Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 43 страниц)

Тем не менее удивление его не перешло в испуг, и, словно в произошедшем не было ничего сверхъестественного, он ответил:

– Весьма благодарен, госпожа гусыня, я чувствую себя неплохо.

И он снова закрыл глаза, не спросив ее: "А как чувствуете себя вы?" – хотя этого требовала простая вежливость.

Однако гусыня, помолчав немного и заметив, что он начал похрапывать, заговорила снова.

– Не спите, метр Пьер, – сказала она. – Мне нужно о многом побеседовать с вами, и, уверяю вас, это в ваших интересах.

– Ну-ну! – отозвался Пьер. – Ладно, только не будьте слишком болтливы, поскольку я страшно хочу спать.

– Так вот, метр Пьер, вам, конечно, уже известно, что я гусыня.

– Черт возьми! – воскликнул метр Пьер. – Я вижу, что вы гусыня! Надо быть гусыней, чтобы оторвать меня от крепкого сна, когда вам нечего сообщить мне что-нибудь более интересное.

– Погодите, метр Пьер. Я ведь не только гусыня, я еще и фея!

– О-о! – произнес метр Пьер, слышавший о феях в свои детские годы, когда бедная мать баюкала его при помощи сказок, укачивая на своих коленях.

– Да, я фея, – продолжала гусыня, – и каждое яйцо, снесенное мной, дает тому, кто им владеет, возможность высказывать любые пожелания, предварительно разбив его. Однако я не могу снести больше пятнадцати яиц для одного и того же человека. Сейчас в моем гнезде их ровно столько; стало быть, вы можете считать себя счастливейшим из смертных, поскольку я даю вам в дар эти пятнадцать яиц и вы можете начать загадывать свои желания немедленно.

Едва гусыня кончила говорить, метр Пьер забыл о своей охоте ко сну и, прогнав лень, вскочил на ноги, кинулся искать гнездо, нашел его, сосчитал находившиеся там яйца и убедился, что насчет их количества гусыня его не обманула.

– Ну что, – спросила гусыня, которая следовала за Пьером, переваливаясь с ноги на ногу, – я не солгала?

– Пока все без обмана, – ответил он. – Однако нет ничего удивительного в том, что вы снесли пятнадцать яиц. Вот если бы они обладали способностью, о которой вы говорите, то это было бы чудом.

– А вы попробуйте! – предложила гусыня.

Пьер живо взял из гнезда одно из яиц и уже собрался было бросить его на землю.

– Погодите, погодите, метр Пьер! – промолвила гусыня. – Прежде надо загадать желание, иначе вы разобьете яйцо без всякой пользы.

– Хорошо! Ну, и что же мне пожелать? – задумчиво спросил Пьер.

– Послушайте моего совета, – ответила гусыня, – пожелайте стать птицей; это очень приятно, уверяю вас.

– Ах да, честное слово, это так! – сказал Пьер. – Вы мне напомнили, что много раз, наблюдая, как пролетают на высоте облаков журавли, гуси и даже ласточки, я мечтал сделаться птицей; итак, я хочу быть птицей!

С этими словами он бросил яйцо на мостовой камень, и оно разбилось.

И тотчас же его башмаки отлетели куда-то далеко в сторону, шляпа покачалась минуту в воздухе и исчезла, а сам он от встряски повалился на спину.

Однако он тотчас же поднялся, посмотрелся в ближайший ручей и понял, что превратился в огромного журавля.

В этом новом обличье Пьер чувствовал себя очень неловко; он не осмеливался сделать и шага на своих слишком высоких ногах, его длинный клюв без конца щелкал и одновременно из него вырывались крики ужаса.

– О Боже мой! Боже мой! – вскричал Пьер, ибо у него сохранилась способность говорить. – Мне этого не перенести! Я не хочу больше быть птицей – я желаю быть, как и прежде, Пьером!

В ту же минуту он снова стал человеком, как и пожелал. Он огляделся вокруг, увидел в десяти шагах от себя свои башмаки, в двадцати – свою шляпу, надел шляпу на голову, башмаки – на ноги, потом откашлялся, сплюнул, покрутил руками, изображая ветряную мельницу, чтобы убедиться, что вновь стал самим собой, и, проделав все иные действия, свойственные именно человеку, а не прочим животным, стал успокаиваться.

– Уф! – вздохнул он. – Это была западня!

– Ошибаетесь, – возразила гусыня. – Это никоим образом не была западня; просто вы так торопились высказать свое желание, что не успели уточнить его как следует. Дух, которому было поручено исполнить его, слышал, как вы говорили о журавле, и решил, что вы помышляете лишь о том, чтобы стать журавлем, и услужил вам, как ему казалось, в соответствии с вашими предпочтениями.

– Я не только не хочу быть журавлем, – воскликнул Пьер, – но не хочу становиться никакой другой птицей! Да у меня до сих пор еще все болит! Я слышу, как у меня кости трещат! Нет! Нет! Я хочу быть важным человеком, например солдатом. О да! Солдатом или офицером, как те, что не так давно, с неделю назад, прошли через нашу деревню.

И, взяв второе яйцо, он со всего маху ударил им о камень.

Яйцо разбилось вдребезги, и при этом послышался такой грохот, как если бы дала залп целая батарея пушек.

Этот шум, и без того ужасный, с каждой минутой становился все сильнее и сильнее.

То в самом деле был грохот канонады.

Пьер, в мундире офицера, находился в самом центре какого-то великого сражения, а точнее, состоял в войске, которое осаждало город и штурмом прорывало его оборону; пули свистели у его ушей, вокруг него падали и, ударившись о землю, отскакивали пушечные ядра, взрывы гранат взметали землю у него под ногами, и его кидало то вправо, то влево, то подбрасывало на месте, в зависимости от того, где падали пущенные из города и угрожавшие Пьеру снаряды – сбоку от него или у его ног.

Хотя одежда на Пьере была военная, храбрости в нем не было ни капли.

– О! – вскричал он. – До чего же страшное ремесло у военных, и как бы я хотел оказаться подальше от всего этого!

В ту минуту, когда он высказал это пожелание, ядро разбило вдребезги верх его шлема, а его самого опрокинуло навзничь.

Пьер счел себя убитым и некоторое время лежал неподвижно, но, не слыша больше никакого грохота, решился наконец поднять голову и осмотреться. Оказалось, что он лежит на соломе посреди двора своей фермы, а старая гусыня, гогочущая рядом с ним, смотрит на него с явным удивлением.

Пьер сделал над собой усилие и сел. Он вытер пот, струившийся по его лбу, и облизал губы, поскольку во рту у него пересохло от пороховой гари, от дыма, а больше всего – от страха.

В это время он заметил в саду своего соседа дерево, усыпанное яблоками.

– О! – сказал он. – Что за счастье было бы вдруг оказаться на верхушке этой яблони, держа в руках полную шапку яблок!

И, не посоветовавшись на этот раз с гусыней, он схватил еще одно яйцо и разбил его.

В ту же секунду он оказался на самой верхней ветке дерева, держа в руках полную шапку яблок.

Но бедному Пьеру не хватило времени насладиться своей добычей: в двадцати шагах от него появился взбешенный хозяин фруктового сада, вооруженный огромной жердью, которой он нанес страшные побои несчастному воришке, после чего тот, не теряя времени, пожелал оказаться у себя дома, что и было немедленно исполнено.

– Что это ты так крутишь телом и дергаешь плечами? – спросила гусыня.

Но Пьер, не отвечая на этот вопрос, произнес:

– Пойдем со мной, мне надо тебе кое-что сказать.

Они вместе вошли в главную залу дома и провели там немалое время, основательно размышляя и споря о том, что же лучше всего было бы делать дальше.

– Прекрасная мысль! – внезапно воскликнул Пьер.

– Какая? – поинтересовалась гусыня.

– Я хочу пожелать, – сказал Пьер, взяв в руки яйцо, – иметь кучу денег; и на этот раз, право же, мне кажется, мы будем счастливы.

Не успел он договорить, как яйцо было разбито, а крышка ларя, где обычно хранили хлеб, приподнялась, подталкиваемая снизу грудой серебряных монет.

Пьер подбежал к ларю, откинул крышку на стену и, то и дело испуская восторженные вопли, принялся разглядывать содержащиеся в нем сокровища.

Гусыня же взобралась на стул и, вытянув шею, тоже стала смотреть на содержимое ларя.

Так они и простояли до конца дня, предаваясь созерцанию этого богатства.

А когда наступил вечер, Пьер взял самый большой замок, какой только смог отыскать, и навесил его на дверь дома, ибо он начал бояться воров, чего с ним никогда не случалось прежде!

Около полуночи он рухнул в постель, пытаясь уснуть, а гусыня тем временем стала прохаживаться взад-вперед у ларя с деньгами, как часовой у Французского банка. В два часа ночи, видя, что сон к нему не идет, Пьер подошел к окну и оставался в этом положении до рассвета, считая звезды.

Хотя Пьер, как вам легко было заметить, не отличался большим умом, он, тем не менее, начал сознавать, что крайне глупо тратить счастье, которое ему привалило, на то, чтобы по собственному хотению превращаться в птицу, становиться солдатом или поедать яблоки. Последнее его желание казалось ему менее неразумным, чем прочие. Однако, с тех самых пор как оно исполнилось, он сразу же стал испытывать страшное беспокойство по поводу своего добра.

И потому, когда гусыня, стоявшая на часах у двери, подошла к окну, он сказал ей:

– Должен признаться, госпожа гусыня, что, по-моему, все до сих пор сделанное нами или, вернее, мною – крайне глупо. Не знаете ли вы какого-нибудь иного средства быть богатым – такого, чтобы кто-то другой охранял наши сокровища, а мы видели их только тогда, когда у нас появится надобность взять оттуда горсть золота или серебра?

Гусыня насмешливо взглянула на Пьера.

– А почему бы вам не стать королем? – спросила она. – Короли обычно только тем и занимаются, что тратят свои деньги, поскольку у короля есть министр финансов, чтобы отвечать за его богатства, и солдаты, чтобы охранять их.

– Ах ты черт! – воскликнул Пьер. – А я об этом и не подумал! И вправду, стану-ка я королем, и сию же минуту!

И, тотчас же схватив одно из яиц, которые каким-то чудом всегда в нужный момент оказывались у него под рукой, он бросил его на порог двери.

В одно мгновение все кругом переменилось и Пьер оказался сидящим на троне посреди огромной залы – в мантии с длинным шлейфом, с очень тяжелой короной на голове и с очень жестким присборенным воротником вокруг шеи.

Все стоявшие вокруг него люди склонились в глубоком поклоне.

Не зная, как отвечать на эти поклоны, Пьер поднялся и спросил, в каком часу будет подан завтрак.

Ему ответили, что завтрак его величеству будет подан в девять часов утра.

Между тем Пьер был страшно голоден; обычно, как мы уже говорили, он просыпался в восемь часов и, как правило, одновременно с глазами открывал и рот.

Поэтому он спросил, нельзя ли покамест выпить чашечку кофе или съесть кусочек сыра.

Однако ему тут же ответили, что кофе он уже пил, а что касается кусочка сыра, то это пища чересчур грубая для государя его уровня.

В эту минуту Пьер увидел свою гусыню; она поклонилась ему и спросила весьма насмешливым тоном, который Пьер замечал у нее и прежде:

– Ну, и как вы себя ощущаете, государь?

– А, что за невидаль! – отозвался Пьер. – Если ремесло короля состоит в том, чтобы исполнять прихоти других, а не свои собственные, если он не может поесть, когда голоден, и должен обедать с этим жестким воротником на шее, мешающим поднести ко рту ложку или вилку, то заявляю вам, госпожа гусыня, что я готов отречься от престола! Впрочем, поскольку погода стоит хорошая и солнце ярко светит, пойду-ка я, пожалуй, в сад и поваляюсь на травке.

Но, едва король Пьер успел произнести эти слова, как к нему подошел какой-то совершенно растерянный человек и сказал:

– Не делайте этого, государь, не подвергайте опасности вашу драгоценную жизнь!

– А почему, – поинтересовался Пьер, – валяясь на травке, я подвергаю опасности свою драгоценную жизнь?

– Да потому, что я раскрыл чудовищный заговор, направленный против вашего величества!

– Вы?

– Да, я.

– Стало быть, вы мой министр полиции?

– Ваше величество изволит смеяться; вы должны хорошо меня знать, ибо сами меня назначили!

– Черт возьми! – воскликнул Пьер. – Так, значит, меня хотят убить?

– Тридцать заговорщиков собрались сегодня ночью и поклялись самой страшной клятвой, что, если вы избежите пули, вам не избежать кинжала, а если вы все же избежите кинжала, то вам уж точно не избежать яда.

– Эй, госпожа гусыня, – обратился Пьер к своей пернатой советнице, – что вы обо всем этом скажете?

– Я скажу, – ответила гусыня, – что, по моему мнению, положение весьма серьезное, если только этот заговор не выдумка вашего начальника полиции.

– А зачем ему выдумывать подобную небылицу?

– Чтобы заставить вас поверить, будто вы не можете без него обойтись. Я знавала министров полиции, удерживавшихся на своем посту лишь при помощи заговоров, которые они придумывали каждую неделю; некоторым из них, благодаря такому наивному, на первый взгляд, способу, удавалось сохранять свое место министра в течение восьми или десяти лет.

– О-хо-хо! – воскликнул Пьер. – Посторонитесь-ка, моя милая.

– Зачем?

– Затем, что я хочу пройти.

– А куда вы направляетесь?

– Я собираюсь сию же минуту позавтракать куском окорока, лежа под солнцем на травке. А поскольку на кухне у меня висит на перекладине отличный окорок, а перед домом растет замечательная травка, я намерен попросту вернуться домой.

– Погодите, государь! – промолвила гусыня. – Отправляясь сегодня утром вместе с вами, я позаботилась взять с собой мои яйца; так что, если вы захотите перед своим возвращением домой добиваться исполнения какого-нибудь другого своего желания, удовлетворите свою прихоть, вместо того чтобы всего-навсего возвращаться к себе домой и грызть там окороковую кость – ведь это, в конечном счете, как мне кажется, довольно скудный завтрак.

– Клянусь душой, – ответил Пьер, – я больше не знаю, чего желать, и чувствую, что совершенно выдохся. Так где яйца?

– Под креслом вашего величества.

Пьер с большим трудом нагнулся, так как ему мешали его накрахмаленные одежды, и взял яйцо.

– В конечном счете, – произнес он, – я полагаю, что адмирал, командующий флотом, – самый независимый человек на свете, ибо он проводит всю свою жизнь в плаваниях по дальним морям, где его не могут донимать никаким надзором; к тому же, насколько я могу вспомнить, мундир у адмирала необычайно красив!

И поскольку Пьер никогда не задерживался с исполнением принятых им решений, яйцо, которое он держал в руке, было незамедлительно разбито, и король тотчас же превратился в семидесятилетнего адмирала с повязкой на глазу, тростью с клюкою и деревянной ногой; все эти неприятности возмещал великолепный костыль красного дерева.

– Ах, черт побери! – вскричал Пьер. – Я, разумеется, хотел стать адмиралом, но вовсе не адмиралом в отставке, одноглазым и одноногим, не говоря уж о том, что мне семьдесят лет и, следовательно, я могу с минуты на минуту умереть!

– Однако, – возразила гусыня, – позвольте мне заметить вашей милости, что двадцатилетних обычно не назначают адмиралами и что этого чина достигают только тогда, когда человек уже ни на что не годен, разве что сидеть у себя дома.

– Идите вы к дьяволу! – простонал Пьер. – Вы глупы, моя милая, и, опасаясь, что в этом жалком обличье со мной произойдет какое-то несчастье, я желаю сейчас же снова стать самим собой!

Едва высказав это пожелание, он оказался у себя на кухне, а его гусыня сидела на столе прямо перед ним.

Но вот чего гусыня никак не ожидала, так это охватившего его гнева. Пьер был в бешенстве: он схватил лежавший на столе нож и стал бегать за зловредной птицей, втянувшей его в цепь столь опасных приключений; однако гусыня не была расположена так легко расстаться с жизнью: она принялась бегать по кухне, крича еще громче, чем он, упрекая его в неблагодарности и напоминая ему о безмерных милостях, которыми она его осыпала и которыми непременно воспользовались бы двадцать других людей, коль скоро они имели бы здравый смысл, полностью отсутствовавший у него.

Короче говоря, она столь понятно объяснила Пьеру, что это он глупый гусь, а она существо разумное, что в конце концов он принялся бить себя по лбу кулаком и признал себя виновным во всем.

– Послушайте, друг мой, – сказала ему гусыня, – вам надо отправиться в путешествие, чтобы пополнить свое образование. Я часто видела, как вы читаете книги о путешествиях.

– В самом деле, – промолвил Пьер, – только такие книги доставляют мне удовольствие, а две из них в особенности никак не могут мне наскучить: про Робинзона и про Гулливера.

– Ну и прекрасно! – воскликнула гусыня. – Отчего бы вам самому не сделаться героем подобной книги?

– Э-е, это вовсе не плохая мысль! – отозвался Пьер. – Допустим, я стану новым Робинзоном Крузо и в моем распоряжении будет целый остров! Да, я это хочу! Хочу! Хочу! – в восторге закричал он.

И взяв очередное яйцо, он раздавил его ногой.

К несчастью, Пьер забыл уточнить, какого размера он желает иметь остров, и потому оказался сидящим на обычной скале, среди бушующих ветров и волн, а вокруг него с нестройными жалобными криками летали буревестники.

Подобно Робинзону, Пьер очутился на необитаемом острове.

Но что это был за остров, Господи! Скала площадью в шесть квадратных футов – ровно столько места, чтобы сказать, что он был на суше!

Но долго ли он будет на ней находиться? Волны, казалось, пришли в бешенство, оттого что Пьеру удалось укрыться от них, и стали накатываться на скалу и разбиваться в пену, словно они поклялись снова схватить его и затянуть в морские глубины.

– О, какой же я невезучий! – вскричал Пьер, дрожа от холода и испуга. – Как мне теперь вернуться домой? По правде говоря, я смог бы это сделать, лишь если бы у меня отросли хвост и плавники, но я ведь настолько боюсь воды, что, даже став рыбой, не отважился бы броситься в море.

Едва он успел закончить эту фразу, как неподалеку послышался хорошо знакомый ему гогот. Он повернулся в ту сторону, откуда доносились эти звуки, и увидел свою гусыню, спокойно покачивавшуюся на волнах.

– Э, дорогой мой Пьер! – обратилась к нему гусыня. – Ведь рыба-то рыбе рознь!

– И то правда, – согласился Пьер. – Ведь бывают летучие рыбы.

– Неужто надо было столько прочесть о путешествиях, чтобы узнать это, – с насмешливым видом продолжала гусыня, – а если уж прочитали, то что же не вспомнили о прочитанном в нужный момент?!

– Где яйца? – спросил Пьер.

– Справа от вас, в расщелине скалы.

– Ах ты черт! Знаете, их осталось не так уж много, моя милая.

– Вы вольны сохранить их и остаться на острове.

– Нет, право же, ни одному из них не найти лучшего применения, чем вытащить меня отсюда! Ладно, возьму-ка я вот это.

И Пьер разбил яйцо, пожелав стать летучей рыбой.

Он сразу же почувствовал, что его уши вытягиваются в непомерно длинные прозрачные плавники, ноги, истончаясь, слипаются друг с другом, а ступни, заняв, как говорят в балете, первую позицию, превращаются в великолепный хвост.

Одновременно какая-то непреодолимая сила столкнула его в воду.

В продолжение нескольких минут, забыв о страхе, который он за мгновение до этого испытывал перед водной стихией, Пьер с большим удовольствием носился по ее поверхности и уже начал находить в существовании летучей рыбы немало приятных сторон, как вдруг он увидел, что из глубины всплывает какое-то чудовище, раз в пятьдесят больше него, и, разинув пасть, явно намеревается его проглотить.

И тогда, столь же проворно, как незадолго до этого он кинулся в море и пустил в ход свои плавники, несчастный Пьер подпрыгнул в воздух и замахал своими крыльями, причем настолько успешно, что через мгновение очутился на высоте нескольких метров над волнами.

Но, едва он оказался там, поздравляя себя с этой двойственной натурой, на которую пал его выбор, и время от времени касаясь крыльями гребня волны, чтобы освежить их, откуда-то из-за облаков раздался пронзительный крик, заставивший его вздрогнуть; он обернулся посмотреть, что там такое в воздухе, и увидел белую точку, которая, разрастаясь с пугающей скоростью, приближалась к нему. Это был альбатрос – птица, очень любящая полакомиться летучими рыбами. Клюв ее был широко раскрыт, а когти выпущены: наш бедняга тут же почувствовал себя наполовину съеденным.

К счастью, страх сковал его, и, вместо того чтобы пустить в ход свои крылья и попытаться бежать, он сложил их (а вернее, они сложились сами) и стал сам так быстро падать в море, что, как ни велика была скорость его врага, успел уйти уже на пять или шесть футов в воду, прежде чем клюв альбатроса коснулся ее поверхности.

Однако, оказавшись снова в водной стихии и заработав плавниками, он сразу же увидел, что со дна моря поднимается то самое морское чудовище, от которого ему один раз уже удалось скрыться и которое на этот раз, плохо все рассчитав, захлопнуло свою пасть в двух или трех сантиметрах от его хвоста.

– Будь я проклят, если еще хоть несколько минут пробуду в воде или в воздухе! – вскричал Пьер. – Скорее, скорее на сушу! Хочу быть в ста шагах от моего дома!

Не успел он досказать свое пожелание, как очутился на проезжей дороге, проходившей возле его фермы, и упал на пороге своего дома, изнемогая от усталости.

Пьер поднялся и ударил ногой в дверь.

Дверь стремительно распахнулась, и Пьер увидел на кухне свою старую гусыню, чуть не упавшую от внезапно охватившего ее страха; и бедной птице в самом деле было чего испугаться, поскольку Пьер так спешил вернуться к себе домой, что его превращение в человека не успело осуществиться полностью, и, хотя во всем остальном его тело вновь стало человеческим, голова у него еще оставалась рыбьей, что придавало ему необычайно странный вид.

Это последнее приключение почти что излечило Пьера от страсти разбивать волшебные яйца гусыни. С неделю он провел довольно спокойно, греясь у камина или валяясь на травке, – словом, приходя в себя после треволнений своих превращений, а в особенности – путешествий.

Тем не менее, время от времени, когда он предавался смутным мечтаниям, на ум ему приходило вновь попытать счастье – для того лишь, чтобы увидеть, не окажутся ли его новые попытки более успешными, чем прежние. И про себя, не трогая яиц, он высказывал пожелания одно причудливее другого, касавшиеся того, о чем у него не было ни малейшего представления. Как все праздные люди, он грезил о всякого рода несбыточных делах, но поспешим сказать, что, верный своей лени, он никогда не привносил в свои замыслы никакого намерения трудиться.

Однако, поскольку Пьер не мог больше, как прежде, целыми днями спать, он с утра до вечера бродил по ферме, сопровождаемый старой гусыней, которая шла за ним вразвалку, изливая на него целые потоки глупостей, как это обычно и делают старые гусыни; и в конце концов Пьеру до такой степени надоело бродить по ферме и слушать болтовню гусыни, что он решил разбить еще одно яйцо.

Но что пожелать? Он не знал, кем бы ему хотелось быть, но ни за что на свете не согласился бы снова стать тем, кем уже побывал.

Он не хотел быть ни птицей на высоких ногах, ни солдатом, рискующим быть убитым в любую минуту; не хотел жить в постоянном беспокойстве, охраняя свои деньги; не хотел становиться королем, не имеющим права есть, когда ему этого хочется, и более скованным в своих шелковых одеждах, чем странствующий рыцарь в своих железных доспехах; не хотел быть изувеченным в сражениях адмиралом – одноглазым, хромым и опирающимся на костыль; не хотел слышать о скале среди бушующих волн, нагло присвоившей себе название острова; не хотел быть летучей рыбой, преследуемой акулами в воде и альбатросами в воздухе. Нет! Нет! Ему нужно было спокойное место, прочное положение, занимая которое, можно вдоволь пить, вдоволь есть и ничего не делать!

А найти такое было трудно.

И вот как-то раз, когда он был занят подобными поисками и бродил, погруженный в глубочайшие раздумья, рядом с ним послышалось какое-то хрюканье, показавшееся ему исполненным ликования. Эти звуки доносились из находившегося у него за спиной свиного хлева.

Пьер подошел, приподнялся на цыпочках и заглянул в просвет, тянувшийся между стеной и кровлей; и ему открылось зрелище самой соблазнительной лени и такого полного счастья, какое только можно вкушать в этом мире!

Олицетворением подобного рода счастья была заплывшая жиром свинья: она лежала полузакрыв глаза, на свежей соломе и шевелила ушами и хвостом ровно столько, сколько нужно было, чтобы отпугивать мух.

– Ах, черт возьми! – воскликнул Пьер. – Как же я до сих пор не подумал о таком?! Вот, говоря по правде, по-настоящему счастливое существо, или же я в этом совсем не разбираюсь! У нее сколько угодно пищи, и при этом ей не надо трудиться, чтобы добыть ее. Она спит сколько хочет; подвижность ее ушей и хвоста позволяет ей отгонять мух даже не просыпаясь. Где яйцо? Скорее, скорее!

Как известно, в подобных случаях Пьеру достаточно было протянуть руку, и яйца всегда оказывались рядом.

Он взял одно из них и разбил его.

И тотчас же он оказался растянувшимся на свежей соломе, а прямо перед его рылом стояло корыто, полное отрубей.

Будет справедливо сказать, что на этот раз первым чувством, испытанным Пьером после своего превращения, стало полное блаженство. Он с наслаждением потянулся под благотворными лучами солнца, с бесконечным удовольствием съел несколько превосходных яблок, упавших с соседнего дерева, а затем впал в то восхитительное дремотное состояние, какое всего за минуту до этого так прельстило его, когда он увидел в свинарнике своего нынешнего собрата.

Но не успел он как следует погрузиться в это состояние восхитительных грез, которое, не будучи уже бодрствованием, не становится еще сном, как какой-то человек с весьма нелюбезным выражением лица бесцеремонно вошел в хлев, где лежал Пьер, и, подойдя к нему, стал тыкать пальцами ему под ребра, проверяя, сколько там набралось мяса и сала.

Это было тем более неприятно Пьеру, что, еще в бытность человеком, он страшно боялся щекотки; так что ему очень захотелось сказать непрошеному гостю: "То, что вы тут делаете со мной, не только неприлично, но еще и крайне неприятно; даже став свиньей, ничуть не теряешь чувствительности ребер. Оставьте меня в покое! Оставьте меня в покое!"

Однако этот человек, которого, видимо, вовсе не занимало, что может быть приятным или неприятным Пьеру, продолжал ощупывать самые сокровенные части его тела, с каждой минутой испытывая все большее удовлетворение. Наконец, напевая какую-то веселую песенку, он стал засучивать рукава, с видом человека, готового вот-вот приступить к какой-то работе. Поскольку эта работа совершенно очевидно имела прямое отношение к Пьеру-свинье, он приоткрыл один глаз, чтобы не быть застигнутым врасплох. Однако человек не обратил на это никакого внимания; к невыразимому ужасу нашего героя, он достал из-за пояса устрашающего вида нож, затем, зажав его зубами, схватил Пьера за ухо и за ногу, перевернув так, чтобы удобно было зажать его между коленями, пощупал ему шею в поисках подходящего места и, найдя его, приложил туда большой палец одной руки, в то время как другой вытащил из зубов нож.

Пьер понял, что стоит ему помедлить хоть одно мгновение и не дать знать, кто он такой, как его зарежут на месте.

– Проклятье! – закричал он, стараясь говорить настолько членораздельно, насколько это было возможно требовать от голоса, исходящего из свиного рыла. – Я же не свинья, скотина ты этакая!

Колбасник бросил нож, его дрожащие колени перестали удерживать Пьера, он попятился на четвереньках к выходу из хлева, затем вскочил на ноги и бросился бежать сломя голову.

Пьер, поскольку руки и ноги у него уже вновь стали человеческими и только голова все еще оставалась свинячей, подобрал с земли нож и бросился вдогонку за колбасником, явно намереваясь познакомить его с закалкой этого клинка.

Колбасник обернулся и, увидев, что его преследует чудовище с телом человека и головой свиньи, завопил изо всех сил, а затем кинулся от страха прямо в реку и чуть было не утонул в ней; ему удалось выбраться из воды, но он приложил для этого такие уморительные старания, что Пьер, который, наконец, вновь обрел свою человеческую голову, разразился смехом и уронил нож, так как из-за хохота ему пришлось обеими руками держаться за бока.

Пьер вернулся домой все еще смеясь, и старая гусыня, не привыкшая видеть его после очередного приключения в таком хорошем настроении, полная доверия подошла к нему и спросила, что могло так развеселить его.

Пьер рассказал ей, что случилось с ним и с колбасником.

Потом они вместе поужинали с глазу на глаз.

Когда они приступили к сладкому, Пьер, продолжавший пребывать в превосходном настроении, сказал своей сотрапезнице:

– Госпожа гусыня, в следующий раз я хочу стать каким-нибудь красивым существом, ибо мне надоели птицы, рыбы и четвероногие. Ну, скажите мне по дружбе, дайте совет – как сделать, чтобы все опять не обернулось моей досадой?

– Честное слово, я и сама не знаю, – ответила гусыня, – но, какой бы выбор вы ни делали, вы должны были заметить, что, чем меньше остается яиц, тем медленнее происходят ваши превращения, и в конце концов может случиться так, что принять обличье какого-нибудь редкого существа станет невыносимо тяжело.

– Вы правы, – сказал Пьер, – я и в самом деле нахожу, что мои превращения – как те, что изменяют мой облик, так и те, что возвращают его мне, – становятся с каждым разом все медленнее; однако я все равно думаю о том, как приятно и легко быть бабочкой. Порхать над цветами вовсе не утомительно. К тому же у бабочек такие очаровательные жилища: обычно это чашечка розы или венчик лилии. Итак, что вы думаете насчет красивого мотылька? Я бы летал над собственным садом и украшал его своим присутствием!

– Честно говоря, – отвечала гусыня, начавшая страшиться ответственности за свои советы, – мне кажется, дорогой мой Пьер, что вам лучше действовать по собственному наитию; что же касается меня, то мне бы хотелось по возможности оставаться отныне в стороне от подобных дел.

Однако, если Пьеру взбрело что-нибудь в голову, ему нужно было непременно осуществить свою прихоть; так что он взял предпоследнее яйцо и, не колеблясь, разбил его, пожелав стать красивой бабочкой.

В это время он сидел на хромоногой табуретке напротив старой гусыни.

– Ах! – воскликнула старая гусыня. – Вот у вас уже прорастают рожки! Вот прорастают лапки! Вот прорастают крылья – они, и правда, восхитительны!

Но лицо Пьера искажали ужасные гримасы.

– Вы что, страдаете? – спросила старая гусыня.

– Мне очень плохо, – простонал Пьер. – Ах, как больно в груди! О-хо-хо! Моя спина! Неужели я становлюсь горбатым? Ох! Мои руки! Ох! Мои ноги! Ох! Мой…

Тут Пьер замолчал, и старая гусыня так и не смогла узнать, что еще он собирался сказать, поскольку Пьеру, после того как его голова превратилась в головку бабочки, говорить было крайне тяжело.

Впрочем, превращение вскоре завершилось полностью, все тело Пьера покрылось пушком, а сам он стал великолепной сине-желто-черной бабочкой, которую называют махаоном.