой. Мы перекинулись парой слов, и я предложил Заике пропустить по кружечке.

Вошли в здание, сели за стол. Мимо прошмыгнули девчонки Плаксы, которым Торн тут же приказал принести пива.

– Т-ты сегодня с-с-с… сам на-а себя не п-п-похож.

Я криво усмехнулся.

– Что ты знаешь о Нордхейме?

– Д-д-дальний остров. Лет-теть до него д-д-долго.

– И всё?

Торн достал кисет с табаком и стал набивать трубку. Второй раз вижу его за подобным занятием.

– С-с-сходи лучше к П-п-ползунам. Они т-т-тебе порасскажут.

– А что говорят у вас?

Торн изобразил недоумение:

– У к-к-кого это «у-у-у вас»?

Принесли пива. Я сделал большущий глоток и крякнул от удовольствия. Торн же слегка пригубил из своей кружки и затянулся куревом. В воздухе растёкся сладковатый запах каких-то трав.

– На-а дальних ху-у-уторах ходят б-б… былички… всякие… В городе их п-п-пересказывают на свой ма-а-анер.

Мне пока было не понятно, о чём именно говорит Торн. Он снова отпил пива, пустил пару клубов дыма, а лишь потом продолжил:

– Норд-д-дхейм – это ледяной а-ад. Веришь?

– Верю. Но всё одно мне надо туда отправиться.

– Ну да… ну да… Фрод-д-ди говорил… Там какое-то ва-а-ажное дело. Н-е-е повезло тебе.

– Отчего?

– Никто не-е хочет идти, а тебя заставляют.

– А если я сам того желаю?

– Не-е верю.

Мы осушили по кружке. Нам тут же обновили, а мы уже успели прочувствовать силу хмеля.

– По-о-очему?

– Что «почему»?

– Почему т-ты туда хочешь ид-д-д…идти?

– Может… может оттого, что это важно?

– Важно? – Торн недовольно хмыкнул. – Ну… Ф-ф-фродди может убедить.

Вахтмейстер хмыкнул и сменил тему:

– Ты ведь во-оевал? И я воевал. Думаю, что н-н-н… нам есть, что д-д-друг д-д-другу рассказать. Тебя когда-нибудь ра-а-анили?

– Было. А что?

– Меня тоже. Т-тяжело только один раз… на-а Паучьем склоне. Лежишь на-а земле… кровь истекает… И знаешь, вд-д-друг пропадает желание жить. С кажд-д… каждой каплей приходит бе-е-зразличие. У тебя т-такое было?

– Было, – кивнул я, вспоминая Сверра. Вернее его последний бой с имперскими тварями.

Вот Торн сейчас говорит, а я вспоминаю свои чувства, когда лежал на холодном берегу Ингоса. Точно так же: безразличие, усталость… неважность происходящего.

Мы с Торном осушили кружки, и вновь заказали ещё. Плаксы живо принесли.

– Странно, когда в-в-вдруг осознаёшь всю т-т-тщеность происходящего. Важное становится неважным.

– Ты прямо читаешь мои мысли, – заметил я.

– Мои братья п-п-погибли на Святой Зе-емле…

– Я знаю.

– Знаешь? А скажи: за что?

Я пожал плечами.

– Вот… А-а-а ты говоришь «важно». В этой жизни ни-и-ичего нет важного, кроме самой жизни. Вот у-у-у тебя, Бор, семья. Скоро родится ре-е-ебёнок… Это важно Остальное – ерунда… Когда я лежала на-а земле истекая к-к-к… кровью…на Па-а-учьем склоне… Когда рядом ви-и-идел тела своих б-б-братьев…

Торн вдруг замолчал, уставившись в пол. Из его короткой трубки потянулись густые клубы дыма.

Почему мы заговорили о важности наших действий? Почему не стали обсуждать рыбалку? Способы лови, скажем, омуля? Охоту?

А никто не скажет. Никто ведь не ответит… Только я сам могу определить степень важности происходящего. Только через собственное восприятие мира… И ничто не изменит его… ничто… и никто…

Вахтмейстер долго молчал, глядя пустыми глазами вдаль, и при этом осушая кружку за кружкой.

Я же вдруг «пришёл в себя», неожиданно понимая, что тоже молча сижу в Холле и выпиваю. Сосредоточить взгляд было очень трудно. Вот так именно бывает, вроде ум ещё ясный, рассуждаешь здраво, а тело… подлое тело совсем не хочет тебя слушаться.

«Провал» в мыслях меня испугал. Не понятно, где было моё сознание?

Напротив по-прежнему сидел уже осоловевший Торн Заика, на столе виднелось с десяток пустых кружек, и ещё миски с недоеденной «кислой рыбой».

Зачем же я так наклюкался? Когда успел? Ведь только вот сидел на колоде. Неужели я слишком трезво глядел на вещи? И уставший мозг не выдержал, потребовал выпивки.

Торн тоже был не в лучшей форме. Он допил очередную кружку и кому-то махнул, чтобы принесли ещё.

– Ну мы с тобой дали, – я попытался улыбнуться.

Гибберлинг облизал свои толстые губы. И вдруг прямо спросил:

– Всё-таки п-п-пойдёшь на Нордхейм?

– А куда деваться?

– Н-да! Смельчак…

Глаза Торна заблестели. И этот блеск был очень неприятным, холодным, как у мертвеца. Вахтмейстер вдруг перестал заикаться.

– Это остров самых потаённых твоих страхов, – без шуток сказал он. Ноздри гибберлинга расширились, словно у хищника в азарте охоты. – Ведь не секрет, что у каждого они свои собственные. Большинство боится одиночества, или глупой смерти… просто смерти… Я, например, непонимания. Ни чудовищ… ни темноты, в которой те скрываются… А непонимания. Когда тебя осуждают… Ты ведь не раз ходил по нашему рынку. А в прочем, и на иных бывал, ведь так? Там одно и тоже: стоят болтуны, да перемывают кости своим знакомым, соседям… остальным о ком слышали, либо знали. Я уверен, – Торн наклонился ближе, – что и меня так же само…

– А есть за что? – серьёзно спросил я, пытаясь сосредоточить взгляд.

– Конечно… как не быть! Сделал не так, сказал не то – да мало ли за что ещё.

– И ты этого боишься?

Торн потупил взгляд и с силой сжал кулаки.

– Я тебе это сказал, как товарищу.

– Понимаю… и ценю.

– Нордхейм жуткий остров, – вздохнул Торн. – Страшный. Мы, гибберлинги, не ходим туда. Никто не ходит. Все в душе боятся встретить там собственные страхи. А мало того – не справиться с ними. Кто его знает, что на Нордхейме обитает. Может истина? А?

Мне все эти россказни показались жутко надуманным. И ещё глупыми, как и признание страха непонимания.

Это надо же: бывают такие странные ребята.

Хотя, мы все странные. Чего тут скрывать.

– Мне сегодня сон привиделся… необычный, – заплетающимся языком, проговорил я гибберлингу, видно желая тоже поделиться с ним чем-то сокровенным.

Сон действительно имел место. Отчего-то утром он подзабылся. А вот сейчас ни с того, ни с сего выплыл из глубин памяти.

Торн попытался изобразить внимание.

– Покойники. Много-много покойников… Северские… Берест, Велес… их батя, – начал я перечислять тех, кого вспомнил. – Пискля… Чаруша… да много ещё кто. А напротив них сидели другие: староста Боромиль, с зуреньского бортничьего хутора в Светолесье… его веселушка жена… и Мила Огонькова из Вертышского острога… и ещё Рута… Рута… Рута… Гм!

Тут со стороны бы показалось, что я просто поперхнулся. Но предательские слёзы выдали волнение. Благо пьяный Торн уставился пустыми глазами в стол.

Взгляд Снеговой был осуждающим. Она сурово взирала на меня, сложив свои тонкие руки на коленях.

– Все они сидели за громадным столом. Пили, ели… о чём-то болтали… А я хотел к ним, но тут кто-то встал… кажется это была Рута… не помню… Нет, то и верно была Рута! Она преградила мне путь, указывая назад на дверь…

Я поднял полупустую кружку и одним махом осушил её до самого дна. Торн подпёр свою тяжёлую голову рукой и всё ещё пытался удержать свой разум на границе бытия. Веки упорно старались закрыть его мутные глаза, но вахтмейстер тряхнул башкой и стукнул кулаком по столу.

– Ч-что там д-д-дальше? – он изобразил на своей смешной рожице сосредоточенность, но вышло нечто несуразное.

– Рута указала мне на дверь и выгнала вон. Вот так-то!.. Как думаешь: мне ещё рано?

– Рано? – Торн, кажется, потерял суть моего рассказа.

– Умирать… Наверное, не пришло ещё моё время. А?

Гибберлинг пожал плечами и тут же сполз на пол.

Я хмыкнул и попытался встать. Ноги, будто чужие, совершенно не хотели слушаться. Мне с большим трудом удалось добраться до выхода. А там едва не споткнулся и не покатился кубарем со ступеней. Вовремя ухватился за сеть, что висела вдоль стены.

Несмотря на позднее время, было очень светло. И лишь чуть погодя я сообразил, что дело в сполохах. Всё небо охватили огромные ярко-зелёные живые спирали. Они, будто чудовищные змеи, ползали по звездному небосклону, перемигиваясь друг с другом.

За всё время моего пребывания тут на Новой Земле, мне не доводилось видеть такого. И если судить по удивлённым мордочкам остальных гибберлингов – то и им тоже. Они цокали языками, перешептывались друг с другом и глядели ввысь, испуганно прижимаясь друг к другу.

– Драконы хотят вернуться, – услышал я голос одного из седых старцев. – Ей-ей, хотят…

Завораживающий ритмичный танец жёлто-зелёных сполохов усиливал свой темп. Это было настолько пронзительно, особенно в звенящей тишине северной ночи, что я застыл, будто каменное изваяние, не в силах оторвать своего взгляда от неба. Казалось, будто сполохи хотят забрать меня к себе. Что я вот-вот взлечу, словно пушинка и растворюсь в них.

А потом был голос…