Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 43 страниц)

Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, кому принадлежал этот гигантский отпечаток в грязи.

Лицо деда потемнело.

Он подумал, что если злой рок желает, чтобы у этих двух иностранцев охота закончилась так же плачевно, как это бывало у него самого, то ему нечего надеяться на обещанное вознаграждение.

Пока он размышлял об этом, собаки приблизились к зайцу.

Они залаяли громче и яростнее.

Дальше приезжие охотники разделились, чтобы ждать зайца на его пути.

Дед повел более пожилого иностранца к перекрестку, который огромный заяц пробегал множество раз: ему любопытно было посмотреть, насколько удачно будет стрелять в эту тварь кто-то другой, а не он сам.

Жером Палан начал верить всерьез, что имеет дело с каким-то заколдованным зверем.

Он надеялся, что пол-унции дроби, которую получит заяц от руки человека постороннего, сможет полностью разрушить чары.

Однако, если Жером узнал след того зайца, на которого он безуспешно охотился целый год, то повадок его он никак не узнавал.

Огромный заяц всегда бежал по прямой, как это свойственно волку.

Сегодняшний же зверь, сделав круг вокруг своего логовища, возвращался к исходной точке, как это присуще обычному зайцу.

Огромный заяц меньше всего обращал внимание на состояние земли, по которой ему приходилось бежать.

Этот же зверь отдавал предпочтение земле раскисшей, которая, прилипая к его лапам, ослабляла запах оставленных следов.

Кроме того, в последние дни собаки гнали своего волшебного зайца как-то неохотно, словно заранее зная, что их усилия бесполезны; на этот раз, напротив, они выглядели полными сил и непостижимого пыла.

В лае собак слышалась злоба.

К каким бы хитростям на своем пути ни прибегал зверь, проницательность гончих без усилий одерживала верх над его уловками.

Дед не мог поверить ни своим глазам, ни своим ушам.

Время от времени он отходил от иностранца, чтобы изучить цепочку заячьих следов, настолько казалось ему невозможным, что это его враг так хитрит, пытаясь сбить с толку его собак.

Наконец он увидел и самого зайца во плоти – в конце одной из дорог, ведущих к перекрестку.

Безусловно, это был тот самый заяц.

Он был узнаваем по своему огромному росту, по своей светло-рыжей шерсти.

Заяц бежал прямо на охотников.

Дед коснулся локтем иностранца и указал ему на зверя.

"Я вижу его", – откликнулся охотник.

Огромный заяц несся вперед, не останавливаясь.

"С тридцати шагов и по передним лапам", – тихо прошептал дед на ухо своему подопечному.

"Будьте спокойны", – ответил тот.

И он стал медленно прижимать ружье к плечу.

Заяц приблизился как раз на нужное расстояние.

Тут он остановился.

Он сел и стал прислушиваться.

Это предоставляло иностранцу отличную возможность для удачного выстрела.

Должен сказать, что сердце деда дико колотилось.

Иностранец выстрелил.

Поскольку ветер дул по направлению к зайцу, прошло несколько мгновений, прежде чем стало возможным судить о результате выстрела.

"Тысяча проклятий!" – вырвалось у деда.

"Что? – спросил охотник. – Неужели я промахнулся?"

"Никаких сомнений! Посмотрите сами!"

И дед указал неудачнику на огромного зайца, проворно взбиравшегося на насыпь.

Иностранец пальнул в него еще раз.

Второй выстрел оказался таким же безрезультатным, как и первый.

Дед стоял как вкопанный.

Казалось, он забыл, что и у него в руках имелось оружие, которым можно было воспользоваться.

"Да стреляйте же! Стреляйте!" – крикнул Жерому охотник.

Дед словно очнулся и стал целиться.

"Эх, теперь он слишком далеко", – промолвил иностранец.

Едва он произнес эти слова, дед выстрелил.

Хотя расстояние от него до зайца и в самом деле составляло более сотни шагов, подбитое животное несколько раз перекувырнулось и распласталось на земле.

Охотники побежали к нему.

Заяц дергался всем телом и кричал, как сам дьявол.

Один из иностранцев взял его за задние лапы, и дед, запыхавшись, обезумев от радости, не веря собственным глазам, прикончил зайца ударом кулака в затылок.

Правда, такой удар мог бы свалить и быка.

Оба приезжих восхитились невероятными размерами животного и явно радовались такому удачному началу дня.

Дед не сказал ни слова, но, смею вас уверить, радовался куда сильнее, чем они.

Ему казалось, что целая гора упала с его плеч. Он дышал свободно и полной грудью; земля, деревья, небо – все окрасилось в розовый цвет, несказанно приятный для него.

Жером взял из рук охотника огромного зайца, уложил его в свою охотничью сумку, и, хотя теперь она чувствительно отягощала его плечо, он нес ее с легкостью на душе.

Однако время от времени он посматривал в сумку, чтобы убедиться в том, что мертвый негодяй не исчез.

Увы, огромный заяц, хоть и был при жизни кузеном дьявола, теперь являл собою зрелище ничем не привлекательнее, чем любой другой заяц в своем последнем прибежище.

Он лежал там, в кожаной сумке, с остекленелыми глазами, свернувшись клубком, а его торчавшие наружу задние лапы были такими длинными, что доставали деду до лопаток.

Обе собаки, Рокадор и Тамбелла, тоже выглядели весьма довольными.

Свою радость они выражали прыжками и лаем.

Они шли на задних лапах за дедом, пытаясь добраться до охотничьей сумки и полизать сочившуюся оттуда кровь.

Остаток дня соответствовал его началу.

Жером Палан показал себя достойным своей былой славы. Он вел охотников на дичь лучше, чем могли бы это сделать самые породистые легавая или спаниель, и, хотя охота проходила уже далеко не в сезон, дед помог иностранцам убить пять глухарей и великое множество другой дичи.

Оба иностранца были в таком восторге от этой сказочной охоты, что вручили деду луидор и пригласили его отужинать вместе с ними в гостинице "Льежский герб".

Если бы подобное приглашение Жером услышал накануне, он отказался бы от него из-за своего озабоченного душевного состояния, которое не позволяло ему предаваться никаким развлечениям.

Но смерть огромного зайца полностью изменила его настроение, и ему казалось, что столь радостный день следует и завершить как можно радостнее.

Однако он избрал для возвращения в Тё дорогу, идущую мимо деревни, где находилось его жалкое жилище.

Крюк, который им пришлось проделать, довольные охотой иностранцы даже не заметили.

Дедом владели две мысли.

Прежде всего, ему не терпелось отдать жене золотую монету, чтобы в его хижине был такой же праздник, как и в гостинице.

Помимо этого, ему хотелось показать всему своему семейству ужасного огромного зайца, отныне безвредного.

Бабушка стояла на пороге хижины, словно ожидая какую-то важную новость.

Издалека увидев мужа, она сразу же побежала ему навстречу.

"Ну как?" – воскликнула она.

Дед открыл охотничью сумку, висевшую у него под правой рукой, извлек оттуда огромного зайца и, подняв его за лапы, показал добычу супруге.

"Вот, сама видишь", – отозвался он.

"Какой огромный заяц!" – воскликнула переполненная радостью женщина.

"Бог ты мой, ему больше не удастся царапать мне ноги под столом".

"О, конечно же, это так! И кто же его убил? Один из этих господ?"

"Нет, я".

"Ты?!"

"Да, я, и к тому же с большого расстояния, можешь мне поверить; мою дробь должно было подталкивать дыхание дьявола, чтобы она достигла цели".

"Нет, Жером, то было дыхание Бога".

"О чем это ты говоришь?"

"Послушай меня, Жером, и покайся. Сегодня утром я, не говоря тебе об этом, отслужила молебен святому Губерту, чтобы он благословил твое ружье и твоих собак, и это святая вода сняла с тебя проклятие и придала твоей дроби такую чудесную силу".

"Ах-ах!" – язвительно откликнулся дед.

"Ты что, все еще будешь сомневаться?" – спросила добрая женщина.

Дед в ответ лишь насмешливо кивнул.

Однако ему не хватило смелости сказать что-нибудь вслух.

"Жером! Жером! – вздохнула бабушка. – Надеюсь, после ниспосланного тебе в дар чуда у тебя больше не будет сомнений в Господнем милосердии".

"А у меня и нет больше никаких сомнений в нем".

Бабушка сделала вид, что не понимает смысла, приданного ответу:

"Что ж, если у тебя нет никаких сомнений в нем, окажи мне милость, которая меня воистину осчастливит!"

"Какую же?"

"По дороге в гостиницу стоит церковь; войди туда и стань на колени – вот все, о чем я тебя прошу".

"Я уже не помню молитв, – ответил Жером. – Что мне делать в церкви, если я не умею молиться?"

"Ты скажешь только: "Благодарю тебя, Господи!" – и осенишь себя крестным знамением".

"Завтра, – сказал дед, – завтра. Я ведь не отказываюсь".

"Но знаешь ли ты, несчастный, – в отчаянии воскликнула добрая женщина, – что находится между сегодня и завтра? Быть может, пропасть. Можно ли быть когда-либо уверенным, что услышишь, как часы будут отбивать следующий час?! Жером! Жером! Сделай то, о чем я тебя прошу: зайди в церковь, друг мой, зайди в церковь во имя твоей жены и твоих детей! Произнеси молитву, которой я тебя научила, и перекрестись – больше я ни о чем тебя не прошу, и Господь не просит тоже, но только зайди туда".

"Завтра ты дашь мне свой молитвенник, и я прочту все, что ты пожелаешь".

"Молитвы, Жером, не в книгах; молитвы – в сердце. Окуни свои пальцы в святую воду и скажи только одно: "Благодарю". Разве ты не сказал спасибо этим господам, когда они дали тебе золотую монету? Неужели тебе тяжелей сказать это Богу, который даровал тебе жизнь, здоровье, душевный покой, чем этим иностранцам, давшим тебе двадцать четыре ливра?"

И бабушка взяла мужа за руку и потянула его в сторону церкви.

"Нет, только не в этот вечер, – воспротивился дед, раздраженный такой настойчивостью, – потом, потом; господа охотники ждут меня в гостинице, и я не хочу, чтобы они по моей вине ели остывший ужин. Держи, вот тебе двадцать четыре ливра, которые они мне дали в качестве вознаграждения; купи хлеба, вина, мяса; приготовь для детей хороший ужин и успокойся: обещаю тебе завтра пойти на малую мессу, в воскресенье – на торжественную мессу, а в ближайшую Пасху – на исповедь. Теперь ты довольна?"

Бедняжка только вздохнула и отпустила руку мужа.

Потом она неподвижно стояла там, где он расстался с ней, и взглядом следила за ним до тех пор, пока он не исчез из виду.

Затем она с тяжелым сердцем вернулась домой.

И вместо того чтобы ужинать, она стала молиться.

Вечером в гостинице "Льежский герб" было очень весело.

Чаще всего охотники оказываются весельчаками с отличным аппетитом.

Оба иностранца, которым дед послужил провожатым, в этом отношении вполне заслуженно составляли часть великого братства Святого Губерта.

Бутылки беспрерывно сменяли друг друга, и браунбергер и йоганнисберг текли рекой.

Дед с наслаждением возобновлял знакомство с этим славным напитком, который он оценил чо достоинству в дни своего достатка, и теперь пил, не отставая от иностранцев.

За подобным занятием время летит быстро.

Вот так же быстро оно пролетело и для троих собутыльников, и, когда башенные часы пробили двенадцать ударов, охотники могли бы поклясться, что не было и десяти.

Бой часов еще не отзвучал, как вдруг могучий порыв ветра, подобный дыханию урагана, поколебал в лампе язычок огня.

Все трое, как иностранцы, так и мой дед, почувствовали, как по телу у них прошел холод, и от этого леденящего холода волосы на их головах встали дыбом.

Они все одновременно поднялись из-за стола.

В эту минуту им послышался какой-то громкий вздох из того угла, где они сложили свои ружья и дичь.

"Что это?" – спросил один из иностранцев.

"Не знаю", – ответил другой.

"Ты слышал?"

"Да".

"Что ты слышал?"

"Что-то вроде жалобы неприкаянной души".

"Пойдем посмотрим".

И они сделали движение, намереваясь направиться в угол залы и при этом поглядывая, не пойдет ли туда вместе с ними дед.

Но дед стоял на месте, бледный, онемевший и дрожащий как лист.

Неподвижный взгляд Жерома Палана был прикован к его охотничьей сумке, которая странно шевелилась в полутьме.

Внезапно бледность на его лице стала мертвенной.

Его пальцы судорожно вцепились в руку одного из охотников.

Другой ладонью несчастный заслонил себе глаза.

Огромный заяц просунул свой нос в щель между двумя пуговицами, на которые была застегнута сумка.

Вслед за носом он просунул голову.

Вслед за головой появилось все его тело.

Затем, словно он находился на безлюдной вересковой пустоши, заяц принялся обгладывать зеленую ботву с пучка моркови.

И, не переставая ее обгладывать, он метал на деда те жуткие сверкающие взгляды, от которых у несчастного охотника едва не помрачился ум.

Дед раздвинул закрывавшие глаза пальцы, чтобы увидеть, осталось ли на месте жуткое животное, и встретил тот же испепеляющий взгляд.

У несчастного вырвался вопль, словно пламя этого взгляда обожгло ему сердце.

Затем, не произнеся ни звука, он бросился к двери, открыл ее и опрометью побежал в поле.

Заяц оставил в покое морковную ботву и понесся за охотником.

Бабушка, стоявшая на пороге хижины в надежде на возвращение мужа, увидела, как он промчался мимо, не обращая на нее внимания и не отвечая на ее крики.

Вслед за Жеромом скакал огромный заяц, который стал еще больше, чем он был прежде.

Они пронеслись так быстро, что казались привидениями.

Утром следующего дня тело моего бедного деда нашли на том же самом месте, где за год до этого нашли тело Тома Пише.

Похоже, Жером Палан умер несколько часов тому назад.

Он лежал на спине.

Руки деда держали за горло огромного белого зайца, сжимая его окостеневшими пальцами так сильно, что пришлось отказаться от попыток высвободить из них чудовищное животное.

Само собой разумеется, что и заяц был мертв.

Луидор, который дали деду два иностранца, пошел на оплату его гроба, заупокойной мессы и погребения.

Хозяин гостиницы смолк.

На этом месте его рассказ закончился.

– Черт возьми, – произнес Этцель, – я надеялся, что все кончится иначе: мне казалось, что огромный белый заяц превратится в рагу, и мне было бы любопытно узнать, нужно ли умертвить дьявола, прежде чем поместить его в кастрюлю.

Вот, дорогие читатели, рассказ моего друга Шервиля, такой, каким мы его слышали в доме № 73 на бульваре Ватерлоо 6 ноября 1853 года, по возвращении Шервиля из Сент-Юбера.

Рассказ этот стоил мне трех бессонных ночей, и я набрался мужества изложить его письменно только через два с половиной года, как вы можете увидеть по нижеследующей дате.

Суббота, 22 февраля 1856 года, без четверти два часа ночи.

РУСАЛОЧКА

I

Если вам, дорогие дети, доводилось когда-нибудь видеть море, вы должны были заметить, что чем больше его глубина, тем ярче синева его поверхности.

К тому же синеву моря определяет еще и синева неба, поскольку море – это огромное зеркало, сотворенное Господом Богом на земле, чтобы в нем отражались небеса.

И чем ближе широты к экватору, тем лазурнее там небо, а значит, тем лазурнее море.

К тому же там оно самое глубокое, настолько глубокое, что лот, опущенный более чем на тысячу метров, так и не касается дна. Если двенадцать, а то и пятнадцать колоколен, таких, какие стоят в вашем городе или селении, поставить одну на другую, получится высота, равная той глубине, на которую опускали этот лот.

В глубинах этой бездонной водной пучины обитают те, кого называют морским народом.

Помимо рыб, ежедневно подаваемых к столу ваших родителей и потому хорошо вам знакомых, таких, как мерлан, сельдь, сардина, тунец и скат, население моря состоит еще из великого множества живых существ, совершенно неизвестных вам, начиная с огромных кальмаров, ни формы, ни размеры которых установить еще никому не удалось, и кончая неосязаемыми медузами, которых мириадами поглощают киты, растирая их своими усами, а усы эти не что иное, как зубы китов, используемые для изготовления корсетов, которые носят ваши мамы.

Не думайте, дорогие дети, что на дне этих пропастей нет ничего, кроме мокрого песка, какой отхлынувшее море при отливе обнажает на побережье Дьеппа или Трувиля. Нет, думать так означало бы впасть в заблуждение. Растения, порой поднимающиеся до самой поверхности воды, свидетельствуют о том, что эти глубины покрывает гигантская растительность: по сравнению с ней допотопные папоротники высотой в восемьдесят или даже сто футов, какие находят в каменоломнях Монмартра, всего лишь жалкие травинки.

И как пальма, это дерево африканских побережий, воспеваемое поэтами как символ изящества, гнется и качается по прихоти ветра, точно так же повинуются всем движениям моря эти леса из шатких стволов.

И как в наших лесах птицы порхают в листве наземных деревьев, переливаясь в солнечных лучах своим многоцветным оперением, точно так же среди стеблей и листвы морских деревьев скользят разнообразные рыбы, мерцая в прозрачной водной синеве серебряными и золотыми отсветами.

Посреди самого большого из всех на свете океанов, то есть Тихого океана, между островами Чатем и полуостровом Банкс, как раз там, где обитают наши антиподы, высится дворец морского короля. Стены этого дворца возведены из красных, черных и розовых кораллов, а окна его сделаны из тонкого, чистого и прозрачного янтаря; крыши дворца сложены не из черепицы, а из красивых раковин, черных, голубых и зеленых – таких, какими украшены часы у торговцев диковинками в Гавре и Марселе.

Король, обитавший в этом дворце в то время, когда происходили события, о которых мы собираемся рассказать вам, давно уже овдовел, и поскольку покойная супруга доставляла ему немало огорчений, он не пожелал вступить в новый брак.

Распоряжалась всем во дворце его мать, женщина в общем-то превосходная, но отличавшаяся одним большим недостатком, а именно невероятным высокомерием. По этой причине она носила на шлейфе своего платья целую дюжину жемчужниц, в то время как самые знатные придворные дамы и даже сама покойная королева носили их не более полудюжины на платье.

Но самой ее большой заслугой в глазах правящего короля, заслугой, не оспариваемой даже ее недругами, была огромная любовь, которую она питала к морским принцессам, своим внучкам.

По правде говоря, все шесть принцесс были очаровательны, но, следует признать, самой красивой из них была самая младшая. Кожа ее отличалась нежностью и прозрачностью, присущими лепестку розы. Глаза ее сияли голубизной, словно небесная лазурь; но, так же, как ее сестры, она была русалкой, а это значит, что вместо ног ее бедра завершались книзу рыбьим хвостом.

Принцессы любили играть целый день с утра до вечера в огромных дворцовых залах, где произрастали цветы таких богатых красок, каких на земле не увидишь. Принцессы приказывали открыть окна из янтаря, и рыбы заплывали во дворец, чтобы принять участие в их играх почти так же, как это делают ласточки, ради забавы залетающие в наши открытые окна; правда, ласточки обычно остаются неприрученными, в то время как рыбки не боялись брать угощение прямо с ладошек принцесс.

Перед дворцом располагался большой сад, где стволы деревьев были из кораллов, а листья – из изумрудов. На ветвях висели плоды граната из рубинов и апельсины из золота.

Аллеи этого подводного сада были усыпаны тонким песком такого красивого голубого тона, что он походил на сапфирную пыль.

Вообще на всем, что находилось в этом морском царстве, лежал лазурный отсвет, и потому казалось, что небо простирается и над головой, и под ногами.

В безветрие сквозь спокойную воду можно было хорошо разглядеть солнце. Оно походило на огромный фиолетовый цветок, из чашечки которого лились потоки света.

У каждой из принцесс был свой уголок в этом саду, где она могла посадить любое растение, какое только ей хотелось.

Одна придала своему цветнику форму кита, другая – форму омара; а вот самая юная из принцесс сделала свой цветник круглым, как солнце, и цветы там посадила фиолетовые, которые напоминали само солнце, увиденное сквозь толщу воды.

Впрочем, сама она была ребенком странным, тихим и задумчивым; в то время как ее сестры украшали себя драгоценностями, упавшими с тех судов, что потерпели кораблекрушение, она из всех богатств, хранившихся на морском дне, подобрала только мраморную статую какого-то юноши.

То было одно из выдающихся творений древнегреческой скульптуры, которое губернатор Мельбурна распорядился доставить из Лондона, чтобы украсить им свой дворец, но вследствие караблекрушения оно скатилось с палубы судна, его перевозившего, и таким образом попало во владение юной морской принцессы.

Она стала расспрашивать свою бабушку о том, откуда взялось это неведомое ей двуногое существо, и та объяснила ей, что подобное существо – человек и что вся земля заселена существами этого вида.

Тогда принцесса поставила эту статую на скале, возвышавшейся посреди ее садика. Рядом с ней принцесса посадила розовую плакучую иву, от тонких ветвей которой падала на статую фиолетовая тень; но объяснение, данное старой королевой, внучка сочла недостаточным. Она без конца расспрашивала бабушку о мире людей, заставляя рассказывать ей все, что та знала о кораблях, городах, людях и животных этой неведомой земли, которую ей так хотелось увидеть. Особенно прекрасным и удивительным ей представлялось то, что земные цветы обладают запахами, вто время как морские совсем не пахнут. Что еще изумляло принцессу, так это то, что земные леса и сады населены птицами, распевающими на тысячах разнообразных голосов, в то время как рыбы обречены на немоту.

– Когда вам, дочь моя, исполнится пятнадцать, – утешала внучку старая королева, – вы получите разрешение увидеть гладь моря, ночь, лунный свет, а также сидеть на скале, провожая взглядом проплывающие мимо корабли.

– А как же мне увидеть леса и города, о которых вы мне рассказываете, бабушка? – продолжала расспрашивать юная принцесса.

– Вы их увидите на берегах гаваней и заливов островов, но никогда и ни за что не приближайтесь к людям, ведь на земле у вас не будет никакой власти, и они причинят вам зло.

На следующий год одна из юных принцесс должна была достигнуть своего пятнадцатилетия и, следовательно, обрести право подняться на поверхность моря; однако, поскольку все сестры были погодками, самой младшей из них предстояло ждать еще пять лет, прежде чем наступил бы ее черед.

Впрочем, юные принцессы договорились сообщать друг другу обо всем увиденном, поскольку рассказы старой королевы никогда не утоляли до конца их любознательность и внучки догадывались, что бабушка многое от них утаивает.

Но ни одной из них не хотелось достичь своего пятнадцатилетия так сильно, как самой юной принцессе, вероятно потому, что ей приходилось ждать своего часа дольше остальных, и потому, что по характеру она была кроткой и задумчивой.

Много ночей, стоя у открытого окна, она смотрела, как проплывают мимо, поблескивая чешуей, молчаливые рыбы, стремилась проникнуть взглядом сквозь густую синеву волн и созерцала звезды и луну, которые, правда, представлялись ей очень бледными, но куда более крупными, чем они кажутся нам. Если порой какое-нибудь черное облако или, скорее, какое-нибудь непрозрачное тело закрывало звезды и луну от ее взгляда, она знала, что то был кит, проплывающий между ней и поверхностью воды, или же какой-то корабль, плывущий по морю и закрывающий собою небо.

И те, кто плыл на корабле, конечно же даже вообразить не могли, что на дне моря живет юная принцесса, простирающая свои маленькие белые руки к днищу их судна.

Но вот, как уже было сказано, старшей из принцесс исполнилось пятнадцать лет и она обрела право подняться на поверхность моря.

Когда она вернулась на дно, ей не терпелось рассказать сестрам о множестве чудес, одно удивительнее другого.

Но самое прекрасное, по ее словам, она видела тогда, когда, сидя на песчаной отмели, при свете луны вглядывалась в тысячи огней большого города в дальнем конце залива, слушала стук колес по мостовой, колокольный звон, а также все крики и все земные гулы.

Стоит ли говорить о том, как самая юная из принцесс широко открыла глаза и вся обратилась в слух, внимая рассказу сестры; и когда следующей ночью она созерцала луну сквозь голубые воды, ей показалось, что она сама видит тот большой город, о котором рассказывала ее сестра, и что стук колес по мостовой, колокольный звон, а также все крики, и все земные гулы доносятся и до нее.

На следующий год вторая сестра в свой черед получила разрешение подняться на поверхность моря и плавать всюду, где ей захочется; она поднялась на гребне большой волны в час солнечного заката, и закат солнца представился ей самым прекрасным зрелищем в мироздании.

– Небо было золотым и пурпурным, – рассказывала она, – а что касается облаков, то никакие слова не смогут передать яркость их окраски!

На следующий год пришел черед третьей сестры; поскольку море ее нисколько не привлекало, она поплыла вверх по широкой реке, впадающей в море, и увидела красивые холмы и великолепные виноградники; среди густолиственных лесов возвышались замки и крепости; она подплыла к берегу так близко, что расслышала пение птиц.

В одной маленькой бухте ей встретилась целая толпа детей и взрослых людей; они плавали и резвились в воде совершенно голыми. Принцессе захотелось поиграть с ними; но, едва увидев ее волосы с вплетенными в них кораллами, жемчугами и водорослями, а вместо ног покрытый чешуей рыбий хвост, они в испуге разбежались; принцесса вознамерилась последовать за ними до берега, но тут какое-то животное, покрытое черной шерстью, бросилось к ней и стало лаять с таким остервенением, что она, испугавшись в свою очередь, уплыла в открытое море.

Но, возвратившись к сестрам, она не могла забыть ни великолепных лесов, ни радующих взгляд холмов, ни замков, ни, в особенности, детей, которые плавали в реке, не обладая при этом рыбьими хвостами.

Четвертая сестра не поплыла так далеко: то ли потому, что натура у нее была не столь смелая, то ли потому, что желания ее были не столь трудные для исполнения, она просто села на скалу посреди моря, смотрела издали на суда, казавшиеся ей похожими на чайки, и небо, представлявшееся ей огромным стеклянным колоколом. Вместо шумной ватаги ребятишек, плавающих в бухточке, она увидела стаю китов, выбрасывавших из своих дыхал водные струи, которые вздымались как раздвоенный фонтан, а затем, изогнувшись, ниспадали.

По ее мнению, невозможно было увидеть ничего более красивого.

Наступил черед пятой сестры. День ее пятнадцатилетия пришелся на середину зимы; поэтому она увидела то, что ее старшим сестрам увидеть не довелось. Море было зеленым, как гигантский изумруд. Повсюду плавали огромные льдины и остроугольные ледяные вершины, сверкавшие, как алмазные колокольни. Именинница села на один из этих плавающих островков и наблюдала оттуда за бурей, разбившей, словно стекло, самую большую из этих льдин; высокобортные суда качались на волнах, будто легонькие пробки, и даже самые надменные корабли свернули все свои паруса и среди разъяренного океана выглядели крошечными.

Как уже было сказано, когда за пять лет до этого старшей из принцесс исполнилось пятнадцать и она первой поднялась на поверхность моря, по ее возвращении в подводный дворец все сестры, окружив ее, без конца расспрашивали и слушали ее рассказы с великим любопытством и удивлением; однако теперь, когда уже пять сестер, достигнув пятнадцатилетнего возраста, получили разрешение осуществить все свои мечты, надводная жизнь перестала их интересовать и все они сошлись во мнении, что на свете нет ничего прекраснее их подводного царства.

Да чего вы хотите, дорогие мои дети, ведь каждому так хорошо у себя дома!

Нередко с наступлением ночи пять старших сестер брались за руки и вереницей всплывали на поверхность воды. Там, если на море бушевал шторм и влекомый ветром корабль проносился перед ними, принцессы принимались петь своими нежнейшими голосами и манили матросов уйти вместе с ними в морскую пучину, рассказывая о чудесах, которые они там увидят.

Сквозь дождь и туман доносились к матросам мелодичные песнопения; они видели при свете молний белые руки красавиц, их лебединые шеи и их рыбьи хвосты, отливающие золотом, и тогда моряки затыкали себе уши, выкрикивая при этом:

– Русалки! Русалки! Отваливай! Отваливай!

И они уплывали подальше от морских дев настолько быстро, насколько позволяли это ветры и волны.

И в то время, когда пять сестер поднимались на морскую поверхность, бедная маленькая принцесса, оставаясь одна в своем коралловом дворце с янтарными окнами, провожала их взглядом, готовая заплакать. Но у детей моря не бывает слез, а потому они страдают куда больше, чем мы.

– О, если бы мне было уже пятнадцать лет, – вздыхала она, – я охотно предпочла бы нашему водному царству надводный мир, землю и живущих там людей!

Наконец, пятнадцать лет исполнилось и ей.

– Ну вот, – сказала ей бабушка, – теперь и ты стала взрослой девушкой; давай-ка я тебя наряжу так же, как твоих сестер в тот день, когда они впервые поднимались на поверхность моря.

И бабушка украсила голову внучки короной из лилий, в которой каждый цветок представлял собой разрезанную пополам жемчужину, а затем прикрепила к ее хвосту восемь крупных раковин, что указывало на ее высокое положение.

Маленькая принцесса кричала, что булавки причиняют ей боль, но старая королева объяснила ей:

– Чтобы быть красивой, приходится страдать, дитя мое.

Увы, принцесса охотно отказалась бы от всей этой роскоши и, вместо тяжелой короны, украсила бы волосы несколькими пурпурными цветами, которые были ей так к лицу. Но если уж бабушка решила принарядить внучку таким образом, пришлось подчиниться ее воле, ведь, как уже было сказано, если бабушка говорила "Я так хочу" – следовало ей повиноваться.

– А теперь до свидания! – произнесла, наконец, старая королева.

И юная принцесса всплыла в волнах, легкая и прозрачная, словно воздушный шар.

II

Когда златоволосая головка юной русалки появилась на гладкой, будто зеркало, водной поверхности, солнце уже почти совсем погрузилось в море, небо на западе окрасилось в пурпур, а по всему небосводу светились розовыми и голубыми красками облака. На горизонте маячило одноединственное судно: то была прекрасная яхта, шедшая или, вернее, скользившая под двумя парусами – грот-марселем и кливером. В лазурной небесной дали всходила Венера, похожая на светящийся василек; стоял штиль, и морскую гладь, как уже говорилось, не искажала ни одна складка.

Никакой шум не нарушал тишины вечернего простора, кроме какого-то праздничного веселья на яхте: там пели и там играла музыка. А когда воцарилась ночная тьма, на всех снастях засветились сотни цветных фонариков и одновременно на разных уровнях такелажа запестрели флаги всех государств.

Русалочка подплыла к иллюминаторам верхней палубы и смогла увидеть то, что происходило в кают-компании судна.

Там собралось общество благородных людей, облаченных в праздничные одежды; но самым красивым среди них был молодой черноглазый принц с длинными кудрями; ему только что исполнилось шестнадцать, и это его день рождения праздновали на борту яхты. Матросы, получив двойной рацион рома, танцевали на палубе, и когда туда поднялся молодой принц, его приветствовали многократными криками "Ура!" и тысячами зажженных римских свечей и петард, огни которых прочерчивали и освещали ночь.