Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 43 страниц)

– Я мячик из хорошего дома, – последовал ответ. – Мне пришлось отказаться от предложения выйти замуж за особу из вашего рода, поскольку мы были помолвлены с воробьем. Но однажды, сделав усилие, чтобы подняться к нему на крышу, я упал в водосточный желоб и оставался там три года. Однако во время недавней сильной грозы меня снесло, и я упал туда же, куда упали вы сами, то есть, как мне представляется, в мусорный бак.

Хотя волчок нашел, что мячик чрезвычайно изменился, что его пробковое нутро раздулось, а сафьян сгнил от пребывания в водосточном желобе, он, будучи добрым малым, собирался ответить и представиться, но в эту минуту служанка, пришедшая, чтобы опорожнить мусорный бак, что она проделывала каждый месяц, заметила волчка и вскричала:

– Ах! Вот волчок, которого господин Поль так долго искал!

И, не обращая внимания на мячик, она взяла волчка и отнесла его своему молодому хозяину, который тут же оказал ему знаки уважения и одарил его своим вниманием.

Но о мячике он даже не спросил, и волчок больше уже никогда не слышал разговоров о нем.

Вот отчего родилась немецкая пословица, гласящая:

"Мячик, который хочет выйти замуж за воробья, рискует заплесневеть в водосточном желобе".

ДУША, КОТОРОЙ ПРЕДСТОЯЛО РОДИТЬСЯ

Это было примерно шесть тысяч лет назад…

Со дня сотворения мира прошло полвека. Бог уже изгнал Адама и Еву из земного рая. На Небесах пребывали лишь души, которые должны были в тот или другой день спуститься одна за другой на землю и вдохнуть жизнь в тела перед их рождением.

Душа Авеля была первой, вернувшейся к Богу, и песнопениями архангелов и Господним благословением ознаменовалось возвращение исторгнутой и мученической души, рождение которой было следствием греха, а смерть – преступления.

Второй была душа Евы, и, после того как Небесные врата вновь открылись перед этой грешной душой, обесчещенной грехом, но очищенной страданием, все невоплощенные души собрались вокруг нее, желая узнать что-нибудь о земле.

В ответ Ева произнесла лишь одну фразу: "Я согрешила, я страдала, я молилась; в жизни много страстей, много скорбей и очень мало радостей". Затем она удалилась, заняв место по правую руку от Господа, чтобы подле него завершить молитву, начатую еще на земле.

Для всех этих душ, не знавших ничего, кроме Неба, прозвучали два неизвестных для них слова: "страсти" и "скорби". Этим душам была ведома только вечность покоя, поскольку они не видели ничего, кроме всеобъемлющей безмятежности; поэтому они задумчиво прогуливались в звездных садах, которые заставлял расцветать на их пути Господь, и спрашивали друг друга, чем могли быть эти неизвестные на Небе понятия, носящие на земле названия "страсти" и "скорби".

И тогда они порой несколько отдалялись от тех избранных, что обретались подле Господа, и скрытно шли по уединенной дороге, пока, достигнув места, куда никто другой не мог за ними последовать, не получали возможность склониться над небесным сводом и попытаться разглядеть, что же происходит между людьми; но мрак страстей оставался столь же непроницаемым для их небесных взоров, сколь непостижимо сияние вечности для нашего человеческого знания.

И вот среди этих озабоченных душ, которым было уготовано родиться на этой новой земле, была одна, которой ее добрый ангел сказал: "Ты родишься однажды из чрева женщины, ты покинешь свою бессмертную форму и перейдешь в мир, недавно сотворенный Господом".

– И когда же я должна родиться? – спросила душа.

– Жди и молись в ожидании, – ответил ангел.

И он улетел на восток Неба, оставив бедную душу еще более озадаченной, чем она была прежде.

Однажды солнце потускнело в небесах и другая душа покинула землю, но, когда она предстала у Господних врат, ангел правосудия прогнал ее.

Вся сияющая свита Господа пала на колени, умножив славословия и молитвы и вопрошая, кто был тот, кого прогнал Бог.

Бог ответил:

– Его звали Каин, и он убил Авеля.

И Небо закрылось для первого преступника, как оно закрылось для первой грешницы.

"Что может быть на земле такого, – задавала себе вопрос душа, которой предстояло родиться, – из-за чего брат может убить брата?"

И она продолжала ждать и молилась в ожидании.

Однако первый грех и первое преступление прогневили Бога, и, хотя смерти следовали одна за другой, на Небо возвращалось гораздо меньше душ, чем оттуда уходило. Но всякий раз, когда одна из них возвращалась, у нее осведомлялись о новостях с земли, на что следовал ответ:

"Перед ликом Бога исчезает память о людях; но все, что создано Богом, прекрасно, и на земле, помимо скорбей, много радостей".

И она направлялась к Господу, чтобы поведать ему о тех скорбях, которые ей пришлось перенести, и о тех молитвах, которые она пыталась противопоставить содеянным ею грехам.

Проходили века, а душа все ждала.

Однажды ангелы, склонившиеся перед престолом Всевышнего, увидели не гнев, а слезу в глазах Господа, и эта слеза породила потоп.

Сорок дней Небо оплакивало грехи земли, и земля скрылась под водой.

С высоты небесного свода ангелы провожали глазами и молитвой, подобно тому, как на земле мы наблюдаем за звездой, нечто скользившее по водам: то был Ноев ковчег.

Бедная душа, ожидавшая своего рождения, уже думала было, что настал миг, когда мир исчезает навеки, и что она не родится никогда. Ковчег вернул ей надежду: мир возрождается.

Всякий раз, когда какая-нибудь душа покидала Небо, чтобы спуститься на землю, ожидавшая рождения душа сопровождала ее так далеко, насколько это было возможно, и говорила ей:

– Сестра моя, по своем возвращении ты расскажешь мне, что происходит в мире.

И та душа исчезала.

Всякий раз, когда в час молитвы еще невоплощенная душа оказывалась рядом со своим добрым ангелом, она говорила ему:

– Скоро я смогу родиться?

– Жди и молись.

И так проходили века.

Между тем мир постепенно погружался во зло. Хвалы, воздаваемые Богу, усиливались на Небе по мере того, как почитание его ослабевало на земле. Лишь изредка возвращалась на Небо изгнанная душа, но ее встречали пением и цветами, и Бог благословлял ее.

Поскольку наказание не останавливало преступлений, Бог пожелал прибегнуть к милосердию. Он создал душу по образу своей собственной безупречности и послал ее на землю. Ангелы сопровождали ее с пением и долго оставались коленопреклоненными, пока не потеряли ее из виду.

Едва эта душа, которую Бог назвал своим сыном и которой земля дала имя Иисус, провела тридцать лет в своем изгнании, как души стали возвращаться на Небо очищенными этим богочеловеком. Каждый день становился праздником, каждый день вновь и вновь в сиянии и великолепии возрождалось вечное блаженство и каждый день Небо пополнялось девственницами и мучениками.

Наконец, Сын Божий возвратился после выполнения своей миссии, держа в израненных руках свой терновый венец.

Бог сказал ему:

– Входи, сын мой. Твои ноги разбиты о камни, которые были разбросаны на твоем пути, но твое сердце осталось чистым и устояло перед искушениями.

И он велел сыну сесть по правую руку от себя.

"Каков же должен быть этот мир, – подумала мечтательная душа, – где осмеливаются умертвить Сына Божьего?!"

На Небе разговоры шли исключительно о великой грешнице, которую Христос обратил в веру и которую все с нетерпением ожидали.

И вот она появилась.

Первой душой, возникшей перед ней, была та, которая по-прежнему ожидала своего рождения. Она произнесла:

– Сестра моя, как тебя звали?

– Магдалина, – ответила грешница.

– А много ли на земле радостей?

– Да, но они преходящи, а радости, дарованные Всевышним, вечны.

И Магдалина преклонила колена перед стопами Господа.

Душа продолжала ждать; она слышала, как Господь сказал Магдалине: "Тебе многое будет отпущено, потому что ты много любила". И душа задавала себе вопрос, что это за любовь, о которой ничего не известно на Небе, которая погубила Еву и которая спасла Магдалину.

И ей все более не терпелось открыть тайны этого мира, куда Бог изгнал столько душ, этого далекого и неведомого мира, где за несколько лет страстей жертвовали вечным блаженством. Причиной такого нетерпения было не желание, от которого она была защищена своей природой, причиной его была надежда. Возможно, душа хотела, подобно другим, обрести свое мученичество для того, чтобы возвратиться к Богу увенчанной двойным венцом; возможно, в конце концов, что она обладала менее божественной сущностью, чем ее сестры, и ощутила на себе гнев, которым дохнул на них падший ангел в то мгновение, когда он покидал рай. Во всяком случае, среди бескрайнего блаженства она никогда не ожидала ничего иного, кроме этой преходящей радости.

И всякий раз, встречая своего ангела, она задавала ему один и тот же вопрос, на который он давал один и тот же ответ.

Новости, приходившие с земли, не были, однако, слишком вдохновляющими для дочери Неба. Вслед за Христом прибывали апостолы, и если возносились на Небо они с чистой душой, то тела их были сильно обезображенными. Казалось, что люди не желали следовать по пути, начертанному божественной рукой. Девственницы, возвращавшиеся на Небо, благодарили Бога за то, что он избавил их от их земной оболочки, и, когда они говорили о земле, в их словах не было сожалений.

Душа все еще ждала.

Проходили века.

Наконец, закон Всевышнего вновь возобладал. Свет, вспыхнувший вначале, был слишком ярок, поэтому вместо того чтобы освещать, он ослеплял; это был чудесный миг для того, чтобы появиться на земле. Там не было больше жестоких императоров; там не было больше мучеников-апостолов; все, казалось, шло по воле Предвечного, и для одинокой души, которая способна была бы довольствоваться грустью и любовью, земля могла бы дать много радостей; по крайней мере так говорили некоторые души, чьей первой заботой по их прибытии на Небо было отыскать тех, кого они потеряли на земле, и продлить под взором Господа любовь, начавшуюся среди людей.

"Именно на земле находят эту любовь, – говорила себе душа. – Когда же, наконец, наступит мое рождение?"

– Жди и молись, – повторял ангел.

Такое приводило в уныние, тем более что небо вдруг озарилось чудесной звездой, которую называли кометой, еще неизвестной людям, и которая, как опасалась душа, могла оказаться новым орудием правосудия, созданным Богом для разрушения мира, поскольку он говорил, что мир погибнет в огне.

Душа поняла, что надо спешить. Она отыскала своего ангела и спросила его:

– Скоро Бог разрешит мое рождение?

– Скоро, – ответил ангел.

– И когда?

– Через столетие, а может быть, и через полтора столетия.

Где же еще возможно терпение, если не на Небе? Душа ждала.

Мир бесспорно становился счастливым и, казалось, возвращался к золотому веку. Христос использовал земную любовь, чтобы приводить людей к вере. Он вдохнул откровение в этот первый грех первой женщины, благодаря чему можно было провести несколько месяцев на земле и не опорочить себя.

Однако душа сознавала, что эта надежда на мир, отличный от мира Господа, уже есть грех и что она появилась бы там пораженной первородным грехом, который был бы еще более тяжелым оттого, что она совершила его, находясь в обстановке вечной невинности. Вот почему, когда она молилась за других, она молилась немного и за себя.

Время шло быстро, поскольку в глазах Господа и перед лицом вечности каждое столетие пролетало так же быстро, как падает песчинка в песочных часах.

Душа с радостью предвкушала наступление столь ожидаемого мгновения. Чем ближе оно становилось, чем с большим усердием она расспрашивала тех, кто вернулся из нашего мира, тем сильнее она жаждала этой земной любви и даже тех страданий, какие нарушили бы однообразие блаженства.

Поэтому, когда ночь опускалась на землю, она прогуливалась по самым укромным небесным путям, пытаясь приподнять уголок усыпанного алмазами покрова, который Бог каждый вечер расстилал на небосводе. Она мечтательно блуждала по Млечному пути, говоря себе: "Какое наказание готовит мне Бог за грех, который я совершаю подле него, коль скоро я не должна иметь иного желания, кроме как созерцать его, иного счастья, чем молитва, иной радости, чем вечность?"

Время от времени ангел проходил рядом с ней и говорил ей: "Терпение!"

Душа ждала.

Однажды вечером, когда она, по своему обыкновению, предавалась мечтам, наблюдая за движением одной из звезд, ангел приблизился к ней.

– Твоя мать родилась сегодня, – сказал он ей.

– Моя мать! – воскликнула душа.

– Да.

– Тогда мне осталось ждать не больше восемнадцати лет, ибо я надеюсь, что моя мать выйдет замуж молодой.

– Жди и молись в ожидании.

Душа торжествовала. Она отказалась от своего одиночества, она забыла о движении звезды и поспешила смешаться с другими душами, сообщая всем подряд о рождении своей матери.

Теперь, когда она обрела уверенность в своем рождении, ее стало беспокоить еще одно обстоятельство: ей хотелось знать, кем она родится – мужчиной или женщиной. Но, что касается этого, таинственные завесы будущего были непроницаемы – оставалось только ждать.

Каждый день она спрашивала ангела:

– Как там моя мать?

– У нее только что прорезался первый зуб.

– Какое счастье! – радовалась душа.

И на следующий день она возобновляла свои расспросы.

Тем не менее день за днем она все больше погружалась в свой грех: еще до своего рождения ей уже было что искупать.

Однажды утром ангел появился перед ней и сказал:

– Твоя мать сегодня вышла замуж.

– Моя мать вышла замуж!

– Час тому назад.

– И мне больше нечего ждать?

– Только девять месяцев, – сказал ангел.

Душа поделилась с подругами вестью о замужестве своей матери, как прежде она уже поделилась вестью о рождении матери и о ее первом зубе. Она получила поздравления от всего Неба. Молва утверждает даже, что она принимала поручения от тех, кто забыл или оставил что-либо на земле.

К тому же, поскольку один грех не может не повлечь за собой другой, она преисполнилась невыносимой гордыни: к ней уже невозможно было приблизиться, и, с тех пор как она узнала, что должна отправиться на землю, это так вскружило ей голову, что она приобрела много врагов и вконец рассорилась с двумя пророками и пятью мученицами.

Какое наказание мог уготовить Бог этой душе, повергавшей в такое смущение вечную безмятежность небесного свода?

Чем ближе душа приближалась к мгновению, ожидаемому ею уже шесть тысяч лет, тем больше ей хотелось узнать что-нибудь о мире, в котором ей предстояло жить; но по мере того как близился час ее рождения, ее непонимание этой жизни словно возрастало, так что она не догадывалась о том, что ждало ее впереди.

Тем временем она встретила своего ангела.

– Ну как? – спросила она.

– О! Твоя мать беременна.

– Мной?

– Тобой.

Душа издала восклицание, которое на земле сочли бы грехом, а на Небе было преступлением.

Никто и никогда не видел души более озабоченной и более раздираемой желанием телесной жизни; вот почему души, не знавшие иной любви, кроме как к Богу, не стали препятствовать ее земной любви и начали молиться за нее.

Ее радость возрастала по мере того, как шло время. И однажды, когда она была особенно счастлива, подсчитав, что ей оставалось ждать лишь несколько дней, к ней приблизился ангел.

– Ну как? – спросила душа.

– Увы! – ответил ангел. – Твоя мать умерла при родах.

– А я? – воскликнула эгоистичная душа.

– Ты? Ты умерла на пути в мир.

Наказание последовало сразу же за грехом.

Душа почувствовала, что Небо ускользает из-под ее ног: она была низвергнута в лимб.

История

Щелкунчика

ПРЕДИСЛОВИЕ, В КОТОРОМ ОБЪЯСНЯЕТСЯ, КАК АВТОРА ЗАСТАВИЛИ РАССКАЗАТЬ ИСТОРИЮ ЩЕЛКУНЧИКА ИЗ НЮРНБЕРГА

Как-то раз мой друг граф де М. устроил у себя дома большой детский праздник, и я со своей стороны увеличил шумную и веселую компанию, приведя туда свою дочь.

Правда, уже через полчаса, в течение которых мне пришлось, исполняя отеческий долг, стать свидетелем четырех или пяти следующих одна за другой партий игры в жмурки, в ладошки и в салочки, моя голова начала слегка раскалываться от гама, который производили двадцать очаровательных маленьких бесенят в возрасте от восьми до десяти лет, старавшихся перекричать друг друга, и я украдкой вышел из гостиной, отправившись на поиски некоего известного мне будуара, весьма тихого и удаленного, и рассчитывая неспешно восстановить там прерванный ход моих мыслей.

Свое отступление я проделал весьма ловко и в то же время удачно, сумев избежать не только взглядов юных гостей, что было не так уж трудно, учитывая, насколько дети были поглощены своими играми, но и взглядов их родителей, а это было куда сложнее. Наконец я добрался до столь желанного будуара, но, войдя туда, увидел, что он на время превращен в трапезную и что поставленные там огромные буфеты ломятся от пирожных и прохладительных напитков. И поскольку замеченные мною гастрономические приготовления давали мне еще один повод для уверенности в том, что меня не побеспокоят до начала ужина, раз уж этот будуар выбран для того, чтобы угощать в нем гостей, я, обнаружив там громадное вольтеровское кресло – настоящее глубокое кресло эпохи Людовика XV, с мягкой спинкой и закругленными подлокотниками, кресло для ленивцев, как говорят в Италии, стране истинных лентяев, с наслаждением устроился в нем, испытывая восторг от сознания, что мне предстоит провести целый час наедине со своими мыслями, а ведь это так ценно для нашего брата, невольника публики, постоянно втянутого в нескончаемую суету.

И то ли от усталости, то ли от отсутствия привычки, то ли вследствие столь редкого для меня ощущения блаженства – через десять минут размышлений я крепко уснул.

Не знаю, на сколько времени я утратил ощущение происходящего вокруг меня, как вдруг мой сон был прерван взрывами громкого смеха. От удивления я открыл глаза, но своим блуждающим взглядом охватил над собой лишь прелестный потолок в стиле Буше, весь расписанный амурами и голубками, и попытался встать; однако мои усилия оказались тщетными – я был привязан к своему креслу не менее основательно, чем Гулливер, оказавшийся на побережье Лилипутии.

В тот же миг ко мне пришло осознание всей неприятности моего положения: я был захвачен врасплох на вражеской территории и стал военнопленным.

В этих обстоятельствах лучшее, что я мог сделать, – это мужественно примириться с происшедшим и начать полюбовно договариваться о своем освобождении.

Прежде всего я предложил моим победителям отвести их на следующий день к Феликсу и предоставить весь его магазин в их распоряжение. К несчастью, время для такого предложения было выбрано неудачно, поскольку рты у тех, кто меня слушал, были набиты ромовыми бабами, а руки полны пирожными.

Так что этот мой замысел был с позором отвергнут.

Тогда я пригласил всю почтенную компанию собраться в каком угодно саду и устроить там фейерверк, составленный из такого количества огненных колес и римских свечей, какое будет назначено самими зрителями.

Это предложение имело немалый успех у мальчиков, но девочки решительно воспротивились ему, заявив, что они страшно боятся фейерверков, что их нервы не выдерживают шума петард и что запах пороха вызывает у них недомогание.

Я уже готов был высказать еще одну свою идею, как вдруг послышался тонкий, нежный голосок, прошептавший слова, которые заставили меня вздрогнуть:

– Велите папе, ведь он сочиняет разные истории, рассказать нам какую-нибудь занятную сказку!

Я попытался было протестовать, но мой голос тут же был перекрыт криками:

– О да! Сказку! Занятную сказку! Мы хотим сказку!

– Но, дети мои, – закричал я изо всех сил, – вы просите у меня самое трудное, что есть на свете: сказку! Это уж слишком. Попросите меня рассказать вам "Илиаду", "Энеиду", "Освобожденный Иерусалим" – на это я еще сгожусь, но сказка! Черт возьми! Перро – сочинитель совсем иного рода, нежели Гомер, Вергилий или Тассо, а Мальчик с Пальчик – выдумка совсем иного свойства, нежели Ахилл, Турн или Ринальдо.

– Мы не хотим эпическую поэму! – в один голос закричали дети. – Мы хотим сказку!

– Дорогие мои дети, если…

– Никаких "если" – мы хотим сказку!

– Но, мои маленькие друзья…

– Никаких "но" – мы хотим сказку! Мы хотим сказку! Мы хотим сказку! – хором повторяли все голоса тоном, не допускавшим возражений.

– Ну ладно, – сдался я, вздыхая. – Пусть будет сказка.

– О! Вот это хорошо! – обрадовались мои мучители.

– Но предупреждаю: сказка, какую я вам расскажу, не моя.

– Какая нам разница, лишь бы только она была интересная!

Признаться, я был немного оскорблен тем, сколь мало настаивала моя аудитория на том, чтобы услышать мое собственное сочинение.

– А чья это сказка, сударь? – послышался голосок, без сомнения принадлежавший существу более любопытному, чем остальные.

– Гофмана, мадемуазель. Знаете вы Гофмана?

– Нет, сударь, я его не знаю.

– А как она называется, твоя сказка? – тоном смельчака, сознающего, что он имеет право задавать вопросы, поинтересовался сын хозяев дома.

– "Щелкунчик из Нюрнберга", – ответил я с полнейшим смирением. – Вас устраивает название, дорогой Анри?

– Хм! Ничего такого уж интересного это название не обещает. Ну, да ладно, давай; если ты наведешь на нас скуку, мы тебя остановим, и ты расскажешь нам другую сказку, и так, предупреждаю, будет до тех пор, пока ты не расскажешь нам такую сказку, какая нас позабавит.

– Минутку, минутку, я не принимаю на себя подобного обязательства. Вот если бы вы были взрослыми – тогда другое дело!

– Тем не менее, таковы наши условия; иначе тебя ждет пожизненное заключение!

– Мой дорогой Анри, вы очаровательный ребенок, изумительно воспитанный, и меня крайне удивит, если в один прекрасный день вы не станете выдающимся государственным мужем; освободите меня – и я сделаю все, что вам будет угодно!

– Честное слово?

– Честное слово!

В то же мгновение я почувствовал, как ослабевают связывающие меня тысячи нитей; каждый из присутствующих приложил руку к моему освобождению, и через полминуты я обрел свободу.

Но поскольку надо держать слово, даже если даешь его детям, я пригласил своих слушателей усесться поудобнее, чтобы они могли легко перейти от слушания сказки ко сну, и, когда все заняли свои места, начал так.

КРЕСТНЫЙ ДРОССЕЛЬМЕЙЕР

Жил некогда в городе Нюрнберге весьма уважаемый президент, звавшийся господин президент Зильберхауз («Зильберхауз» в переводе означает «серебряный дом»).

У этого президента были сын и дочь.

Сына девяти лет звали Фрицем.

Дочь семи с половиной лет звали Мари.

Это были красивые дети, но настолько отличные друг от друга и характером, и внешностью, что никто никогда не подумал бы, будто это брат и сестра.

Фриц был славный толстый мальчик, пухлощекий, хвастливый и проказливый, начинавший топать ногами при малейшем противодействии ему, убежденный в том, что весь мир создан лишь для того, чтобы забавлять его или исполнять его прихоти, и пребывавший в этом убеждении до тех пор, пока отец, выведенный из терпения его криками, плачем и топаньем ногами, не выходил из своего кабинета, поднимал указательный палец правой руки на высоту своей нахмуренной брови и произносил всего лишь два слова:

– Господин Фриц!..

В такие минуты Фриц чувствовал, что его охватывает огромное желание провалиться сквозь землю.

Что касается матери, то, само собой разумеется, на какую бы высоту она ни подняла палец или даже всю руку, Фриц не обратил бы на это никакого внимания.

Его сестра Мари, совсем напротив, была хрупкое, бледное дитя с длинными вьющимися волосами, которые падали на ее белые плечики, напоминая легкий и лучезарный золотой сноп, поставленный в алебастровую вазу. Мари была скромной, кроткой, приветливой, исполненной сострадания ко всяким горестям – даже горестям своих кукол; она по первому же знаку повиновалась своей матери, госпоже президентше, и никогда не противоречила даже своей гувернантке фрейлейн Трудхен; понятно, что Мари все обожали.

И вот наступило 24 декабря 17.. года. Вам, разумеется, известно, мои маленькие друзья, что 24 декабря – это канун Рождества, то есть дня, когда младенец Иисус родился в яслях, рядом с ослом и волом. Теперь я хочу объяснить вам кое-что.

Даже самые несведущие из вас слышали, что каждая страна имеет свои обычаи, не так ли? А самые осведомленные уже знают, несомненно, что Нюрнберг – это город в Германии, славящийся своими игрушками, куклами и полишинелями: их целыми ящиками рассылают оттуда по всем странам мира; из этого следует, что нюрнбергские дети должны быть самыми счастливыми на свете, если только они не похожи на обитателей Остенде, которые видят устриц, лишь когда тех увозят от них.

Так вот, Германия совсем иная страна, нежели Франция: у нее другие обычаи. Во Франции первый день года – это день праздничных подарков, поэтому многие французы очень хотели бы, чтобы год всегда начинался со 2 января. Однако в Германии день праздничных подарков – 24 декабря, то есть канун Рождества. Более того, по другую сторону Рейна новогодние подарки преподносят совершенно необыкновенным способом: в гостиной, посреди стола, устанавливают большую елку, и на всех ее ветвях развешивают игрушки, предназначенные для детей, а то, что невозможно повесить на елку, кладут на стол; потом детям говорят, что добрый младенец Иисус принес им часть даров, которые он получил от трех царей-волхвов, и это только наполовину неправда, поскольку, как вам известно, именно от Иисуса исходят все блага мира.

Мне нет надобности говорить вам, что среди самых счастливых детей Нюрнберга, то есть среди тех, кто получал к Рождеству больше всего разного рода игрушек, были дети президента Зильберхауза, ибо, кроме отца и матери, обожавших их, у них был еще и крестный, который тоже их обожал и которого они называли "крестный Дроссельмейер".

Следует описать вам в двух словах внешность этого достопочтенного человека, занимавшего в Нюрнберге почти такое же видное место, как и президент Зильберхауз.

Крестный Дроссельмейер, советник медицины, был далеко не самый красивый мужчина на свете. Это был высокий сухощавый человек ростом в пять футов и восемь дюймов, так сильно горбившийся, что, хотя ноги у него были длинные, он мог, почти не нагибаясь, поднять носовой платок, если тот падал на землю. Лицо его было морщинистым, как ранетовое яблоко, схваченное апрельским морозом. На месте правого глаза у него был большой черный пластырь; крестный был совершенно лыс, и этот недостаток он скрывал, надевая густой завитой парик, чрезвычайно искусно сделанный им из стеклянных нитей; это вынуждало его из уважения к столь почтенному головному убору постоянно держать свою шляпу под мышкой. Его единственный глаз, впрочем, был живым и блестящим и, казалось, выполнял не только свою работу, но и работу своего отсутствующего товарища, так быстро он поворачивался, осматривая комнату, все подробности обстановки которой крестный Дроссельмейер хотел охватить одним взглядом, и так пристально он всматривался в человека, самые потаенные мысли которого хотел прочитать его обладатель.

Так вот, крестный Дроссельмейер, который, как мы уже сказали, был советником медицины, вместо того чтобы, подобно большей части его собратьев по ремеслу, пристойно, по всем правилам убивать живых людей, напротив, занимался исключительно тем, что вдыхал жизнь в мертвые предметы; иными словами, изучив тела людей и животных, он настолько постиг устройство живого организма, что мог изготовлять кавалеров, способных ходить, кланяться и фехтовать; дам, умеющих танцевать и играть на клавесине, арфе и скрипке; собак, бегающих, приносящих поноску и лающих; птиц, летающих, прыгающих и поющих; рыб, плавающих и хватающих корм. Наконец, он достиг даже того, что мог заставить своих кукол и полишинелей произносить кое-какие слова, правда несложные, вроде "папа" или "мама", однако слова эти произносились таким однообразным и неприятным голосом, что это крайне огорчало слушателей, поскольку было совершенно ясно, что все это делает хитроумный автомат, а любой хитроумный автомат, что ни говори, всего лишь смехотворное подражание лучшему творению Господа Бога.

Однако, невзирая на тщетность подобных попыток, крестный Дроссельмейер вовсе не отчаивался и с уверенностью заявлял, что рано или поздно ему удастся изготовить настоящих мужчин, настоящих женщин, настоящих собак, настоящих птиц и настоящих рыб. Ясно без слов, что два его крестника, которым он обещал подарить свои первые пробы в этой области, ждали этой минуты с большим нетерпением.

Нетрудно понять, что крестный Дроссельмейер, достигший подобного уровня знаний в механике, был бесценным человеком для своих друзей. И если в доме президента Зильберхауза заболевали часы и, несмотря на старания обычных часовщиков, их стрелки переставали показывать время, прекращалось тиканье и останавливался механизм – посылали известить об этом крестного Дроссельмейера. Он прибегал тут же, потому что это был истинный художник, влюбленный в свое искусство. Он просил подвести его к покойнику, немедленно вскрывал его, извлекал из него механизм и помещал его между коленями; затем, положив на пол свой стеклянный парик, высунув изо рта кончик языка и сверкая единственным глазом, словно карбункулом, он доставал из кармана кучу маленьких инструментов, не имевших названия, ибо он изготавливал их сам и лишь он один знал их назначение, выбирал из них самые острые и вонзал их во внутренность часов; это игловкалывание страшно огорчало маленькую Мари, так как она не могла поверить, что бедным часам не причиняют боли подобные операции, но они, напротив, воскрешали послушного пациента: часы, помещенные в свой футляр, или между своими колоннами, или на свою каменную подставку, начинали ходить, бить и похрипывать наилучшим образом; и жизнь тотчас же возвращалась в жилище, которое, теряя своего веселого обитателя, казалось, теряло и свою душу.

Но этим дело не ограничивалось: по просьбе маленькой Мари, которой очень больно было видеть, как кухонный пес вращает вертел (а такое занятие и в самом деле было чрезвычайно утомительно для бедного животного), крестный Дроссельмейер согласился спуститься с высот своей науки, чтобы изготовить механическую собаку, которая с того времени стала вращать вертел, не испытывая при этом ни страдания, ни вожделения, тогда как Турок, исполнявший эту обязанность в течение трех лет и ставший из-за этого страшным мерзляком, грел свои лапы и мордочку и, словно истинный рантье, не имея какого-либо иного дела, разглядывал своего преемника, а тот, однажды заведенный, мог исполнять свой гастрономический труд в течение целого часа, не нуждаясь более ни в чьем внимании.

Поэтому и получилось, что после президента, президентши, Фрица и Мари пес Турок стал тем существом, которое, несомненно, больше всех в доме любило и почитало крестного Дроссельмейера; он радостно встречал его каждый раз, когда тот приходил, а порой даже возвещал веселым лаем и виляньем хвоста о скором приходе советника медицины, еще до того как почтенный крестный дотрагивался до дверного молотка.