Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 43 страниц)

Дед не смог сдержать стона.

"Что с тобой, Жером?" – встревожилась его испуганная жена.

"Подай-ка мне, женушка, стакан воды; мне что-то не по себе".

"И правда, ты побледнел".

"Причина тому – новость, которой я никак не ожидал".

"Держи стакан, муженек, держи и пей!"

Дед поднес стакан к губам, зубы его застучали по стеклу, а рука задрожала так сильно, что половина воды пролилась на одеяло.

"Ах, Боже мой, Боже мой! – запричитала бабушка. – Может быть, ты заболел серьезней, чем я думала, Жером? Не сходить ли за врачом, господином Депре?"

"Нет-нет! – воскликнул дед. – Ничего не надо делать".

И он рукой остановил жену.

Рука его оказалась влажной от пота.

Супруга посмотрела на Жерома с еще большей обеспокоенностью.

Но он заявил:

"Да пустяки все это, пустяки, просто у меня приступ лихорадки; но он последний, и я чувствую, что скоро поправлюсь".

И правда, с этого дня, благодаря душевному облегчению, принесенному столь счастливой развязкой, Жерому Палану, словно больному, пережившему страшный, но спасительный кризис, становилось все лучше и лучше; и вечером, когда он узнал, что тело Тома Пише погребено по-христиански на городском кладбище и на его гроб навалено добрых шесть футов земли, он настолько успокоился, что велел жене привести детей и поцеловал так же нежно, как целовала их мать, а такого с ним ни разу не случалось после ночи 3 ноября.

Однако радость несчастного семейства стала еще большей, когда дед заявил, что он чувствует себя намного лучше и намерен встать с постели.

Все захотели ему помочь. Моя бабушка предложила му-жу руку, но он сам встал во весь свой высокий рост.

"Зачем мне помощь? – сказал выздоравливающий. – Уж не показалось ли вам, что я умираю?"

И правда, он уверенно спустился по лестнице.

В столовой стол был накрыт для матери и детей.

"Вот как?! – весело спросил он, увидев на столе только три прибора. – А мне что, не положено ужинать?"

Бабушка поспешила поставить четвертый прибор и пододвинуть к столу еще один стул.

Дед сел и стал выстукивать вилкой и ножом по тарелке ритм какого-то марша.

"Ей Богу, уж если на то пошло, – сказала бабушка, – у нас в погребе лежит бутылка старого бургундского, которую я держала для какого-нибудь значительного случая. Сегодня у нас как раз такой случай".

И славная женщина спустилась в погреб, чтобы взять заветную бутылку бургундского.

Стали ужинать.

Бабушка была настолько счастлива, что она наливала мужу стакан за стаканом.

Неожиданно она увидела, как дед побледнел и весь задрожал.

Затем он схватил висевшее над камином ружье.

Затем прицелился во что-то, направив ружье в самый темный угол дома.

Однако, так и не выстрелив, он с растерянным видом приподнял ружье и бросил его в столовой.

Он вспомнил, что не перезаряжал его после ночи 3 ноября.

Бабушка спросила у мужа, что означает его странное поведение.

Но тот отказался отвечать.

С полчаса он вдоль и поперек мерил шагами столовую.

Затем он поднялся в свою комнату и лег в постель, не произнеся больше ни единого слова.

Ночью его, наверное, мучили какие-то жуткие кошмары, поскольку он несколько раз вскакивал, издавая тоскливые крики и размахивая руками, словно изгоняя что-то навязчивое или кого-то назойливого.

Жером Палан снова увидел огромного зайца!

IX

Таким образом, – продолжал хозяин гостиницы, – убийство Тома Пише вовсе не осталось, как на то надеялся дед, тайной между ним и Богом.

Получается, что напрасно было предано могиле тело жертвы и напрасно бросали на гроб землю забвения.

Страшное животное появлялось перед Жеромом Паланом в любое время дня и ночи, напоминая ему о том, что был и третий в ту страшную ночь и что в могилу, в которую погребли жертву, не погребли вместе с ней угрызений совести убийцы.

Жизнь моего деда, которой он было снова с большой радостью предался в день похорон Тома Пише, стала для него пыткой из-за странного видения, то и дело возникавшего на его пути.

Порой этот чудовищный заяц сидел у камина и, греясь у огня вместе с дедом, пронизывал его такими пылающими взглядами, которых бедняга не мог ни вынести, ни забыть, несмотря на то что он был человеком сильного духа.

Порой, когда дед трапезничал, огромный заяц проскальзывал под стол и царапал ноги хозяина дома своими острыми когтями.

Если дед намеревался что-то писать, расположившись за своим письменным столом, он чувствовал за спиной это животное, опиравшееся своими лапами на подлокотники его кресла.

По ночам чудовищная голова животного появлялась между кроватью и стеной, чихала и шевелила ушами.

Тщетно дед переворачивался в постели с боку на бок: огромный заяц неизменно находился прямо перед его глазами.

Когда же бедняге удавалось превозмочь страхи, вызванные жутким видением, и наконец-то уснуть, он через несколько минут просыпался под непомерной тяжестью, давившей на его грудь.

Это все тот же огромный заяц сидел на Жероме Палане и преспокойно тер себе морду передними лапами.

Что касается бабушки и детей, то они не видели ровным счетом ничего подобного.

И поскольку несчастный, по всей видимости, отбивался от каких-то воображаемых преследований, все стали думать, что он сходит с ума.

Так что в его доме поселилась скорбь.

Наконец, однажды утром, после того как деда всю ночь мучили кошмары, он встал со спокойствием человека, принявшего окончательное решение.

Он надел на ноги башмаки с подковами, застегнул пряжки своих высоких кожаных гетр, взял ружье, почистил его, продул стволы, прогрел их на огне и с особой тщательностью зарядил: предварительно убедившись, что порох сух, он засыпал его в стволы, не уронив при этом ни одной его частички; сверху положил фетровые пыжи, смазав жиром их края, а затем с силой забив их при помощи шомпола; затем поверх засыпал щедрую порцию свинцовой дроби третьего номера, идеальной формы и совершенно одинакового размера, и, наконец, забил все это с такой же тщательностью, с какой приступил к делу.

Затем он насыпал затравочный порох на полки ружейного замка и при посредстве затравника соединил этот порох с тем, что был в стволах.

Наконец, вскинув ружье на плечо, он пошел отвязать собак, радостно запрыгавших перед своей конурой, и, сопровождаемый ими, зашагал к Рамоншану.

Читатель, наверное, помнит, что именно по этой дороге Жером Палан шел на охоту в ночь 3 ноября.

Моя бабушка, следившая за всеми действиями мужа, радовалась, полагая, что любимое занятие может избавить его от того странного угнетенного состояния, в которое он впал.

Она проводила мужа до порога дома.

Оттуда она следила за ним взглядом до тех пор, пока он не скрылся из виду.

Дело было в конце января.

Густой туман покрывал поля, еще более плотный туман лежал в лощине; но дед так хорошо знал поля и дороги, что, ни разу не усомнившись, несмотря на влажную пелену, затянувшую землю, дошел прямо до перекрестка, где разыгралась ноябрьская драма.

Дед уже разглядел на расстоянии десяти шагов от себя смутные контуры кустов, за которыми он прятался в ту роковую ночь, как вдруг прямо из-за куста на то самое место, где упал Тома Пише, прыгнул заяц, которого Жером тотчас узнал по его огромным размерам: это было то самое животное, что навсегда погубило его покой.

Прежде чем дед, все же ожидавший этой встречи, успел сорвать с плеча ружье, заяц растаял в тумане, а Рамоно и Спирон, оставаясь в связке, погнались за зверем.

Дед, задыхаясь, поспешил за ними.

Когда он добрался до плоскогорья Спримона, туман рассеялся под сильным ветром, дувшим с вершин, и охотник сумел разглядеть впереди себя своих собак.

Собаки разорвали связывавшую их веревку.

Они бежали громко лая.

Впереди, в двух сотнях шагов от них, несся заяц, белая шерсть которого четко выделялась на красноватом фоне верескового ковра.

"Никак он начинает сдавать? – воскликнул дед. – Черт подери, сейчас они его возьмут! Ату, Рамоно! Ату, Спирон!"

И он с новым пылом помчался за ними.

Это была бешеная охота, смею вас уверить!

Казалось, у охотника, собак и зайца были стальные мышцы.

Через поля, леса, луга, ложбины, холмы, ручьи и скалы заяц и его преследователи проносились так, будто их несли крылья.

И все это, ни на мгновение не переводя дыхания, не давая себе и пяти секунд для передышки!

Однако странным было то, что огромный заяц бежал перед охотником, словно матерый волк.

Он не ускорял бег, он не петлял, он не следовал вдоль ручьев, оврагов и борозд, он ничуть не старался сбить собак со следа, и, казалось, его никоим образом не волнуют последствия этой ужасающей погони.

Заяц вскачь мчался по прямой.

Он неизменно оставался на сотню шагов впереди собак, которые, обнюхивая его теплые следы, лаяли все громче и неслись вперед все быстрее, не будучи, однако, в силах хоть сколько-нибудь сократить расстояние, отделявшее их от зверя.

Что касается деда, то он по-прежнему бежал позади собак, так же как собаки бежали позади зайца, и науськивал их, без конца повторяя:

"Ату его! Ату!"

В этом безумном беге ягдташ мешал охотнику, и он бросил его.

Какой-то веткой сорвало с его головы шапку.

Он не стал поднимать ее, чтобы не терять время.

К счастью, заяц описал огромный круг, словно хотел вернуться к исходному пункту погони.

Одну за другой он пересек земли Спримона, Тильфа, Френё и Сени.

К полудню он возвратился к Эваю.

Дед, несколько отставший в этом пятичасовом беге, находился еще на горе, когда собаки, вырвавшись в долину, добежали до берега Урта.

Он подумал, что заяц ни за что не осмелится перебраться через реку, в то время весьма полноводную из-за дождей, что сам он пойдет по его следу и, наконец, окажется от него на расстоянии выстрела.

При виде того, как зверь словно насмехался над гончими, дед после пяти часов охоты полностью оставил надежду, что собакам удастся затравить зайца.

Поэтому он, рассчитывая, что заяц повернет обратно, расположился посреди склона, на краю леса, не выпуская зверя из вида и готовый сменить свою позицию применительно к поведению, которое тот изберет; заяц же, со своей стороны, в ожидании собак сел на берегу реки на куче тростника, спокойно объедая его концы.

Собаки неотвратимо приближались к нему.

Казалось, заяц не обращает на них никакого внимания.

Вскоре псы оказались от него всего в десяти шагах.

Сердце охотника забилось так сильно, что он уже едва мог дышать.

Расстояние, отделявшее собак от зверя, сокращалось все больше.

Рамоно, бежавший впереди, рванулся, горя желанием растерзать зайца.

Но тот бросился в поток, в его грозные пенные волны.

Так что пасть Рамоно схватила только воздух.

"Ну, сейчас он утонет! – вскричал дед. – Браво, браво!"

И он побежал по склону горы с такой скоростью, что ему стоило неимоверных усилий остановить свой бешеный бег и не сорваться в воды Урта.

На бегу охотник повторял:

"Сейчас он утонет! Сейчас он утонет! Сейчас он утонет!"

Но заяц ловко пересек течение наискось и беспрепятственно выбрался на противоположный берег.

Увидев его на траве живым и невредимым, собаки, которые по примеру хозяина остановились на берегу и подобно ему, казалось, ожидали гибели зайца, увидев, что, вопреки всякой вероятности, этого не произошло, тоже бросились в реку.

Но им повезло куда меньше, чем их врагу.

Разгоряченный Рамоно не смог справиться с быстрым течением.

Бедное животное изнемогло, сопротивляясь его силе: пес не доплыл и до середины реки, как силы стали его покидать.

Он исчез из вида, затем вновь появился на поверхности реки, но его лапы лишь слабо колотили по воде, которую ему нужно было преодолеть.

Несмотря на все свои усилия, он снова погрузился в воду.

Тогда дед спустился, а вернее, скатился по береговому склону к реке и сам бросился в воду, чтобы помочь своей собаке.

В это мгновение Рамоно вынырнул в третий раз.

Дед позвал его.

Несчастный пес повернул к нему свою умную морду и громко заскулил.

К этому времени ему удалось проплыть почти две трети расстояния до противоположного берега.

Но на призыв своего хозяина он повернул назад.

Это стало для собаки роковым.

Она поплыла поперек волны.

Одолеваемый течением, Рамоно несколько раз повернулся на месте, еще раз жалобно взвизгнул, в последнем мучительном усилии взглянул на хозяина, а затем его понесло течение.

Дед вошел по колени в поток.

Затем он погрузился по горло.

Доплыв до собаки, он схватил ее и выволок на траву.

Там он тщетно пытался ее отогреть, вернуть хоть какую-то гибкость ее окоченевшим и похолодевшим лапам.

Бедный Рамоно издал предсмертный стон.

Жизнь ушла из него.

В ту минуту, когда охотник в отчаянии пытался воскресить своего пса, его слуха достиг собачий лай с противоположного берега.

Дед поднял глаза.

Тут он увидел на другой стороне реки огромного зайца, который, сделав крюк, вернулся на прежнее место, словно находил какое-то жестокое наслаждение, присутствуя при смерти одного из тех, кто его преследовал.

Спирону, более удачливому, чем Рамоно, удалось переплыть Урт, и он продолжил гнать проклятого зверя.

Дед бросил прощальный взгляд на своего несчастного и верного товарища.

Затем он с еще большим ожесточением стал снова преследовать зайца.

Это преследование продолжалось до вечера.

Само собой разумеется, оно было тщетным.

Когда начало смеркаться, Спирон, лай которого уже больше часа становился все реже и слабее, лег на землю, отказываясь идти, а вернее, будучи больше не в силах сделать и шага.

Хозяин взвалил его на плечи и осмотрел местность, чтобы найти дорогу к своему дому.

X

В это время дед находился в стороне Френё, в восьми или девяти льё от Тё.

К концу охоты он, похоже, принял какое-то важное решение и удалился от дома больше, чем когда-либо делал это прежде.

Но дед был настолько взволнован, что, хотя ему и пришлось бежать целый день и, по всей вероятности, преодолеть двадцать или двадцать пять льё, он совсем не чувствовал усталости.

Если же он и испытывал утомление, то превозмог его и бодро зашагал по дороге, возвращаясь в Тё.

Перед ним простирался мрачный, пересеченный лишь тропинками лес долины Сен-Ламбер.

Он без колебаний вошел в чащу.

Не прошло и пяти минут и дед не успел сделать и пятисот шагов, как он услышал за спиной шорох сухих листьев.

Он обернулся посмотреть, кто это идет за ним.

За ним следовал огромный заяц.

Дед ускорил шаг.

Заяц приноровился к его шагу.

Дед остановился.

Заяц тоже остановился.

Дед положил Спирона на землю, указал ему на зайца и стал натравливать пса на зверя.

Но несчастный Спирон удовольствовался тем, что вдохнул доносившиеся до него запахи, а затем, постанывая, лег и свернулся калачиком, чтобы уснуть.

Тогда охотник решил прибегнуть к помощи ружья.

На этот раз оно было заряжено, и заряжено как следует.

Он взвел курки обоих стволов, положив палец на спусковой крючок, чтобы собачки не щелкнули при взводе, и вскинул ружье.

Но, когда он прижал приклад к плечу, ему не удалось взять зайца на мушку.

Огромный заяц исчез.

Почти обезумев от ужаса и отчаяния, дед поднял Спирона, уже уснувшего и время от времени полаивавшего, наверное преследуя во сне огромного зайца, снова взвалил пса на плечи и нетвердой походкой продолжил путь, не осмеливаясь ни оглядеться вокруг, ни обернуться назад.

Когда он добрался домой, было три часа ночи.

Бабушка, измученная тревогой, ожидала возвращения мужа и намеревалась слегка его побранить.

Но, увидев, в каком состоянии он пришел, она не стала его бранить вовсе: она его пожалела.

Затем, когда он снял с плеч Спирона, бабушка взяла у него ружье.

Напомним, что он остался и без шляпы, и без ягдташа.

Ягдташ он бросил сам, а шляпу сорвало веткой.

Бабушка велела ему немедленно лечь в постель.

Затем она заставила его выпить большую чашу хорошего вина, подогретого с пряностями, и села на край кровати.

Она взяла обе руки мужа в свои ладони и, не говоря ни слова, стала тихо плакать.

Деда растрогали заботы и слезы доброй женщины.

Затем, размышляя об этом, он подумал, что, наполовину посвятив жену в свою тайну, он тем самым наполовину облегчит свои терзания.

Жером был уверен в ее любви и способности хранить тайну.

Он признался жене во всем.

О, моя бабушка Палан была женщина очень достойная!

Она не пустилась в упреки, она не разразилась обвинениями и проклятиями по поводу его роковой страсти к охоте – причине всех их бед.

Нет, она не произнесла ни единого слова, относящегося к прошлому.

Напротив, она простила деду вспыльчивость, которая привела его к убийству.

Не осудив покойного, она подчеркнула значимость обид, нанесенных им ее мужу.

Кончилось тем, что она поцеловала и утешила деда, как поцеловала бы и утешила своего любимого ребенка мать, и постаралась своими словами вернуть Жерому хоть немного покоя и безмятежности.

И наконец, приободренная благодарностью супруга, она сказала ему:

"По-моему, Жером, тебе следовало бы увидеть во всем этом перст Божий; это не кто иной, как Бог, подвел несчастного Тома под твою пулю, чтобы покарать его за злобу к тебе; но он же, чтобы нанести удар твоему неверию, позволяет злому духу терзать тебя".

Жером Палан вздохнул, но не стал высмеивать жену, как несомненно сделал бы это прежде.

Поэтому она продолжала:

"Сходи, муженек, к нашему кюре, кинься ему в ноги, расскажи ему о своей беде, и он поможет тебе избавиться от беса, наверняка вселившегося в этого злого зайца".

Но против этого предложения дед восстал.

"Ну да! – воскликнул он. – Пойти к кюре, чтобы он выдал меня судьям своего епископа! Ну и мысль! Нет, ей-Богу, я уже имел с ними дело и вовсе не стремлюсь снова попасть в их лапы! Впрочем, женушка, ты просто с ума сошла: нет во всем этом ни Бога, ни дьявола".

"А что же это, в таком случае?" – в отчаянии спросила добрая женщина.

"Случайность и мое больное воображение; мне нужно во что бы то ни стало убить этого чертового зайца! И когда я увижу его у моих ног, недвижного, мертвого, по-настоящему мертвого, тогда моя душа успокоится без посторонней помощи и я уже больше не буду думать обо всем этом".

Бедная моя бабушка смирилась, понимая, что здесь бесполезны любые попытки сломить упрямство ее супруга.

XI

После двухдневного отдыха, в котором нуждался охотник, а еще больше его пес, дед снова отправился в поле.

Зайца он поднял на том же самом месте, что и в первый раз.

Это было тем более странно, что его логовище, вполне, черт побери, приметное, находилось на перекрестке, где проходило за день больше трех десятков людей.

Так же как в первый раз, заяц разрушил замыслы своего преследователя.

Так же как в первый раз, дед возвратился домой измученный и грустный, с новой, но пустой охотничьей сумкой.

В течение целого месяца через каждые два-три дня он возобновлял это ожесточенное противостояние.

Однако все было безуспешно.

Через месяц бедный Спирон умер от истощения.

И дед, находясь на пределе своих сил, вынужден был отказаться от своей безумной охоты.

Но в те дни, когда он охотился, его работа полностью прекращалась, и в бедный дом Паланов пришла нищета.

Вначале семья держалась на плаву благодаря умению моей бабушки поддерживать в доме порядок и бережливо вести хозяйство.

Затем – благодаря продаже то какого-нибудь украшения, то какой-нибудь мебели, этих обломков былого достатка.

Но вскоре эта бережливость и этот порядок оказались бесполезными.

Ящики комодов стали пустыми, а стены оголились.

В доме не осталось больше ни одного предмета, который имел бы хоть какую-то ценность, и в тот день, когда Спирон испустил последний вздох, доброй женщине хватило мужества признаться мужу, что у них нет даже хлеба.

Дед извлек из жилетного кармашка семейные золотые часы, которыми он настолько дорожил, что моя бабушка, знавшая о глубоком почитании мужем этой вещи, продавала крайне необходимые дома предметы, но никогда не осмеливалась просить его пожертвовать этими часами.

Так вот, теперь дед вручил их жене, не сказав ей ни единого слова.

Бабушка отправилась в Льеж и продала там часы за девять луидоров.

Возвратившись домой, она разложила их на столе.

Папаша Палан стал с вожделением и вместе с тем с некоторой нерешительностью рассматривать луидоры.

Затем, взяв четыре монеты, он позвал бабушку:

"Жена!"

Она живо подошла к нему:

"Ты звал меня, наш кормилец?"

"Да. Как ты думаешь, сколько времени мы сможем просуществовать на пять оставшихся луидоров?"

"Ну, – прикинув в уме, сказала бабушка, – если экономить, мы сможем продержаться два месяца".

"Два месяца, – повторил за ней дед, – два месяца – это больше того, что мне надо. Не успеют они пройти, как я сделаю рагу из этого зайца или же досада сведет меня в могилу".

Бабушка заплакала.

"Будь спокойна, – заверил он жену, – этот заяц еще получит свое. С этими четырьмя луидорами я отправлюсь в Люксембург. Я знаю там одного браконьера, у которого есть еще собаки той же породы, что и мой бедный Флам-бо и моя бедная Раметта, и если он продаст мне парочку таких гончих, то, будь я проклят, если не пройдет и двух недель, как я сделаю муфту из шкуры моего мучителя".

Бабушка, всегда с тревогой следившая за выражением лица своего супруга, за теми переменами, какие произвела в нем беда с тех пор, как он потерял душевный покой, не осмелилась противиться его намерению.

Итак, в одно прекрасное утро Жером Палан отправился в Люксембург, пошел прямо в Сент-Юбер и остановился в той самой гостинице, в которой мы сейчас находимся и которую тогда содержал его брат Хризостом Палан, то есть мой двоюродный дед.

Жером нашел своего знакомого браконьера, сохранившего породу Фламбо и Раметты, купил у него кобеля и суку, Рокадора и Тамбеллу, и через пять дней после ухода из дома с торжеством вернулся туда.

На следующий день, на рассвете, он уже отправился в поля.

Но заяц оказался хитрее и сильнее любой собаки, какой бы породы она ни была.

Он оставлял позади себя потомков Фламбо и Раметты с такой же легкостью, с какой он оставлял позади себя Рамоно и Спирона.

Однако, став благодаря печальному опыту более осмотрительным, дед берег новых собак, хорошо понимая, что ему уже некем будет их заменить, если огромный заяц их изнурит тоже.

Охотник не позволял собакам гнать проклятое животное больше трех-четырех часов, и, убедившись, что силой зайца не возьмешь, прибегнул к хитрости.

Он тщательно заделал все дыры в живой изгороди, через которые заяц обычно убегал; только одну или две он оставил открытыми и установил в них силки, подготовленные с особой тщательностью.

Затем он засел неподалеку в засаде как для того, чтобы прийти на выручку собакам, если они сами попадут в петли, так и для того, чтобы иметь возможность выстрелить по зайцу.

Но проклятый заяц просто насмехался над всеми этими орудиями лова.

Он их чуял, он их обнаруживал, он их угадывал, проделывая новую дыру в живой изгороди рядом с зияющим проемом, и проходил сквозь шипы и тернии, не оставляя на них ни клочка шерсти.

Затем на какой-нибудь подветренной стороне он обнаруживал деда и показывался ему на глаза лишь на расстоянии, которое не могла преодолеть ружейная пуля.

Было от чего сойти с ума!

Два месяца, прожить которые семье удалось благодаря пяти луидорам, полученным за проданные часы, истекли, а заяц был все еще жив.

Дети остались без рагу.

Их мать осталась без муфты.

Что касается бедняги-охотника, то он тоже был жив, если только существование, которое он вел, можно было назвать жизнью.

Он не знал отдыха ни днем, ни ночью, он стал желтым, как выжатый лимон; его похожая на пергамент кожа словно прилипла к костям; но его поддерживала какая-то сверхчеловеческая сила, и страшные охоты, на которые он ходил почти ежедневно, свидетельствовали о его мужестве.

Истекли еще два месяца.

Эти два месяца Паланы жили в долг.

В конце концов настал день, когда вся несчастная семья должна была покинуть свой дом, чтобы в нем не поселились и не стали жить за ее счет судебные исполнители.

"Ах, – говорил дед, – все это были бы пустяки, если бы я смог схватить этого проклятого зайца!"

XII

Дед снял жалкую лачугу на краю деревни.

Он вскинул ружье на плечо, как делал это, отправляясь на охоту, затем посадил по ребенку на каждую руку, свистом созвал собак, подал жене знак идти за ним и, даже не оглянувшись, ушел из родного дома.

Бабушка, вся в слезах, следовала за мужем.

Сама она не могла бы решиться покинуть это дорогое ее сердцу жилище, где она произвела на свет двух своих бедных детей и где она так долго была счастлива.

Ей казалось, что она расстается с жизнью.

Когда они пришли в нищенское жилище, где им предстояло поселиться, она сочла момент подходящим, чтобы отважиться на просьбу.

Молитвенно сложив руки и опустившись перед мужем на колени, она стала умолять его открыть глаза и увидеть очевидное, узнать в происходящем карающую десницу Господню, дать отдых своему смятенному уму, отправившись на исповедь, и, наконец, прибегнув ко всем средствам, какие только может предоставить ему Церковь, изгнать беса, жертвой которого, похоже, он стал.

Дед, которого несчастья лишь озлобили, довольно грубо воспринял эту просьбу и, указав жене на ружье, заявил:

"Пусть только этот подлый заяц пробежит хотя бы в сорока шагах от меня, и вот что тогда даст мне отпущение грехов!"

Увы, впоследствии Жерому более десятка раз представлялся случай выстрелить в зайца с расстояния не только сорока, но и тридцати, и даже двадцати шагов, и каждый раз он давал промах.

Так они и жили до осени.

Приближалась годовщина той страшной трагедии, которая перевернула всю жизнь моего деда.

Напомним, что это случилось 3 ноября.

Накануне годовщины, 2 ноября, дед обдумывал новые уловки, какие могли бы избавить его от этого кошмара.

Было семь вечера.

Жером сидел у очага, в котором еле-еле горел торф, а моя бабушка расположилась напротив мужа и, держа детей на коленях, пыталась согреться.

Вдруг дверь открылась.

В комнату вошел хозяин гостиницы "Льежский герб".

"Господин Палан, – спросил он у деда, – не хотите ли завтра неплохо заработать?"

Хорошие заработки были настолько редки, что дед никак не надеялся на такую удачу.

Жером в ответ покачал головой.

"Вы отказываетесь?"

"Я не отказываюсь, но спрашиваю, каким же это образом мне удастся хорошо заработать?"

"Да очень легко: сейчас поймете".

"Посмотрим!"

"У меня остановились два иностранца, – продолжал хозяин гостиницы, – они приехали в Тё поохотиться; так не хотите ли стать их провожатым и руководить их охотой?"

Дед, несомненно рассчитывавший посвятить завтрашний день преследованию огромного зайца, вознамерился было дать резкий отказ.

Но его супруга, догадавшись, что с ним происходит, сняла с колен детей, исхудавших и грустных, ибо за целый день им удалось поесть лишь один раз, и то скудно, и слово "нет" замерло на губах деда.

"Хорошо, – сказал он со вздохом, – я согласен".

"В таком случае завтра в полдевятого утра приходите за ними, метр Палан; нет нужды напоминать вам о необходимости быть точным. Как мне помнится, вы отличались даже чрезмерной точностью, когда были аптекарем и дело касалось того, чтобы сделать мне те или иные процедуры, которых я страшно боялся в детстве. Итак, в полдевятого утра".

"Договорились: в полдевятого".

"Так я могу на вас рассчитывать?"

"Да, вы можете рассчитывать на меня".

"Спокойной ночи!"

"Спокойной ночи!"

Хозяин гостиницы вышел в сопровождении моей бабушки, которая от всей души его благодарила.

Дед занялся приготовлениями к завтрашнему дню.

Он наполнил порохом роговую пороховницу и дробью – дробовницу, почистил ружье и положил его на стол.

Бабушка в глубокой задумчивости наблюдала за ним.

Похоже, она что-то замышляла.

Наконец, они легли спать.

Дед спал крепче и встал позже, чем обычно.

Когда он открыл глаза, супруги рядом с ним в постели не было.

Он позвал ее и детей.

Никто не откликнулся.

Предположив, что они в маленьком палисаднике, примыкавшем к дому, Жером встал и поспешно оделся.

Ходики прокуковали восемь раз, и он боялся опоздать к назначенной встрече.

Натянув штаны и гетры, надев куртку, он стал искать свои охотничьи принадлежности.

Но он не нашел ни ружья, ни пороховницы, ни дробовницы, ни ягдташа.

А ведь он отлично помнил, что все это было оставлено им на столе.

Дед обшарил все углы, перевернул все, что попадалось ему под руку, но поиски были тщетными, и он ничего не нашел.

Он побежал в сад, призывая на помощь жену.

Но в саду не было ни жены, ни детей.

Более того, проходя через двор, он увидел, что дверь в сарайчик Рокадора и Тамбеллы широко распахнута.

Рокадора и Тамбеллы там не было.

В эту минуту башенные часы пробили половину девятого.

Нельзя было терять ни минуты.

Чтобы не упустить хороший заработок, обещанный ему вчерашним гостем, он побежал к гостинице "Льежский герб", решив взять у ее хозяина то, чего ему недоставало для охоты.

И правда, увидев у гостиницы двух охотников, готовых двинуться в путь и ждавших лишь его, Жером Палан рассказал им о своей неприятности.

Охотники дали ему ружье и ягдташ.

И все трое уже готовы были покинуть гостиницу.

С ее порога дед увидел, что к нему бежит жена.

В руке она держала ружье, дробовницу и пороховницу.

Рокадор и Тамбелла прыгали у ее ног.

"Как! – запыхавшись, крикнула она мужу издали. – Ты уходишь без ружья и без собак?"

"Где же они были? Я никак не мог их найти".

"Охотно этому верю; ружье и охотничьи принадлежности я спрятала от детей, а собак отвела к мяснику, который вчера предложил мне для них мясные обрезки".

"А дети?"

"Бедные малыши ходили со мной; однако этим господам уже не терпится. Иди, бедный мой муженек, иди! Я не желаю тебе удачной охоты, ведь говорят, что это приносит несчастье; но я почему-то уверена, что ты вернешься более радостным, чем уходишь".

Дед поблагодарил супругу, но жестом руки выразил сомнение в удаче.

Слишком много бед выпало на его долю, чтобы он мог легко надеяться на успех.

За все это время у него настолько вошло в привычку ходить на перекресток, что именно оттуда он начал охоту с двумя иностранцами.

Собак спустили с поводка, и они принялись вынюхивать заячьи следы.

И вот впервые случилось нечто небывалое: оказавшись на перекрестке, гончие, похоже, никак не могли взять след.

Наконец, они побежали довольно уверенно, нащупывая путь зверя, и, уже изучивший ухватки своего огромного зайца, который начинал с того, что дерзко играл с собаками в поддавки, дед предположил, что его мучитель провел эту ночь где-то вне округи и, следовательно, Рокадор и Тамбелла взяли чей-то другой след.

Но когда охотники переходили совсем раскисшую дорогу, один из иностранцев наклонился, чтобы рассмотреть след, и, вглядевшись в него, воскликнул:

"Э, посмотрите-ка! Животное стоит на задних лапах, оно прячется. Вот в грязи его след, совсем свежий. Ну и ну! Вы когда-нибудь видели подобного зайца, господин Палан?"

Да, конечно, господин Палан видел подобного зайца, поскольку это был его мучитель.