Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 43 страниц)

Щелкунчик недовольно поморщился, что должно было означать: "Посмотрим, и ваша снисходительность им зачтется". Затем они продолжили свое путешествие и вскоре оказались на берегу реки, казалось источавшей все ароматы, какими был напоен воздух.

– Это Апельсиновая река, – пояснил Щелкунчик, даже не дожидаясь вопроса Мари, – одна из самых маленьких речушек в королевстве. Если не считать ее прекрасного аромата, она не идет ни в какое сравнение ни с Лимонадной рекой, впадающей в Южное море – его еще называют морем Пунша, ни с Оршадной рекой, впадающей в Северное море – оно называется также морем Миндального молока.

Неподалеку от реки Мари увидела маленькую деревушку, где все строения, включая церкви и дом местного священника, были коричневыми; однако кровли у них были позолочены, а стены великолепно разукрашены розовыми, голубыми и белыми конфетками.

– Это Марципановая деревня, – сказал Щелкунчик. – Селение, как видите, прелестное, и расположено оно на Медовом ручье. Обитатели его очень приятны внешне, но они постоянно пребывают в плохом настроении, потому что у них всегда болят зубы. Но, дорогая мадемуазель Зильберхауз, – продолжал Щелкунчик, – прошу вас, не будем здесь останавливаться, ведь мы не можем посетить все деревни и все города королевства. В столицу! В столицу!

Щелкунчик пошел вперед, по-прежнему держа Мари за руку, но быстрее, чем прежде, а она, исполненная любопытства, шагала бок о бок с ним, легкая как птичка. Некоторое время спустя в воздухе повеяло благоуханием роз и все вокруг приобрело розовый цвет. Мари заметила, что этот запах и этот отсвет исходят от реки, несущей в своих берегах розовое масло и с очаровательным журчанием катящей легкие волны. По ее благоухающим водам медленно скользили серебряные лебеди с золотыми ошейниками, напевая друг другу восхитительные песни, мелодичность которых очень радовала их и, по-видимому, заставляла прыгать вокруг них бриллиантовых рыбок.

– Ах! – вскричала Мари. – Да ведь это же та самая красивая река, какую крестный Дроссельмейер хотел сделать мне к Рождеству! А я – та самая девочка, что ласкает лебедей!

ПУТЕШЕСТВИЕ

Щелкунчик снова хлопнул в ладоши, и тогда Розовая река на глазах стала вздуваться, и из ее зашумевших вод показалась колесница из ракушек, украшенная сверкающими на солнце драгоценными камнями и влекомая золотыми дельфинами. Двенадцать очаровательных арапчат в шапочках из чешуи дорады и платьях из перышек колибри выпрыгнули на берег и осторожно отнесли сначала Мари, а затем и Щелкунчика в колесницу, и та тут же понеслась по воде.

Надо признаться, это было восхитительное зрелище, вызывавшее в памяти плавание Клеопатры вверх по Кидну: Мари в колеснице из ракушек, овеваемая благоуханиями, скользящая по розовым волнам, увлекаемая вперед золотыми дельфинами, которые поднимали головы и выбрасывали в воздух сверкающие снопы чистейшей розовой воды, а те падали вниз дождем, переливавшимся всеми цветами радуги. И наконец, чтобы радость доставлялась всеми органами чувств, зазвучала нежная мелодия и послышались тонкие серебристые голоса, певшие:

Кого баюкает река, чьи волны пахнут розой?

Титанию ли королеву нежит Или, быть может, фею Маб качает?

Ответьте, рыбки, под водой сверкая,

Подобно ярким молниям мгновенным!

Ответьте, царственные лебеди, скользя По светлой глади вод!

Ответьте, птицы в пестром оперенье,

Подобные летающим цветам!

И все время, пока раздавалось это пение, двенадцать арапчат, вскочивших сзади на колесницу из ракушек, в такт музыке помахивали своими украшенными колокольчиками маленькими зонтиками, в тени которых сидела Мари.

Так она переплыла Розовую реку и приблизилась к противоположному берегу. И, когда расстояние до него осталось не более длины весла, двенадцать арапчат прыгнули кто в воду, а кто на берег и, встав цепочкой, стали передавать друг другу Мари и Щелкунчика, пока те не ступили на цукатную подстилку, усеянную мятными пастилками.

Оставалось пройти через небольшую рощицу, еще красивее, возможно, чем Рождественский лес, настолько сверкало и искрилось здесь каждое дерево той или иной породы. Но более всего удивляли в нем висевшие на ветвях плоды, обладавшие не только необычайным цветом и прозрачностью (одни из них были желтыми, как топазы, другие – красными, как рубины), но и каким-то особенным ароматом.

– Это Вареньевый лес, – пояснил Щелкунчик. – А за его кромкой расположена столица.

И в самом деле, Мари отодвинула последние ветки и замерла в изумлении при виде обширности, великолепия и своеобразия города, раскинувшегося перед нею на цветочном лугу. Дело было не только в том, что стены домов и колокольни блистали самыми яркими цветами: не приходилось ждать, что где-нибудь на земле можно было бы найти здания такого причудливого вида. Что касается крепостных стен и ворот, то они были сделаны целиком из засахаренных фруктов, сверкавших на солнце своими естественными цветами, причем еще больший блеск придавали им покрывавшие их крупинки сахара. У главных ворот, через которые прошли Мари и Щелкунчик, серебряные солдатики при виде их взяли на караул, а какой-то маленький человечек, облаченный в халат из золотой парчи, бросился на шею Щелкунчику, восклицая:

– О дорогой принц, вот и вы, наконец! Добро пожаловать в Варениенбург!

Мари несколько удивил этот пышный титул Щелкунчика, но вскоре она перестала этому удивляться, поскольку ее внимание привлек гул такого множества голосов, тараторивших одновременно, что она спросила у Щелкунчика, не случился ли в столице королевства кукол какой-нибудь мятеж или не празднуется ли там какое-нибудь торжество.

– Ничего подобного не произошло, дорогая мадемуазель Зильберхауз, – ответил Щелкунчик. – Просто Варениенбург – очень веселый и многолюдный город, и от него на земле немало шума; а то, что вы видите сегодня, происходит здесь каждый день; однако будьте добры, пойдемте дальше – это все, о чем я вас прошу!

Мари, побуждаемая одновременно и собственным любопытством, и вежливым призывом Щелкунчика, ускорила шаг, и вскоре они оказались на большой базарной площади, великолепие которой невозможно себе представить. Все стоявшие вокруг площади дома были сооружены из сластей, все они были ажурными, с галереями, расположенными одна над другой; в середине ее высился, как обелиск, огромный сдобный пирог, а из него четыре фонтана били струями лимонада, оранжада, миндального молока и смородинного сиропа. Бассейны же были наполнены превосходно сбитыми и такими аппетитными на вид сливками, что многие превосходно одетые люди, по виду более чем приличные, ложками ели их на глазах у всех. Но приятнее и забавнее всего казались очаровательные маленькие человечки, которые толпами теснились и прогуливались под руку, смеясь, напевая или беседуя в полный голос, что и создавало веселый гомон, еще издали услышанный Мари. Помимо жителей столицы, там были обитатели всех стран: армяне, евреи, греки, тирольцы; там были офицеры, солдаты, проповедники, капуцины, пастухи и паяцы и, наконец, всякого рода бродячие актеры, акробаты и канатные плясуны, каких можно встретить повсюду.

Вскоре в начале одной из улиц, выходящих на площадь, суматоха усилилась, и народ стал расступаться, пропуская пышное шествие. Это проносили в паланкине Великого Могола, сопровождаемого девяноста тремя вельможами его королевства и семьюстами невольниками. Но по чистой случайности в это же самое время из соседней улицы на площадь выехал верхом на лошади Великий Султан, сопровождаемый тремя сотнями янычаров. Эти два властелина всегда были в какой-то степени соперниками и, следственно, врагами, поэтому редкая встреча людей из их свит обходилась без драки. Нетрудно понять, какой оборот должно было принять дело, когда эти два могущественных монарха вдруг оказались лицом к лицу; началось все с сумятицы, из которой попытались выбраться местные жители; потом послышались крики ярости и отчаяния: какой-то спасавшийся бегством садовник рукояткой своего заступа снес голову весьма уважаемому в своей касте брамину, а сам Великий Султан был сброшен с лошади испуганным паяцем, пролезавшим между ее ногами; шум все усиливался и усиливался, как вдруг человек в парчовом халате, у ворот города приветствовавший Щелкунчика как принца, в один миг взобрался на самую вершину сдобного пирога и, прозвонив три раза в колокольчик, обладавший чистым, звонким и мелодичным звуком, трижды прокричал:

– Кондитер! Кондитер! Кондитер!

Сутолока мигом улеглась; два спутавшиеся шествия распутались; покрытого пылью Великого Султана очистили щеткой; брамину снова посадили на шею голову, посоветовав ему три дня не чихать, чтобы она опять не отвалилась; наконец спокойствие восстановилось, вновь начались веселые прогулки, и все снова принялись черпать из фонтанов лимонад, оранжад и смородинный сироп и полными ложками набирать из бассейнов сбитые сливки.

– Однако скажите, дорогой господин Дроссельмейер, – спросила Мари, – в чем причина того, что трижды произнесенное слово "кондитер" произвело такое действие на этот народец?

– Следует вам сказать, мадемуазель, – отвечал Щелкунчик, – что жители Варениенбурга по опыту верят в переселение душ и подчиняются всемогущему высшему началу, которое зовется Кондитер и которое, по своей прихоти, путем более или менее продолжительной варки или печения может придать им ту форму, какую пожелает. Но, поскольку обычно каждый полагает, что именно его форма наилучшая, никто никоим образом не склонен ее менять; вот почему слово "кондитер" производит такое волшебное действие на варениенбуржцев и вот почему этого слова, произнесенного бургомистром, оказалось достаточно, как вы только что видели, чтобы успокоить сильнейшее волнение; в одну минуту всякий забывает о земном, о помятых боках и шишках на лбу и, погрузившись в себя самого, говорит: "Господь мой! Что есть человек и что только не может с ним сделаться?"

Беседуя таким образом, Мари и Щелкунчик подошли к дворцу, сиявшему розовым светом и украшенному сотней изящных воздушных башенок; стены дворца были усеяны букетами фиалок, нарциссов, тюльпанов и жасмина, оттенявшими своими разнообразными красками розовый фон, на котором они выделялись. Высокий купол в центре дворца был усеян множеством золотых и серебряных звездочек.

– О Боже! – вскричала Мари. – Что это за чудное здание?

– Это Марципановый дворец, – ответил Щелкунчик, – одно из самых замечательных строений столицы кукольного королевства.

Однако, как ни погружена была Мари в восторженное созерцание дворца, она все-таки заметила, что кровля одной из высоких башен полностью отсутствует и что пряничные человечки, поднявшись на помост из корицы, восстанавливают ее. Она собиралась спросить у Щелкунчика, что там такое случилось, но он, предупредив ее намерение, сказал:

– Ах! Совсем недавно этому дворцу угрожало если не полное разрушение, то, во всяком случае, большие повреждения. Великан Сладкоежка откусил кусок этой башни и уже собирался приняться за купол, когда варениен-буржцы преподнесли ему в виде выкупа городской квартал под названием Нуга и значительную часть Цукатного леса; благодаря этому он согласился удалиться, не причинив дворцу иного ущерба, кроме того, что вы заметили.

В это мгновение послышалась тихая и приятная музыка.

Двери дворца сами собою отворились, и из них вышли двенадцать крошечных пажей, держа в руках зажженные наподобие факелов букеты душистых трав; головы пажей были жемчужинами, туловища шестерых из них – рубиновыми, а других шести – изумрудными, и при этом они очень мило топали своими маленькими золотыми ножками, весьма искусно вычеканенными в стиле Бенвенуто Челлини.

За пажами следовали четыре дамы, почти такого же роста, как мадемуазель Клерхен, новая кукла, подаренная Мари на Рождество, однако они были так великолепно одеты и украшения на них были настолько роскошными, что Мари тут же признала в них наследных принцесс Варениенбурга. Увидев Щелкунчика, все четыре дамы в горячем порыве бросились ему на шею, закричав в один голос:

– О мой принц! Милейший принц!.. О мой брат! Милейший брат!

Щелкунчик, по-видимому, очень растрогался; он утер слезы, без конца набегавшие у него на глаза, затем взял Мари за руку и взволнованно произнес, обращаясь к четырем принцессам:

– Дорогие мои сестры, представляю вам мадемуазель Мари Зильберхауз, дочь господина президента Зильберха-уза из Нюрнберга, весьма уважаемого в городе, где он проживает. Это она спасла мне жизнь, ибо, если бы в тот миг, когда я начал проигрывать сражение, она не бросила свою туфельку в мышиного короля и если бы позднее она не проявила доброту, предоставив мне саблю майора, отправленного в отставку ее братом, я лежал бы теперь в могиле или, что еще хуже, меня загрыз бы мышиный король. Ах, дорогая мадемуазель Зильберхауз! – вскричал Щелкунчик, не в силах сдержать свой восторг. – Пирлипат, принцесса Пирлипат, хотя она и королевская дочь, недостойна развязать шнурки на ваших прелестных башмачках!

– О да, да, конечно! – подтвердили хором четыре принцессы.

И, бросившись обнимать Мари, они вскричали:

– О благородная освободительница нашего дорогого и возлюбленного принца и брата! О милая мадемуазель Зильберхауз!

И, без конца восклицая одно и то же, поскольку их переполненные радостью сердца мешали им подобрать новые слова, четыре принцессы повели Мари и Щелкунчика во внутренние покои дворца, уговорили гостей сесть на чудесные маленькие диванчики из кедра и бразильского дерева, инкрустированного золотыми цветами, и сказали, что теперь они хотят сами приготовить им угощение. Принцессы достали множество горшочков и мисочек из тончайшего японского фарфора, ложки, ножи, вилки, кастрюльки и прочую золотую и серебряную кухонную утварь, принесли прекраснейшие фрукты и изысканнейшие сласти, каких Мари никогда и не видывала, и принялись так умело хлопотать, что девочка тут же поняла: принцессы фон Варениенбург превосходно умеют готовить. И, поскольку Мари и сама отлично разбиралась в таких делах, она втайне желала сама принять действенное участие в том, что происходило; и тогда, словно догадавшись об этом, самая красивая из четырех сестер Щелкунчика протянула ей маленькую золотую ступку и сказала:

– Дорогая освободительница моего брата, потолките, прошу вас, эти леденцы.

Мари поспешила откликнуться на эту просьбу, и, пока она весело постукивала пестиком о ступку так, что получалась приятная мелодия, Щелкунчик принялся рассказывать подробнейшим образом обо всех своих приключениях; но – странное дело! – во время этого рассказа Мари казалось, что мало-помалу слова юного Дроссельмейера, как и стук пестика о ступку, становятся все более и более невнятными для ее слуха; вскоре она почувствовала, что ее окутывает легкая дымка; потом дымка превратилась в серебряный туман, все сильнее и сильнее сгущавшийся вокруг нее и мало-помалу скрывший от ее взгляда и Щелкунчика, и четырех принцесс, его сестер. После этого послышалось странное пение, напомнившее ей то, что звучало на Розовой реке, и смешивавшееся со все усиливавшимся журчанием воды; потом Мари почудилось, что прямо под ней плещутся волны, что они вздымаются и поднимают ее вверх. Она ощущала, как поднимается все выше, выше и выше, еще выше и… Та-ра-ра-бух! Она стала падать с неимоверной высоты!

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Нельзя упасть с высоты в несколько тысяч футов и не проснуться, так что Мари проснулась, а проснувшись, обнаружила, что она лежит в своей кроватке. Было совсем светло, и мать, стоявшая рядом с постелью, сказала дочери:

– Разве можно быть такой лентяйкой? Ну-ка, вставай поскорее и одевайся: завтрак давно на столе!

– Ах, милая мамочка, – произнесла Мари, широко открывая удивленные глаза, – куда только меня не водил сегодня ночью молодой господин Дроссельмейер и каких только чудес он мне не показывал!

И Мари рассказала матери все то, что сейчас рассказали мы, а когда она закончила, президентша промолвила:

– Ты видела длинный и прекрасный сон, малышка Мари, но теперь, когда ты проснулась, пора забыть обо всем этом и идти завтракать.

Однако Мари, одеваясь, продолжала уверять, что это был вовсе не сон и что все это она видела наяву. И тогда мать направилась к стеклянному шкафу, взяла там Щелкунчика, сидевшего, как всегда, на третьей полке, принесла его дочери и спросила ее:

– Как же ты можешь воображать, глупышка, что эта кукла, сделанная из дерева и тряпок, может жить, двигаться и думать?

– Но дорогая мамочка, – нетерпеливо отвечала Мари, – я же отлично знаю, что Щелкунчик – это не кто иной, как молодой господин Дроссельмейер, племянник крестного!

В этот миг за ее спиной раздался громкий смех.

Это, потешаясь над Мари, от всей души смеялись президент, Фриц и фрейлейн Трудхен.

– Ах, папочка! – вскричала Мари. – Неужели и ты тоже смеешься над моим Щелкунчиком? А ведь он так уважительно говорил о тебе, представляя меня своим сест-рам-принцессам, когда мы пришли в Марципановый дворец!

Все засмеялись еще громче, и Мари стало понятно, что ей следует представить какое-нибудь доказательство правдивости рассказанного ею, иначе ее будут считать сумасшедшей.

И тогда девочка побежала в соседнюю комнату, взяла там маленькую шкатулку, куда она раньше заботливо спрятала семь корон мышиного короля, вернулась в гостиную и сказала:

– Вот, дорогая мамочка, посмотри: это короны мышиного короля, которые Щелкунчик подарил мне прошлой ночью в знак своей победы.

Президентша с удивлением взяла и стала рассматривать крошечные короны из какого-то неведомого, очень блестящего металла и такой тонкой работы, на какую неспособны человеческие руки. Сам президент не мог насмотреться на короны и счел их столь драгоценными, что, несмотря на все настойчивые просьбы Фрица, вставшего на цыпочки, чтобы разглядеть короны, и желавшего потрогать их, ему так и не доверили ни одну из них.

Родители стали упрашивать Мари рассказать им, откуда взялись эти крошечные короны, но она упорствовала, повторяя уже сказанное ею; и когда президент, выведенный из терпения тем, что он считал упрямством со стороны Мари, назвал ее лгуньей, она залилась слезами и воскликнула:

– Ах, бедная я, бедная! Да что вы хотите от меня услышать?!

В эту минуту дверь отворилась, в комнату вошел советник медицины и в свою очередь воскликнул:

– Что здесь происходит? И кто обидел мою крестницу Мари? Почему она плачет? Почему она так рыдает? Что случилось? Что такое случилось?

Президент уведомил советника медицины обо всем, что произошло, а закончив рассказ, показал ему семь маленьких корон; но, едва увидев их, крестный Дроссельмейер рассмеялся.

– Ха-ха! Ну и шутка! – произнес он. – Это же семь корон, которые я носил несколько лет тому назад на цепочке моих часов, а когда моей крестнице исполнилось два года, подарил их ей; разве вы не помните этого, дорогой президент?

Но президент и президентша безуспешно рылись в памяти: никакого воспоминания об этом они не сохранили; однако, полагаясь на сказанное крестным, они немного успокоились, и их лица вновь мало-помалу приобрели присущее им ласковое выражение; при виде этого Мари бросилась к советнику медицины и воскликнула:

– Но ведь ты же все знаешь, крестный Дроссельмейер! Ну, признайся же, что Щелкунчик – твой племянник и что это он дал мне семь корон мышиного короля!

Однако крестный Дроссельмейер, по-видимому, крайне неодобрительно отнесся к этим словам: он нахмурился и его лицо так помрачнело, что президент, подозвав к себе маленькую Мари и поставив ее между своими коленями, сказал ей:

– Послушай меня как следует, дорогое дитя, ибо то, что я говорю тебе, очень серьезно: доставь мне удовольствие и раз и навсегда забудь свои глупые выдумки; и заранее предупреждаю тебя: если ты еще раз скажешь, что твой противный и безобразный Щелкунчик – племянник нашего друга советника медицины, я выброшу в окно не только самого господина Щелкунчика, но и всех остальных твоих кукол, включая мадемуазель Клер!

Итак, бедняжка Мари не осмеливалась больше говорить вслух обо всех чудесах, которыми была переполнена ее душа; но мои юные читатели, а особенно, конечно, мои юные читательницы поймут, что, совершив однажды путешествие по такой привлекательной стране, как королевство кукол, и увидев такой вкусный и красочный город, как Варениенбург, пусть даже в течение одного лишь часа, забыть об этом не так-то легко; так что она попробовала поговорить о своих приключениях с братом. Однако Мари полностью утратила его доверие с тех пор, как она посмела сказать, что его гусары бежали с поля битвы, а потому, согласившись с утверждением родителей, что Мари лгунья, Фриц вернул своим офицерам те воинские звания, каких он их лишил, и разрешил своим трубачам снова играть марш лейб-гусаров; впрочем, это не мешало Мари думать все что угодно по поводу их мужества.

Так что Мари не осмеливалась больше говорить о своих приключениях; однако воспоминания о королевстве кукол постоянно не давали ей покоя, и, погружаясь в них, она видела все снова так ясно, будто опять была в Рождественском лесу, плыла по Розовой реке или бродила по городу Варениенбургу; вот почему, вместо того чтобы, как прежде, играть со своими игрушками, она теперь сидела неподвижно и тихо, предаваясь размышлениям, за что все называли ее маленькой мечтательницей.

Но однажды, когда советник медицины, положив на пол свой стеклянный парик, высунув изо рта кончик языка и засучив рукава своего желтого редингота, устранял с помощью длинного и острого инструмента какую-то неисправность в часах, Мари, сидя у стеклянного шкафа и, как обычно, разглядывая Щелкунчика, так погрузилась в свои мечты, что, забыв вдруг о присутствии не только крестного Дроссельмейера, но и матери, тоже находившейся в гостиной, невольно воскликнула:

– Ах, дорогой господин Дроссельмейер! Если бы вы не были деревянным человечком, как утверждает мой папа, если бы вы на самом деле были живым, я не поступила бы так, как принцесса Пирлипат, и не покинула бы вас из-за того, что, оказывая мне услугу, вы потеряли бы свою красоту; ведь я люблю вас на самом деле, я… Ах!..

Едва девочка испустила этот вздох, как в комнате раздался такой сильный грохот, что она без чувств свалилась со стула.

Очнувшись, Мари увидела, что мать держит ее на руках, и услышала, как она говорит ей:

– Да разве возможно, я тебя спрашиваю, чтобы такая большая девочка, как ты, была настолько глупа, чтобы свалиться со стула, да еще в ту самую минуту, когда племянник господина Дроссельмейера, закончив свои странствия, возвратился в Нюрнберг?!.. Ну-ка, вытри глазки и будь умницей!

Мари вытерла глаза и, повернувшись к двери, в этот миг отворившейся, увидела советника медицины, который, снова нацепив стеклянный парик, поправив на себе желтый редингот и держа под мышкой шляпу, улыбался с довольным видом и держал за руку молодого человека весьма маленького роста, но хорошо сложенного и очень красивого.

На молодом человеке были превосходный красный бархатный камзол, шитый золотом, белые шелковые чулки и блестящие лаковые башмаки. К его жабо был приколот прелестный букетик цветов; юноша был весьма тщательно завит и напудрен, а на его спину спускалась изумительно заплетенная косичка. Помимо этого, на боку у него висела маленькая шпага, чуть ли не вся усыпанная драгоценными камнями, а шляпа, которую он держал под мышкой, была сшита из наилучшего шелка.

Приятные манеры молодого человека можно было распознать с первого же взгляда, поскольку, едва успев войти, он сразу же положил к ногам Мари множество великолепных игрушек, а главное – самые прекрасные марципаны и самые лучшие конфеты, какие только она пробовала в своей жизни, если, конечно, не считать тех, каких она отведала в королевстве кукол. Что же касается Фрица, то племянник советника медицины, словно догадываясь о воинственном нраве сына президента, принес ему саблю из самой лучшей дамасской стали. Но этим все не исчерпывалось! За столом, когда все приступили к десерту, любезный гость принялся грызть орехи для всей компании; даже самые твердые не могли сопротивляться ему ни секунды: правой рукой молодой человек клал их в рот, левой дергал себя за косичку, и – щелк! – скорлупа разлеталась на мелкие кусочки.

Мари вся зарделась, увидев этого красивого молодого человека, но, когда обед закончился и гость предложил ей пройти вместе с ним в комнату со стеклянным шкафом, она зарделась еще больше.

– Ступайте, ступайте, дети, и поиграйте вместе, – сказал им крестный. – Мне больше нечего делать в гостиной, потому что все часы моего друга президента ходят отлично.

Молодые люди вошли в гостиную; и как только молодой Дроссельмейер остался с Мари наедине, он опустился на одно колено и сказал:

– О добрейшая мадемуазель Зильберхауз! Вы видите здесь у своих ног счастливого Дроссельмейера, кому вы спасли жизнь на этом самом месте. Помимо этого, вы соблаговолили сказать, что не отвергли бы меня, как это сделала гадкая принцесса Пирлипат, если бы, оказывая вам услугу, я стал бы уродом. И вот, поскольку порча, которую навела на меня мышиная королева, должна была потерять всю свою силу в тот день, когда, невзирая на мое безобразное лицо, меня полюбит юная и прекрасная девушка, в тот же миг, как вы произнесли эти слова, я перестал быть дурацким щелкунчиком и обрел свой первоначальный облик, не лишенный приятности, как видите. Поэтому, дорогая мадемуазель Зильберхауз, если только вы по-прежнему питаете ко мне все те же чувства, окажите милость – отдайте мне вашу драгоценную руку, разделите со мной трон и корону и правьте вместе со мной в королевстве кукол, ведь с этого часа я стал королем!

Мари ласково подняла молодого Дроссельмейера и сказала ему:

– Вы милый и добрый король, сударь, и поскольку, к тому же, у вас есть чудесное королевство, украшенное великолепными дворцами и населенное очень веселыми подданными, я согласна считать вас своим женихом, если только это одобрят мои родители.

Тут дверь гостиной тихонько открылась, на что молодые люди не обратили внимания, так они были заняты своими чувствами, и в комнату вошли президент, президентша и крестный Дроссельмейер, изо всех сил крича: "Браво! Браво!" Услышав это, Мари покраснела как вишня, но молодой человек ничуть не смутился: он подошел к президенту и президентше, изящно поклонился, приветствуя их, и любезнейшим образом попросил у них руку их дочери, на что тут же получил согласие.

В тот же день Мари была помолвлена с молодым Дроссельмейером, однако с условием, что свадьба состоится не раньше чем через год.

И вот через год жених приехал за невестой в маленькой карете из инкрустированного золотом и серебром перламутра, в которую были впряжены лошади ростом не выше барашка, но поистине бесценные, потому что подобных не было на всем свете, и отвез ее в Марципановый дворец, где их обвенчал дворцовый капеллан и где двадцать две тысячи маленьких человечков, сплошь покрытых жемчугами, бриллиантами и изумительными драгоценностями, танцевали на их свадьбе. Скорее всего Мари и поныне правит чудесным королевством, где повсюду можно увидеть сверкающие Рождественские леса, реки лимонада, оранжада, миндального молока и розового масла, просвечивающие насквозь дворцы из сахара чище снега и прозрачнее льда, и где, короче, можно увидеть всякого рода чудеса и диковинки, если, разумеется, твои глаза способны увидеть их.

КОММЕНТАРИИ

В необъятном литературном наследии А.Дюма сказки и сказочные повести занимают относительно небольшое место. Впервые публиковавшиеся по большей части в периодической печати, они вошли затем в четыре сборника, вышедшие при жизни автора:

«Le Рёге Gigogne», Paris, Michel Levy freres, 1860;

«L'Homme aux contes», «Collection Hetzel», Bruxelles, Office de publicite, 1857;

«Contes pour les grands et les petits enfants», «Collection Hetzel», Bruxelles, Meline, Cans et Cie, 1859, 24mo, 2 v.;

«Contes pour les enfants», Paris, Naumbourg, a l'expedition de la bibliotheque choisie (G.Paetz), 1859–1860, 24mo, 2 v.

Состав первых двух сборников полностью воспроизведен в настоящем издании (в нем, пожалуй, впервые оказались под одной обложкой все сказки и сказочные повести А.Дюма); третий сборник включает сказки «Два брата», «Храбрый портняжка», «Человек, который не мог плакать», «Волшебный свисток», «Коза, портной и трое его сыновей», «Кегельный король», «Снежная королева» (отметим, что все они входят в первые два сборника); четвертый сборник составляют сказки «Два брата», «Гигантские руки», «Снежная королева», «Тщеславный мячик и рассудительный волчок», «Кегельный король», «Волшебный свисток», «Русалочка» (из них в первые два сборника не вошла лишь короткая сказка «Тщеславный мячик и рассудительный волчок»).

За пределами этих четырех прижизненных сборников А.Дюма остаются: «Медовая каша графини Берты» (впервые опубликована в 1845 г. в издании: Paris, J.Hetzel, 12mo), «Душа, которой предстояло родиться» (впервые опубликована в 1852 г. вместе с романом «Шевалье де Мезон-Руж» в издании: Paris, Au Bureau du «Siecle»), а также «Себялюбец» и «Никола-философ», впервые опубликованные вместе с «Историей Щелкунчика» в издании: «Histoire d'un casse-noisette», Paris, Michel Levy freres, 1860, 12mo.

Следует заметить, что даже те сказочные истории А.Дюма, которые представляют собой переделку известных сказок братьев Я. и В.Гримм, Х.К.Андерсена и Э.Т.А.Гофмана, несут на себе такой глубокий отпечаток его удивительного дара рассказчика, а также несравненного доброго юмора, что, сохраняя основные сюжетные линии оригиналов, вполне могут, тем не менее, рассматриваться как самостоятельные произведения.

Сборник "Папаша Жигонь" ("Le Рёге Gigogne")

Во французских сказках и французском театре марионеток нередко фигурирует мамаша Жигонь – необъятных размеров многодетная особа, обладающая неисчерпаемой плодовитостью и прячущая под юбками кучу своих детей мал мала меньше, своего рода богиня плодородия Изида. Так что папаша Жигонь, именем которого Дюма остроумно назвал свой сборник сказок, должен был восприниматься французским читателем как супруг мамаши Жигонь и отец ее многочисленных детей, либо как ее мужская ипостась.

Перевод сделан с упомянутого выше издания: «Le Рёге Gigogne», Paris, Michel Levy freres, 1860.

«Заяц моего деда»

(«Le Lievre de mon grand-рёге»)

Эта фантастическая повесть впервые была опубликована в газете «Век» («Le Siecle») 02–14.03.1856. Первое ее книжное издание: «Collection Hetzel», Bruxelles, Alph. Lebegue, 1856, 24mo.

7 …ell декабря 1851 года no 6 января 1854 года я жил в Брабанте, в Брюсселе. – Дюма выехал в Брюссель вечером 10 декабря 1851 г. вместе с сыном Александром и слугой Алексисом. Этот отъезд был вызван как происшедшим 2 декабря 1851 г. государственным переворотом во Франции, так и судебными преследованиями писателя со стороны кредиторов.