Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 43 страниц)

Дед стал мертвенно-бледным.

"Епископ приказал это сделать?" – переспросил он.

«Да».

"И кто же осмелился выполнить такой приказ?"

Внезапно его озарила догадка:

"Есть только один человек, один на всем свете, способный совершить подобное злодейство".

"О, он об этом очень сожалеет!"

"Значит, – прервал свою жену мой дед, – это Тома Пи-ше?"

"С тех пор все люди в городе, – продолжала моя бабушка, – отворачиваются от него, словно от чумного".

"О, я не знаю, кто отомстит епископу за меня! – воскликнул дед. – Но что касается Тома Пише, то я сам сведу с ним счеты, и это так же несомненно, как то, что я не верю в Бога!"

Бабушку мою с головы до ног охватила дрожь, и не столько от этой угрозы, сколько от такого богохульства.

"О мой муж, мой бедный друг, дорогой мой Жером, умоляю тебя, не говори подобного, если ты не хочешь заставить твою жену и твоих детей проклинать тебя!"

Но богохульник ничего не ответил.

Погруженный в задумчивость, он сидел на своем обычном месте.

За ужином он не спросил ни об одной подробности события, которое, казалось бы, должно было больно задеть его чувства.

С тех пор дед никогда больше об этом не заговаривал.

Как и было обещано им жене, со следующего дня он стал подыскивать себе работу.

Ну а поскольку, как я уже упоминал, был он человек весьма образованный, ему без труда удалось ее найти.

Компания Левье из Спа доверила ему упорядочить свои счета, и, поскольку платила она щедро, в дом Жерома Палана мало-помалу начало возвращаться благосостояние.

V

Однако характер деда сильно изменился.

Насколько раньше дед был веселым и беззаботным, настолько теперь он стал печальным и угрюмым. Он, жизнерадостный весельчак, теперь никогда не смеялся; он, неутомимый рассказчик, теперь всегда молчал; он, никогда раньше не сказавший ни единого грубого слова даже чужому ребенку, стал грубо обращаться со своим сыном.

И это далеко еще не все. Порой без всяких на то оснований он, теряя самообладание, произносил резкие и горькие речи против человечества в целом и против своих соседей в частности.

Нет ничего удивительного в том, что соседи начали постепенно отдаляться от бывшего охотника, а он ни единой фразой, ни одним жестом не стал их удерживать.

Что же касается его безбожия, то оно лишь усугубилось.

Когда-то оно проявлялось лишь в шуточках и куплетах, которые дед напевал по вечерам после охоты; в то время он с удовольствием выпивал в компании кюре из Тё и даже злил мою бабушку, заявляя ей, что в пасторский дом его влекут только прекрасные глаза племянницы священника.

Но теперь, после своего выхода из тюрьмы, дед перестал даже приветствовать старого священника.

Один лишь вид сутаны повергал его в ярость.

Если со шляпой в руке, снятой из-за жары, ему случалось пройти перед распятием, он вызывающе надевал ее снова на голову и разражался обвинениями не только в адрес священнослужителей, но и вообще против всяких религиозных верований, на которые он нападал в бого-хульственных речах.

Но особенно печалило мою бедную бабушку то, что после своего возвращения в Тё дед ни одного раза не был на охоте, а она ни одного раза не была на мессе.

Она горячо просила своих детей – шли ли они в школу, возвращались ли оттуда или просто выходили на улицу поиграть – заходить в церковь и молиться за себя, за нее и в первую очередь за своего отца.

Дети уверяли мать, что они так и делают, но, тем не менее, тревоги ее не утихали: а говорят ли малыши Господу все то, что сказала бы ему она сама, если бы смогла войти в святой храм?

Правда, стоило ей остаться одной в доме или уединиться в своей комнате, она спешила вознести к Богу все молитвы, какие только знала.

Но разве эти молитвы, произнесенные урывками дома, могли обладать той силой, какую они имели бы, будучи произнесены в церкви?

Поэтому бедная моя бабушка беспрерывно плакала; но даже слезы свои она вынуждена была скрывать.

Весь ее печальный вид, так же как ее черные одеяния, раздражали деда.

"Скажи, в чем ты можешь меня упрекнуть? – спрашивал он, когда заставал жену плачущей. – Я ведь работаю, не так ли?"

"Не в этом дело, дорогой мой Жером", – отвечала несчастная женщина.

"Разве чего-нибудь недостает тебе, а тем более твоим детям?"

"Ну что ты! Слава Богу, у нас все есть. Не в этом дело".

"Я перестал ходить на охоту, – продолжал дед, – после своего возвращения я даже не прикоснулся к ружью и не отвязывал собак".

"Я знаю, знаю это, – соглашалась моя бабушка, – но, повторяю, Жером, не в этом дело".

"Так в чем же тогда дело и чего ты хочешь? Скажи мне, объясни без обиняков. Не съем же я тебя!"

"Хорошо, – согласилась бедная женщина, – мне хотелось бы, чтобы ты не превращал всех своих старых друзей во врагов; мне хотелось бы, чтобы к тебе хоть немного вернулась твоя былая веселость, пусть даже бы ты и поохотился, но только – упаси, Господь! – не каждый день, как это было раньше, а по праздничным и воскресным дням; мне хотелось бы, наконец, и это самое заветное мое желание, чтобы ты не богохульствовал и не оскорблял святых".

"Что касается наших друзей, – ответил ей муж, – я только оказал им услугу, отдалившись от них, ведь никого не прельщает дружба с бедняком".

"Жером!.."

"Я знаю, что говорю, жена; что касается моей веселости, она почила полгода тому назад: ее убили в лесах Франшимона и ничто не может ее воскресить".

"Но…" – пробормотала моя бабушка, не осмеливаясь закончить фразу.

"Да, я понимаю, – заявил, весь помрачнев, Жером Палан, – ты хочешь потолковать о Боге и святых".

"Увы, добрый мой Жером я с болью вижу…"

"…как я высказываюсь о них, не так ли?"

Добрая женщина утвердительно кивнула.

"Ну, что ж, – продолжил дед, – если та манера, в какой я говорю о святых, раздражает их, пусть они мне дадут это знать сами".

Тут у моей бабушки дрожь прошла по всему телу.

"Однако, – отважилась сказать она, – среди них есть один, которого ты прежде почитал; ты помнишь его?"

"Нет, не помню", – ответил дед.

"Это святой Губерт".

"Пусть так! Я любил его точно так же, как любили меня мои друзья, – за отличные обеды, поводом для которых он служил; правда, за эти обеды платил не кто иной, как я, и, хотя никогда не было недостатка в вине, чтобы провозгласить здравицу в честь святого, он всегда забывал попросить счет; поэтому я порвал с ним точно так же, как с другими".

Затем, с явным жестом нетерпения, Жером Палан продолжил:

"Впрочем, жена, оставим шуточки; я люблю тебя, тебя и наших детей, но не вижу необходимости любить кого-то другого, и, поверь мне, любить я буду только вас. Я буду работать не щадя себя, и это вдвойне заслуживает уважения, поскольку у меня не было привычки к труду; я буду работать ради того, чтобы вам жилось беззаботно, но, послушай меня, все это при одном условии".

"Каком же?"

"При условии, что ты оставишь мою совесть в покое и не будешь забивать мне голову своими ханжескими придирками".

Ответить на это было нечего.

Моя бабушка отлично знала собственного мужа.

Она только вздохнула и замолчала.

Тогда Жером Палан посадил сына и дочку себе на колени и стал слегка подкидывать их, изображая верховую езду.

Бабушка подняла голову и с удивлением посмотрела на мужа.

Вот уже пол года она не видела его в таком хорошем расположении духа.

"Жена, – заявил он, заметив ее удивление, – ведь завтра воскресенье, день охоты, как ты сама только что сказала. Что ж, по крайней мере в этом деле, сама увидишь, я последую твоим советам. А что касается веселости, что поделаешь? Будем надеяться, что и она в свою очередь вернется ко мне".

И он довольно потер руки.

"Видишь, видишь, я уже веселюсь".

Бабушка совершенно не понимала, что могло означать такого рода перевозбуждение.

"Ну-ка, жена, – попросил дед, – дай мне глоток можжевеловой настойки, давненько я ее не пил!"

Бабушка принесла ему маленький стаканчик, подобный тем, из каких обычно пьют ликеры.

"Это что такое?! Что это такое?!" – возмутился дед. – Подать мне стакан для бордо! Я хочу наверстать упущенное время".

И поскольку жена колебалась, он снял детей с колен и встал, чтобы взять стакан подходящего размера.

Затем дед протянул его жене.

Бабушка наполнила стакан до краев и по требованию мужа повторила это трижды.

"Жена, – заявил Жером Палан, – завтра воскресенье, и, более того, оно приходится на третье ноября: стало быть, завтра день святого Губерта. Я решил полностью следовать твоим наставлениям; значит, я опустошаю этот стакан в честь святого, во славу его вечную в этом и в ином мире, и мы посмотрим потом, какую дичь он пошлет нам в знак благодарности. И эту дичь, жена, мы не станем продавать, какова бы она ни была; мы съедим ее всей семьей, не правда ли, дети? Скажите, дорогие мои крошки, какую дичь вы любите больше всего?"

"Мне, – заявил мальчик, – хотелось бы зайца под одним из тех сладких соусов, какие так хорошо умеет готовить наша матушка".

"О да, да, папа, – воскликнула девочка, которая очень любила вкусно поесть, – заяц в сладком соусе – это то, что надо; мы так давно не ели зайчатины!"

"Ну что ж, клянусь дьяволом! Будет у вас, дети, заяц! – воскликнул Жером Палан, обнимая своих крошек, как он их называл. – А вот и мое льежское ружье, – и он указал на свою двустволку, повешенную над камином. – Вот оно, мое льежское ружье, которое сумеет добыть какого-нибудь зайца. Слышишь, великий святой Губерт? Зайца! Зайца! Нам нужно зайца; дети его просят, и, черт побери, я принесу одного, пусть даже мне придется поднять его и погнать между твоими ногами, если он спрячется там!"

И в самом деле, под ружьем деда висела картина, изображавшая святого Губерта, между ногами которого нашел себе убежище заяц.

Ясно, что конец речи деда испортил ее начало.

Возвратившись к себе в комнату, бабушка стала на колени с тем, чтобы повторить свою молитву еще набожнее, чем обычно.

Но, несомненно, бесстыдное богохульство ее мужа помешало слетавшему с ее уст тихому шепоту подняться ко Всевышнему.

На следующий день мой дед, верный своему слову, встал до восхода солнца и в сопровождении двух оставшихся у него собак, то есть Рамоно и Спирона, направился в поля.

Хотя тогда, как и сегодня, было лишь 3 ноября, землю уже покрывал снег.

Собаки погружались в него по грудь и бежать не могли.

Кроме того, снег шел ночью, зайцы не двигались с места и, следовательно, не оставили на снегу никаких следов.

Тогда дед попытался обнаружить какого-нибудь из них в укрытии.

Несмотря на свою обычную ловкость в этом деле, он прошел пять-шесть льё, провел в поле большую часть дня, но так и не нашел ни одного зайца.

Так что домой он вернулся с пустым ягдташем.

Несмотря на это, дед сохранял еще довольно хорошее настроение, благодаря тому что накануне он находился в добром расположении духа.

После ужина он запер собак, снова снял с крюка ружье, поцеловал жену и детей.

"Что это ты собираешься делать, Жером?" – спросила у него весьма удивленная супруга.

"Что я собираюсь делать?"

"Да, об этом я тебя и спрашиваю".

"Пойду устрою косому засаду: разве я не обещал детям зайца?!"

"Ты убьешь его, Жером, в следующее воскресенье".

"Я им обещал зайца сегодня, а не в следующее воскресенье, жена. Хорошенькое будет дело, если я не сдержу слово, да, малыши?"

Дети бросились отцу на шею с криками:

"О да, папа, хотим зайца, зайца!"

"Зайца такого большого, как Рамоно", – смеясь, добавил мальчик.

"Зайца такого большого, как ослик Симоны", – прибавила девочка, еще громче смеясь.

"Будьте уверены, – заявил Жером, нежно целуя детей, – будет вам заяц; сегодня вечером эти бездельники зашевелятся, и при лунном свете я увижу их на снегу, огромных, словно слоны".

И с ружьем на плече дед вышел из дому.

Уходя, он насвистывал тот же самый охотничий клич, какой насвистывал в тот день, когда Тома Пише убил его собак.

VI

Дед направился по дороге к Рамоншану.

Снег сыпал не переставая, и дед подумал, что зайцы спустятся в низины, а потому он решил расположиться в лощине, тянущейся от Рамоншана до Спримона.

Дойдя до перекрестка, охотник остановился.

Место было выбрано отличное.

В наши дни никакой охотник не устроил бы там засады, поскольку на этом месте стоит распятие.

Но в то время там не было ничего, кроме кустарника.

Прошло около четверти часа и только что пробило девять, как вдруг он услышал в направлении от Эвая к Лува-еньезу голос, напевавший застольный куплет.

"Ну, черт побери! – вырвалось у деда. – Нашелся же чудак, который спугнет сейчас зайца, если только поблизости находится хотя бы один из них".

Голос все приближался.

Скрип снега под ногами певца вскоре начал отчетливо звучать в ушах моего деда, замершего в своем укрытии.

Было полнолуние.

Покрывавший землю снег отражал лунный свет и усиливал его сияние.

Так что дед без труда узнал подходившего к нему человека.

То был Тома Пише.

Он провел вечер у эвайского сельского учителя и теперь возвращался в Франшимон. Эвайский сельский учитель был тестем Тома Пише.

Поскольку Жерому Палану все еще не верилось, что к нему приближается Тома Пише, он затаил дыхание, вглядываясь в темноту ночи.

Но когда Жером убедился, что это убийца Фламбо и Раметты собирается миновать перекресток, возле которого он устроил засаду, сердце его так заколотилось, что оно едва не вырвалось из груди, взгляд заметался, а пальцы судорожно сжали ствол и приклад ружья.

Но, тем не менее, дед не был злым человеком и злого умысла в сердце не таил.

Так что он решил не останавливать Тома Пише, если тот пройдет мимо молча.

Тома Пише прошел молча.

Он даже не заметил моего деда.

Но зло возжелало, чтобы он возвращался домой той же дорогой, какой пришел дед.

Разумеется, он заметил его следы, отпечатавшиеся на снегу.

Следы были свежими.

С другой стороны перекрестка Тома их не видел.

Он обернулся, увидел кусты и заподозрил, что в них прячется какой-то охотник.

Намереваясь выяснить, кто же этот охотник, он пошел по следу моего деда.

Пойдя по его следу, Тома Пише вышел на него самого.

Жером понял, что он обнаружен.

Чтобы не доставить своему недругу удовольствие застигнуть его в укрытии, дед встал во весь рост.

Тома Пише и в голову не приходило, что это может быть Жером Палан.

Но с первого же взгляда он увидел, с кем имеет дело.

Тогда, наверное испытывая угрызения совести по поводу совершенного им злодеяния, он, похоже, растерялся.

"Ну, что, господин Палан, – произнес он почти ласковым голосом, – так мы здесь в засаде?"

Дед промолчал.

Он лишь вытер себе рукавом лоб, по которому стекал пот.

"Не хотел бы я оказаться на вашем месте, – продолжал Тома Пише, – ведь в эту ночь северный ветер такой пронизывающий, что может подпалить даже волчью шкуру".

"Проваливайте!" – вместо ответа оборвал его дед.

"Что, что? Проваливать?! – переспросил Тома Пише. – И почему это я должен проваливать и по какому праву вы мне приказываете?"

"Говорю тебе – проваливай! – повторил дед, стукнув о землю прикладом ружья. – Проваливай!"

"Значит, мне проваливать! – отозвался Тома. – Нетрудно догадаться: я должен проваливать, потому что вы нарушаете закон, устроив здесь засаду, занимаясь браконьерством, охотясь по снегу за зайцами".

"Повторяю еще раз – проваливай отсюда! – крикнул дед. – Убирайся, Тома Пише, – вот тебе мой добрый совет!"

Какое-то мгновение тот колебался.

Но, по-видимому, ему стыдно было уступать.

"Так вот, – заявил он, – я не пройду мимо такого безобразия! Узнав вас, я был готов оставить вас в покое и идти дальше, ведь после тюрьмы вы, говорят, повредились в уме, а безумцам, как и детям, кое-что можно простить. Но если вы позволяете себе говорить со мной в таком тоне, я арестую вас, господин Жером Палан, и лишний раз покажу вам, как я умею исполнять свой долг".

И он двинулся прямо на деда.

"Клянусь дьяволом, Тома, ни шага больше! Не дразни меня, Тома", – лихорадочно выкрикнул дед.

"А, ты думаешь напугать меня, Жером Палан, – произнес Тома, покачав головой, – но на меня не так-то просто навести страх!"

"Ни шага больше, говорю тебе! – вскричал дед, и в голосе его все сильнее звучала угроза. – Нас уже разделяет кровь, так что берегись! Иначе снег впитает твою кровь точно так же, как земля впитала кровь моих бедных собак!"

"Угрозы! – воскликнул лесник. – Уж не думаешь ли ты, что меня остановят твои угрозы!.. Ой-ой-ой! Для этого понадобится кое-что посущественнее угроз, да и человек должен быть не такой, как ты, приятель!"

И, размахивая палкой над головой, он пошел на деда.

"Так ты этого хочешь! Что ж, ты свое получишь, – сказал дед. – Пусть кровь, которая сейчас прольется, падет на того из нас, кто действительно виновен!"

И мгновенно сорвав с плеча ружье, он выстрелил одновременно из двух стволов.

Два выстрела слились в один.

Но звук их был настолько слаб, что дед, забыв о свойстве снега полностью заглушать звуки, подумал в этот миг, что произошла осечка.

Поэтому он схватил свое ружье за ствол, намереваясь в стычке с врагом орудовать им как дубиной.

Внезапно он увидел, как Тома Пише выронил палку, стал хвататься руками за воздух, повернулся на месте и рухнул лицом в снег.

Первым порывом охотника было подбежать к упавшему.

Тома Пише был мертв!

Он умер без единого стона.

Двойной заряд пробил ему грудь насквозь.

Дед несколько мгновений стоял, немой и недвижимый, рядом с человеком, которого он всего лишь секунду тому назад превратил в труп.

Тут он вспомнил, что у Тома Пише есть жена и дети, ожидающие его возвращения.

Он будто воочию увидел, как они, встревоженные, при малейшем шуме спешат к двери, и перед тем огромным горем, какое суждено было испытать этим ни в чем не повинным людям, он почувствовал, как его былая ненависть к еще недавно живому врагу меркнет и исчезает.

В ту минуту бедняге показалось, что ему достаточно проявить желание и Тома вернется к жизни, поскольку это он смог ее отнять у него.

"Ну, Тома, довольно, – произнес Жером Палан, – подымайся, Тома, подымайся!"

Труп, разумеется, не только не встал, но и звука не произнес.

"Ну же, вставай!" – повторял дед.

И он опустился на колени, чтобы взять Тома под мышки и помочь ему подняться.

И только тогда, когда кровь, вытекавшая из груди лесника, пропитала снег вокруг трупа, окружив его алым ореолом, только тогда эта кровь вернула деда к ужасающей реальности.

Он подумал о собственной жене, о собственных детях, и только ради того, чтобы не сделать двух женщин вдовами и четверых малышей – сиротами, он отказался от мысли покончить с собой.

Однако, для того чтобы жить дальше, надо было скрыть от всех этот труп, который навлек бы на него людское мщение.

Жером Палан направился в сторону Тё.

Он пошел вдоль городских оград, перелез через забор, чтобы попасть в свой сад, и, никого не разбудив, взял кирку и лопату, предварительно закинув висевшее на ремне ружье за спину, и широким шагом направился к перекрестку.

Приближаясь к месту убийства, он дрожал так, словно у трупа его должны были ожидать судья и палач.

Жером не сделал и ста шагов, когда луна, на несколько мгновений померкшая, выплыла из низких темных облаков и ярко осветила белый ковер, укрывавший окрестности.

Все было безмолвно, пустынно, скорбно.

Тогда дед, весь дрожа, взглянул в сторону перекрестка.

В том месте, которое было ему более чем хорошо знакомо, что-то чернело на белом фоне.

То был труп Тома Пише.

VII

Так вот, – продолжал хозяин гостиницы, – случилось нечто неслыханное, нечто непонятное, нечто необъяснимое: на этой черной массе, на этом трупе виднелся какой-то предмет, какое-то неподвижное существо, какое-то четвероногое: казалось, оно сидело и отдыхало.

Бедный Жером Палан покрылся холодным потом.

Волосы зашевелились у него на голове.

Несчастный подумал, что это всего лишь игра его воображения, обман чувств, и вознамерился продолжить свой путь.

Увы, ноги его словно приросли к земле.

А ведь нельзя было терять ни одной драгоценной минуты.

Дело в том, что это была ночь святого Губерта, когда собираются компании охотников, и один из них, проходя мимо, мог бы заметить труп.

Жерому Палану пришлось сделать нечеловеческое усилие.

Он собрал все свое мужество, чтобы превозмочь сковавший его ужас, и сделал несколько шагов вперед, пошатываясь как пьяный.

Но когда он оказался всего лишь в пяти-шести шагах от трупа, неясные очертания существа, залезшего на него, стали более отчетливыми.

По длинным шевелящимся ушам, по передним лапам, которые были короче задних, охотник понял, что это заяц.

Но вот что никак не вязалось с большим охотничьим опытом деда: заяц, существо, по природе своей самое трусливое на земле, похоже, не только не боялся ни живого человека, ни покойника, но и на вид был в три-четыре раза крупнее обычного зайца.

Тут что-то смутно вспомнилось Жерому Палану.

Сынишка просил его принести зайца величиной с Рамоно.

Дочка просила его принести зайца величиной с ослика матушки Симоны.

Уж не исполнилась ли детская мечта, словно в волшебной сказке?

Все это показалось Жерому Палану совершенно нелепым, он подумал, что грезит, и рассмеялся.

Но на этот смех откликнулось жуткое эхо.

То хохотал огромный заяц, привстав на задних лапах и хватаясь за бока передними.

Тут дед перестал смеяться.

Он встряхнулся, огляделся и ущипнул себя.

Нет, он вовсе не спал.

Его взгляд устремился к странному видению.

Оно и теперь не исчезло.

На земле лежал труп.

На трупе сидел заяц.

Заяц, как уже было сказано, в три раза больше обычного.

Заяц, покрытый почти белой шерстью.

Заяц, глаза которого в темноте горели, словно у кота или пантеры.

Несмотря на сверхъестественный облик зайца, уверенность деда в том, что он имеет дело с обычным совершенно безобидным животным, взяла верх над его страхом.

Он подумал: увидев человека совсем рядом с собой, заяц обратится в бегство.

Дед подошел к трупу на расстояние протянутой руки.

Заяц не дрогнул.

Дед коснулся ногой тела Тома Пише.

Заяц не пошевелился.

Однако в лучах луны глаза его сверкали еще сильнее, а более всего они сверкали, когда встречались с глазами моего деда.

Дед стал ходить вокруг мертвеца.

Заяц поворачивался и следил за всеми его движениями, причем так, что человек ни на миг не мог уклониться от завораживающего взгляда его горящих глаз.

Дед стал кричать, махать руками, даже зарычал, и, если бы такое рычание услышали заячьи Александр Македонский, Ганнибал или Цезарь, ни один из них не смог бы усидеть на месте.

Все было бесполезно.

И тогда необычайный ужас обуял несчастного убийцу.

Его охватило желание пасть на колени и помолиться.

Но он поскользнулся и упал на руки.

Ему удалось встать, и он попытался хотя бы перекреститься.

Однако, как только бедняга поднес пальцы ко лбу, он увидел, что рука у него красная от крови.

Не делать же крестное знамение окровавленной рукой!

И тогда благая мысль покаяться перед Господом покинула Жерома Палана.

Им овладела какая-то лихорадочная ярость.

Он отбросил подальше кирку и лопату.

Затем, сорвав с плеча ружье, он взвел курок, прицелился в зайца и выстрелил.

Тысячи искр полетели от удара бойка, но выстрела не последовало.

Дед тут же вспомнил, что два заряда он выпустил в Тома Пише и, пребывая в ужасе, забыл перезарядить ружье.

Тогда он схватил ружье за ствол и, подняв его над сохранявшим невозмутимость зайцем, со всего размаха ударил его прикладом.

Животное лишь прыгнуло в сторону.

Приклад же с глухим стуком опустился на труп.

А огромный заяц стал описывать круги вокруг убийцы и его жертвы.

Круги эти становились все шире и шире.

И, странное дело, чем больше удалялся заяц, тем больше он вырастал в глазах моего деда, который, не в силах выносить ужас дольше, потерял сознание и рухнул рядом с покойником.

VIII

Когда дед пришел в себя, на землю плотными хлопьями падал густой снег.

Бедняга приподнял голову, словно мертвец из своего савана.

Взгляд его сразу же устремился к телу Тома Пише.

Падающий снег окутал его своим белым покровом.

Труп уже почти не был виден, и под складками снежного покрывала лишь угадывались очертания человеческого тела.

Но следует сказать, что самый большой ужас внушал Жерому Палану вовсе не труп Тома Пише.

Самый большой ужас вселял в него огромный белый заяц.

К счастью, он уже исчез.

Видя, что самого страшного из двух его врагов нет, дед вскочил, будто подброшенный пружиной.

Он уже отказался от решения зарыть тело лесника.

Для этого у него не оставалось больше ни сил, ни мужества.

Кроме того, он спешил уйти как можно дальше от этого места. Ведь если он останется, огромный заяц может вернуться сюда!

Дед огляделся, подобрал ружье, кирку и лопату и, пошатываясь как пьяный, согнувшись, опустив голову, направился по дороге к Тё.

На этот раз он вошел в дом через дверь, оставил в кухне кирку, лопату и ружье, ощупью добрался до своей комнаты и рухнул на постель, но страшная лихорадка не давала ему спать всю ночь.

Утром он увидел, что за окном все еще падает снег.

Жером встал и подошел к окну.

Окно выходило в сад.

За садом тянулась равнина.

Снег покрывал землю слоем толщиной больше фута.

Он сыпал и сыпал так в течение двух суток.

Толщина снежного покрова достигла тридцати шести дюймов.

Все это время дед оставался в постели. Ему не нужно было придумывать какой-нибудь предлог, чтобы не покидать свою комнату; и хотя его лихорадка немного улеглась, он был, как говорится, явно не в своей тарелке.

Однако, обдумывая случившееся с ним, прикидывая, насколько оно относится к области невозможного, он в конце концов счел свое видение в ночь убийства порождением собственного страха.

С этого времени мысли деда занимало только одно – его преступление, и тут я должен сказать, что его растревоженное сознание старалось найти оправдание совершенному им поступку.

Да и потом, все благоприятствовало Жерому Палану.

Если бы не выпавший снег, люди уже узнали бы о смерти Тома Пише, а так о ней никому еще не было известно.

Так что дед мечтал лишь о том, чтобы этот ниспосланный Провидением снег продолжал покрывать землю.

Однако преступник сознавал, что, как ни благоприятствовал ему этот снег, рано или поздно он сойдет.

Пока стоят морозы, снег будет лежать.

Он не растает до оттепели.

И до оттепели труп Тома Пише не будет обнаружен.

Дед подумывал о побеге, но у него не осталось ни гроша, и к тому же нищенское существование, которое ему пришлось бы влачить в чужих краях, вдали от жены и детей, страшило его больше, чем эшафот.

Кроме того, дело происходило ночью, в поле, без единого постороннего взгляда; не было ни одного свидетеля убийства, и в этом убийца был совершенно уверен.

Почему в убийстве должны заподозрить именно его, а не кого-нибудь другого?

По всей вероятности, он даже вызвал бы подозрение меньше, чем другие; люди видели, как он вышел в воскресенье утром, а вернулся домой к ночи.

Но никто не видел, как он вышел из дому во второй раз, и никто не видел, как он во второй раз возвратился.

Правда, всю ночь у него продолжалась лихорадка, и весь понедельник он был болен. Но то, что он болен, то, что у него лихорадка, вовсе не означает, что он непременно должен быть убийцей своего ближнего.

В итоге дед предоставил случаю избавить его от последствий совершенного им преступления. Само собой разумеется, проявление минутной слабости, овладевшей им, когда он захотел помолиться, когда он попытался осенить себя крестным знамением, никогда больше не повторялось. Так или иначе, он придумал легенду на тот случай, если его коснется подозрение, и стал выжидать.

Однажды, проснувшись, – после той страшной ночи дед каждое утро первый свой вопрошающий взгляд бросал на небо, – так вот, однажды, проснувшись, он увидел, что темные облака стоят низко над землей.

Он подошел к окну и открыл его.

Порывы густого и теплого воздуха дохнули ему в лицо, затем полился дождь – сначала моросящий, а затем проливной.

Наступила оттепель.

Приблизился грозный час.

Несмотря на придуманную им легенду, замешательство деда возросло настолько, что у него снова началась лихорадка, вынудившая его опять лечь в постель.

В постели он провел весь день, с головой укрывшись одеялом.

Время от времени он спрашивал себя, уж не лучше ли опередить события и самому отдаться в руки правосудия, признавшись в своем преступлении.

На следующий день после начала оттепели снег почти совсем сошел.

Со своей кровати дед смотрел через окно на поля, и глаза его не могли от них оторваться.

Ведь там повсюду возникали среди снега прогалины черной земли, напоминавшие острова в океане.

В эту самую минуту он услышал громкий шум, доносившийся с улицы.

Не было никаких сомнений, что произошло что-то новое, причем связанное со смертью Тома Пише, и тут сердце деда сжалось и пот выступил у корней его волос.

Несчастному пришла в голову мысль посмотреть, из предосторожности воспользовавшись дырочкой в занавеске, что же там такое происходит. Он даже встал, чтобы выполнить это намерение.

Но при первом же сделанном им шаге ноги отказались ему повиноваться.

Он умирал от желания спросить у кого-нибудь, что там за шум, постепенно нараставший как будто прямо у него под окнами.

Но он предчувствовал, что голос у него будет сильно дрожать и это покажется подозрительно неестественным.

Он услышал шаги на лестнице, быстро снова лег в постель, повернулся спиной к стене и натянул одеяло до самого носа.

То была моя бабушка, словно спешившая удовлетворить любопытство мужа.

Она рывком распахнула дверь.

Дед вскрикнул: он подумал, что дверь вышибли.

"Ах, друг мой, – воскликнула бабушка, – извини меня!"

"Я спал, женушка, и ты меня разбудила", – объяснил ей супруг.

"Видишь ли, Жером, я подумала, что эта новость тебя заинтересует".

"Что за новость?"

"Знаешь ли ты, что несколько дней тому назад исчез Томас Пише?"

"Да… нет… то есть…"

И бедняга вытер простыней пот, заливавший его лоб.

"Так вот, – продолжала бабушка, не заметив жеста своего мужа, – принесли его тело".

"Ах!" – сдавленным голосом пробормотал больной.

"Ох, Боже мой, да, принесли!"

Деду захотелось спросить, что говорят о смерти Тома Пише, но он не отважился.

И на этот раз жена упредила его желание.

"Похоже, он замерз и, словно нищий, умер в снегу".

"А… а… его труп?" – выдавил из себя несчастный.

"Наполовину съеден волками", – ответила ему супруга.

"Да ну?" – вырвалось у Жерома.

"Это так".

"Наполовину съеден!.. Бедный Тома! Наверное, голова и ноги?"

"Почти все тело; на самом деле нашли только скелет".

Дед вздохнул. Он подумал, что если там нашли только скелет, то, наверное, вместе с плотью исчезли и следы двух его ружейных выстрелов.

А бабушка продолжала говорить, но уже наставительным тоном:

"Ты видишь, Жером, что правосудие Господне свершается неспешно и что пути Господни неисповедимы. Однако рано или поздно длань его простирается над виновным и, в то время когда он пребывает в покое и безнаказанности, настигает его, чтобы покарать".