Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 43 страниц)

Клаусу не надо было повторять предложение. Он очень любил пить собственное вино, если за него платил кто-нибудь другой. Поэтому он взял стакан и осушил его одним глотком.

– Ах, – сказал гость, – вы выпили его так быстро, что, должно быть, не очень-то утолили свою жажду; давайте еще стаканчик, метр Клаус.

И он во второй раз наполнил ему стакан, который хозяин выпил на этот раз не столь поспешно, но с не меньшим удовольствием.

Стаканы были большими, так что в бутылке ничего не осталось.

– Экая странность, – заявил метр Клаус, рассматривая бутылку на свет, – бутылка уже пуста!

– В таком случае, – предложил Маленький Жан, – не давайте мне сдачу с моих двух грошей и сходите за второй бутылкой, а то и за двумя; ведь, если я правильно считаю, за мои деньги мне полагается еще две бутылки.

– Черт возьми! Ты хорошо умеешь считать, парень, – заметил трактирщик.

– Да, черт побери! – подхватил Маленький Жан. – Если особо нечего считать, приходится считать правильно.

– Верно сказано, парень, верно сказано, – одобрил трактирщик, спускаясь в погреб, откуда он вышел через минуту с двумя бутылками.

Эти две бутылки метр Клаус опустошил почти полностью – остался только один стакан вина, так что от выпитого кровь бросилась ему в голову и глаза вылезли из орбит.

В то же время он сжал кулаки и заявил, что если сейчас кто-нибудь вздумает искать с ним ссоры, то этому наглецу придется пережить неприятные минуты.

Но у Маленького Жана не было никакого желания ссориться с трактирщиком.

Не затем он пришел сюда.

Клаус вознамерился опрокинуть последний стаканчик, оставшийся в третьей бутылке, но Маленький Жан остановил его.

– А разве старой бабушке не нужно пропустить стаканчик? – сказал он. – Мне кажется, она довольно давно его ждет.

– Ты прав, – согласился трактирщик, выливая остаток вина в стакан, – возьми и отнеси ей это.

– Ох! – воскликнул хитрец, притворно споткнувшись. – Что-то я нетвердо держусь на ногах; вы меня очень обяжете, метр Клаус, если сами отнесете ей угощение: вы-то человек крепкий.

– Э, только отпетый лентяй отказался бы исполнить такую пустяковую просьбу. Да, сейчас я отнесу стаканчик вина твоей старой бабушке, и если он ее не согреет, значит, у нее в животе ледышка.

И метр Клаус пошел к старой бабушке, сидевший в повозке.

– Держите, матушка, – сказал он, – вот вам стаканчик мозельского вина, присланный вашим внуком. Выпейте его, и оно вам наверняка понравится.

Но старушка не ответила ни слова и осталась неподвижной.

– Эй, вы что, не слышите меня? – изо всех сил стал кричать хозяин постоялого двора. – Повторяю: вот стаканчик мозельского вина, присланный вашим внуком.

Но, как ни громко он кричал на этот раз, старушка отвечала ему ничуть не больше, чем прежде.

И в третий раз он повторил те же самые слова, выкрикивая их еще громче, а поскольку старушка не шевельнулась и не ответила ему, он воскликнул:

– Ах ты, старая упрямица, сейчас я тебе покажу, как насмехаться надо мной.

И он запустил ей в голову стакан с вином.

Удар был таким сильным, что старушка потеряла равновесие и, скользя вдоль решетчатой стенки, завалилась на бок.

– О Господи! – воскликнул Маленький Жан, шедший на цыпочках за трактирщиком. – Ты же убил мою бабушку! Посмотри-ка на дыру, которую ты проделал в ее лбу.

И он схватил Клауса за шиворот, крича:

– Я не дам тебе уйти!

– Какое несчастье! – воскликнул мгновенно протрезвевший трактирщик, поднимая руки к небу. – Увы, все это из-за моей горячности, но сердце мое тут ни при чем. Меня надо простить, малыш, принимая во внимание то, что бабушка была очень старенькой и она все равно вскоре умерла бы естественной смертью.

– Несчастный! – возразил Маленький Жан. – Она прожила бы лет двести; ты же видишь: она была во цвете лет. Пошли к судье! К судье!

– Промолчи, Маленький Жан, – взмолился Клаус, – и я дам тебе полную меру серебряных монет.

– С верхом?

– С верхом, – подтвердил Клаус.

– Ну что ж, иди за мерой серебра, – согласился хитрец, – но, по совести говоря, моя бабушка стоила большего.

И Маленький Жан взял у Клауса меру серебряных монет, насыпанных с верхом, и весьма достойно похоронил свою бабушку.

Эта мера в полтора раза превышала по стоимости ту сумму, которую отец Маленького Жана дал взаймы метру Клаусу.

Но при этом следует помнить, что и проценты набегали целых десять лет.

IV

Когда Маленький Жан вернулся к себе домой, он во второй раз послал к Большому Жану того же самого мальчишку с просьбой снова одолжить ему мерное ведро, поскольку у него есть надобность кое-что измерить.

– Как, – вырвалось у Большого Жана, – разве я его не убил? Надо самому в этом убедиться.

И потому он самолично понес мерку Маленькому Жану.

В доме у него он увидел все то серебро, которое отмерил хитрецу хозяин постоялого двора.

– Да где же ты опять раздобыл все это серебро? – спросил Большой Жан, от удивления широко раскрыв глаза.

– Послушай-ка, Большой Жан, – обратился к нему Маленький Жан, – ты, думая, что убиваешь меня, на самом деле убил мою бабушку: тогда я продал покойницу, и за нее мне дали все то серебро, которое ты здесь видишь.

– Неужели все то серебро, которое я здесь вижу, тебе дали за твою бабушку?

– Да; похоже, в этом году старухи в большой цене.

– Отлично! – сказал Большой Жан. – У меня есть слабоумная бабушка; все кругом говорят: "Для этой доброй славной женщины умереть было бы счастьем!" Я ее убью и продам покойницу.

И Большой Жан, вернувшись домой, взял тот же самый топор, каким он убил своих лошадей и бабушку Маленького Жана, раскроил голову своей бабушке, положил ее тело в повозку и направился прямиком к ближайшему городскому аптекарю.

Он остановился перед аптекой и, не сходя с повозки, стал кричать:

– Эй, господин аптекарь! Эй!

Аптекарь стоял на коленях. А что он делал в такой позе, об этом история умалчивает.

Аптекарь услышал, что его зовут.

– Хорошо, хорошо, сейчас иду, – откликнулся он, – через минутку я буду свободен.

Но Большой Жан торопился: он спрыгнул с повозки и вошел в аптеку через парадную дверь как раз в тот миг, когда аптекарь вернулся туда через дверь задней комнаты.

– Что вам угодно, мой друг? – спросил он у посетителя.

– Господин аптекарь, я хочу продать вам мою старую бабушку, – ответил тот.

– Вашу старую бабушку? И что по-вашему, мой дорогой друг, я должен буду делать с такой слабоумной старушкой?

– Ее уже нет, – заявил Большой Жан.

– Как это ее нет?

– Она умерла.

– Господь Бог выказал милосердие по отношению к несчастной!

– Это не Господь Бог выказал подобное милосердие, а я, – возразил Большой Жан.

– Неужели вы?

– Да, я ее убил.

– Зачем же?

– А затем, чтобы продать ее тело за меру серебра.

– Меру серебра за тело старухи?

– Нуда! Это та цена, за какую Маленький Жан продал тело своей бабушки.

– Друг мой, вы рассказываете мне сказки, – заявил аптекарь.

– Сказки?

– Да, сказки, и это большое счастье для вас; ведь если бы вы убили свою бабушку, как вы это утверждаете, то, не говоря уж о том, что за ее тело вы не получили бы и одного экю, вас арестовали бы жандармы, следственный пристав возбудил бы против вас уголовное дело, судьи вынесли бы вам смертный приговор, а палач отрубил бы вам голову.

– Вот так-так! – воскликнул богач, смертельно побледнев. – Стало быть, вы говорите, что все произошло бы таким вот образом?

– Точь-в-точь.

– А вы не шутите?

– Нет, не шучу.

– Честное слово?

– Честное аптекарское слово.

– Ну и ну! – произнес Большой Жан, усаживаясь в повозку. – К счастью, бабушку мою никто не видел.

Затем, повернувшись к аптекарю, он добавил:

– Вы правы, это было просто шуткой.

И он пустил свою лошадь галопом, возвратился домой, положил покойницу в постель, отодрал от потолка кусок штукатурки, бросил его сверху на голову трупа и выбежал с криком:

– На помощь! На помощь! Моя бабушка погибла вследствие несчастного случая!

А так как у Большого Жана не было причины убивать собственную бабушку, которая была бедна и потому не оставила внуку никакого наследства, по поводу этой смерти не стали проводить разбирательство, тем более что старушке уже исполнилось, между прочим, восемьдесят два года, а это явно превышало обычную продолжительность жизни женщин.

Тем не менее, когда покойницу выносили из дома, чтобы ее похоронить, негодяй промолвил:

– Ты мне за это заплатишь, Маленький Жан!

И, воспользовавшись моментом, когда вся деревня шла в похоронной процессии, он взял самый большой мешок, какой смог найти у себя дома, и направился к Маленькому Жану.

– Ну-ну, – сказал он ему. – Так ты снова посмеялся надо мной, господин шутник! Посмеялся во второй раз. Сперва ты вынудил меня убить моих лошадей, а теперь – мою бабушку. Но в третий раз, клянусь, ты меня не проведешь!

И в ту минуту, когда Маленький Жан менее всего ожидал подвоха, он накинул ему на голову мешок, натянул его на тело своего недруга, обвязал мешок веревкой и, взвалив его себе на спину, крикнул:

– А теперь препоручи свою душу Богу, так как я сейчас брошу тебя в реку!

Это предупреждение отнюдь не успокоило Маленького Жана, который, впрочем, и не думал, что Большой Жан поместил его в мешок, чтобы оказать ему любезность.

От дома Маленького Жана до реки было далеко, а весил он несколько больше, чем перышко; поэтому не было ничего удивительного в том, что, проходя по дороге мимо церкви и слыша пение прихожан и звуки органа, Большой Жан решил воспользоваться случаем и сотворить по пути короткую молитву.

А потому он поставил мешок около двери и вошел в церковь.

Его неосторожность оправдывалась тем, что Маленький Жан никак не мог бы выбраться из мешка и к тому же на паперти никого не было.

– Увы, увы! – вздыхал Маленький Жан, без конца ворочаясь в мешке.

Но он мог лишь еще раз произнести "Увы", будучи не в силах высвободиться из своих пут.

Как раз в это время мимо проходил скототорговец. То был старый грешник, проведший весьма бурную молодость. По слухам, его первое ремесло состояло в том, чтобы устраивать засады в самых отдаленных и самых густых чащах Шварцвальда. Насчет причин, заставлявших его устраивать засады, существовали самые различные мнения: одни говорили, что он хотел убивать только оленей, ланей и вепрей Великого герцогства Баденского; другие утверждали, что, наоборот, он стрелял во всех, кто двигался перед его глазами, в людей и животных, и что от животных он оставлял себе шкуры, а у людей забирал кошельки.

В конце концов наступило время, когда он отказался от такого ремесла, чтобы заняться торговлей скотом. Однако, сколь бы почтенным ни считалось его новое занятие, легко было заметить, что на совести старика лежит тяжкий груз, бремя которого с каждым годом становилось для него все тяжелее.

И вот один из быков, которых он погонял, толкнул мешок с Маленьким Жаном и опрокинул его.

– Увы, увы! – вскричал Маленький Жан, решивший, что настал его смертный час. – Я еще слишком молод, чтобы войти в Царство Небесное!

– А я при своих страшных грехах, – откликнулся погонщик быков, – слишком стар, чтобы когда-нибудь войти в него!

– Кем бы ты ни был, – взмолился Маленький Жан, – развяжи мешок, займи мое место, и, я ручаюсь, через четверть часа ты окажешься в Царстве Небесном!

– Что ж, я тебе верю, – отозвался скототорговец.

– Даю тебе слово Маленького Жана, – подтвердил пленник с убежденностью обращенного, которая не оставила и тени сомнений у старика, жаждущего спасти свою душу.

Скототорговец развязал мешок, помог узнику выбраться оттуда, занял его место, попросив Маленького Жана крепко завязать мешок вверху, чтобы никто не заметил подмены.

Маленький Жан постарался и сделал настоящий гордиев узел.

– Не оставляй скотину без внимания! – крикнул из мешка старик.

– Будь спокоен, – ответил ему бывший узник.

И он погнал стадо перед собой.

Он едва успел повернуть за угол улицы, как из церкви вышел Большой Жан и взвалил мешок себе на плечи. Вес худощавого старика составлял не более двух третей веса Маленького Жана.

Однако Большой Жан решил, что пребывание в церкви придало ему новые силы.

– Смотри-ка, он стал очень легким, – удивился Большой Жан. – Наверное, дело тут в том, что я слушал духовное пение.

И он зашагал к реке, выбрал там широкое и глубокое место, бросил в воду мешок со скототорговцем и крикнул ему вдогонку, не сомневаясь, что обращается к Маленькому Жану:

– Ну, уж на этот раз ты меня не проведешь!

После чего он отправился к себе по проселочной дороге, сокращавшей ему путь домой почти на целое льё.

И тут он внезапно увидел перед собой Маленького Жана, который, будучи вынужден двигаться со стадом по широкому тракту, гнал перед собой своих быков, коров и овец.

– Как это понять?! – вскричал изумленный Большой Жан. – Разве я тебя не утопил?

– Нет, не утопил, – ответил Маленький Жан. – Ты меня бросил в воду, это правда, но…

– Что "но"?

– … но едва я коснулся дна реки, мешок развязался и я оказался посреди великолепнейшего луга.

– Да ну! – вырвалось у Большого Жана.

– Это еще не все, – продолжал Маленький Жан. – Русалка, вся в голубом, в тростниковой короне на голове, взяла меня за руку и, помогая выбраться из мешка, спросила:

"Это ты, Маленький Жан?"

"Да, барышня, – ответил я. – Однако позволено ли узнать, с кем я имею честь говорить?"

"С одной из дочерей речного царя, поручившего мне предложить тебе в дар вот то отличное стадо, что мирно пасется в этой долине".

Я огляделся и увидел не только стадо, предложенное мне дочерью речного царя, но и много чего другого, что привело меня в восхищение.

Прежде всего, я увидел, что по дну реки пролегает большая дорога, по краям которой росли деревья и цветы и по которой обитатели реки двигались к морю; обитатели же моря поднимались по ней вверх. Вся дорога была запружена ими, направлявшимися в противоположные стороны: кто шел пешком, кто ехал верхом, а кто – в коляске; шагали они по траве, сплошь усеянной мелкими голубыми цветочками; рыбы самой разнообразной окраски – серебристо-золотистые, пурпурные и голубые, плавая в воде, скользили вдоль увитых цветущими растениями решеток, словно птицы в воздухе. Ах, Большой Жан, ты даже вообразить не можешь, какие там необычные обитатели и какой там великолепный скот!

– Однако, – спросил Большой Жан, – если там все так прекрасно, почему ты там не остался?

– Подожди, сейчас поймешь, – сказал Маленький Жан. – Прежде всего я обратил свое внимание на дочь речного царя… Поскольку она была ко мне очень добра, я спросил у нее, не хочет ли она стать моей женой. Она мне ответила, что с большой радостью примет мое предложение, но, поскольку у меня еще живы отец и мать, мне следует взять у них благословение. С этим нельзя было спорить, и я сказал, что еще вернусь за ней, а она в ответ на это промолвила:

"Знаешь, для того чтобы они поверили твоим словам, пригони-ка им это стадо и скажи, что это подарок от их невестки".

Вот я и ушел, чтобы отогнать стадо к моим родителям и взять свои бумаги, необходимые для женитьбы на дочери речного царя. Так что не задерживай меня, Большой Жан; ты же понимаешь, как я спешу: ведь какой-нибудь парень покрасивее меня свалится в воду, дочь царя влюбится в него и выйдет за него замуж. Разве я могу упустить такую женитьбу? Правда, я мог бы отыграться, женившись на одной из ее сестер.

– Так у нее есть сестры? – заинтересовался Большой Жан.

– Целых восемь!.. Если не ошибаюсь, у речного царя девять дочерей.

– Ты можешь похвалиться, что родился в рубашке, – вздохнул Большой Жан.

Маленький Жан, приняв самодовольный вид, не удостоил собеседника ответом.

– Как ты думаешь, – продолжал Большой Жан, – если бы в реку бросили меня, удалось бы мне жениться на одной из дочерей речного царя?

– О, в этом я не сомневаюсь, – воскликнул Маленький Жан. – Ведь ты парень куда более видный, чем я.

– В таком случае окажи мне услугу, Маленький Жан.

– Охотно.

– Поскольку я умею плавать, то, если меня просто бросить в воду, я, скорее всего, не пойду на дно.

– А да, это вполне вероятно.

– Помести-ка меня в мешок и брось меня в воду!

– С удовольствием, но ты слишком тяжел. Я не смогу тащить тебя до самой реки так, как ты изволил нести меня.

– Мы пойдем вместе до моста.

– Но это меня очень задержит, Большой Жан, – заметил хитрец, изображая нерешительность.

– Это так, но ты ведь сделаешь одолжение другу.

– Твоя правда, – согласился Маленький Жан, – и как раз это меня и убеждает. Хотя, погоди-ка!

– Что такое?

– Смотри, чтобы в тебя не влюбилась моя невеста!

– Тогда назови ее имя.

– Ее зовут Коралина.

– Что ж, на этот счет можешь быть спокоен.

– Честное слово?

– Слово Большого Жана.

– В таком случае, идем, – сказал Маленький Жан, – но поторопимся.

– Ну, уж я-то тебя не задержу, – заверил Большой Жан и ускорил шаг, устремляясь к мосту.

Но, ступив на мост, Маленький Жан воскликнул:

– Ах, это невозможно!

– Почему же невозможно?

– Почему? Да потому что я забыл мешок на дне реки; ты же никогда не пойдешь ко дну, поскольку умеешь плавать, а встретить дочерей речного царя можно только на дне.

– Есть одно средство, – сказал Большой Жан.

– Какое?

– Привяжи мне камень на шею.

– Да, но руки у тебя остануться свободными, и ты избавишься от камня; давай-ка лучше вернемся домой и там возьмем мешок.

– Так мы потеряем много времени.

– Проклятие! Ты ведь прав.

– Послушай, свяжи мне руки за спиной.

– Это разумно, – согласился Маленький Жан.

– Дочь речного царя развяжет мне их.

– Ах, – вздохнул Маленький Жан, качая головой, – ей-Богу, ты решительно умнее меня, Большой Жан.

– У меня всегда найдется хорошая мысль, – не без самодовольной улыбки заявил Большой Жан. – Давай, давай, свяжи мне руки и привяжи мне камень на шею.

– Ты сам просишь меня об этом, не так ли?

– Да кто же еще, конечно, я сам!

– Ты не станешь ухаживать за Коралиной?

– От этого я воздержусь, – с насмешливой улыбкой пообещал Большой Жан.

– Ну что ж, если это тебя устраивает, бедняга Большой Жан, у меня нет причин тебе отказать.

С этими словами он связал Большому Жану руки за спиной и привязал к его шее камень, после чего тот сам взобрался на парапет моста.

– Теперь столкни меня, – попросил Большой Жан.

– Ты этого хочешь?

– Да.

– Ну что ж, приятного тебе путешествия! – воскликнул Маленький Жан.

И он столкнул Большого Жана в реку; тот с шумом упал в воду и, поскольку руки у него были связаны, а на шее у него висел камень, на поверхности воды он больше уже не появлялся.

Что же касается Маленького Жана, то он возвратился к себе домой вместе со стадом и, разбогатев, женился, но не на дочери речного царя, а на Маргарите, самой красивой девушке в деревне.

Урок этой истории, дорогие мои дети, заключается в том, что зло всегда приходит к тому, кто желал его другому.

КОРОЛЬ КРОТОВ И ЕГО дочь

I

На окраине одной венгерской деревеньки, такой маленькой, что ее названия не сыщешь ни на одной карте, стояла хижина, в которой жила бедная вдова со своим сыном.

Вдову звали Магда, а ее сына – Йожеф.

Крошечный фруктовый садик и простиравшееся за ним поле составляли все их богатство. Там они усердно трудились и на продаже фруктов и зерна зарабатывали кое-что на жизнь, конечно же немного, но ни мать, ни сын не требовали от жизни большего, чем даровал им в своей бережливой доброте Господь.

Йожеф всегда был хорошим сыном и набожным юношей; он нежно любил свою мать, заботился о ней, когда она состарилась, и – во всяком случае намеренно – никогда не причинял ей и малейшего огорчения.

Так он достиг двадцатилетнего возраста.

Это был красивый парень ростом в пять футов четыре дюйма, хорошего телосложения, с прекрасными вьющимися золотистыми волосами, какими художники-миниатюристы XVI века наделяли ангелов на страницах молитвенников. Его глаза, голубые, как небесная лазурь, отличались красивым разрезом, зубы – белизной, а цвет кожи, проступавший сквозь загар, свидетельствовал о свежести и здоровье, присущих молодости.

Йожеф всегда был весел и радостен; в воскресенье, после вечерни, он первым прибегал вслед за скрипачами, торопя их поскорее начать танцы, и покидал сельскую площадь только тогда, когда последний музыкант просовывал смычок под струны своей скрипки.

В будние дни все было совсем по-другому. В деревне не могли бы назвать работника, который сумел бы лучше, чем он, вспахать поле, перекопать сад, привить деревья или подрезать кусты роз; благодаря своему умению разумно распорядиться временем и обстоятельствами, он всюду успевал, и среди яблонь, грушевых и персиковых деревьев ухитрялся отыскать место, чтобы посадить цветы.

Нередко мать юноши предлагала ему помочь очистить от травы дорожки или грядки, но он со смехом забирал у нее тяпку и говорил:

– Матушка, когда вы взяли на себя труд сотворить такого большого парня, как я, Господь Бог пообещал дать вам отдых, как только этому парню исполнится двадцать лет. Теперь мне двадцать, так что можете спокойно отдыхать! А если вам не хочется расставаться со мной, тем лучше: присаживайтесь-ка здесь, и один ваш вид придаст мне сил.

И Магда, усевшись на траве, с любовью смотрела на своего Иожефа, который вновь принимался за работу, напевая какую-нибудь славную песню в честь Венгрии и королевы Марии Терезии, ибо он был не только хорошим ребенком для своей матери, но и хорошим сыном для своей родины.

И вот неожиданно случилось так, что Йожеф, вместо того чтобы, напевая, выходить по утрам из дому, напевая, работать, напевая, возвращаться домой и по возвращении, напевая, съедать кусок сухого черствого черного хлеба, сначала перестал петь, затем перестал работать и, наконец, перестал есть.

Он все время оставался в саду, и только в саду. Заставить его возвратиться домой было почти невозможно.

Особенно заметно это было по ночам, когда Йожеф, погруженный в свои мысли, неподвижно сидел в прилегавшей к стене дома беседке, увитой им виноградной лозой, чтобы его матушка, пока он работал, могла укрыться в тени и посматривать на сына, время от времени отрывая взгляд от молитвенника, единственной книги, которую они читали.

Это тревожило Магду все сильнее и сильнее; она видела, как ее бедный ребенок меняется на глазах, будучи телесно совершенно здоровым, и тревога матери только росла, потому что она понимала: у сына болезнь души.

Сначала изредка, затем часто и, наконец, почти всегда она следила за ним в саду; там она пряталась за каким-нибудь фруктовым деревом, покрытым листвой и отягощенным плодами, и видела, как ее бедный Йожеф в глубокой задумчивости не отрывает взгляда от земли, словно ожидая, когда оттуда что-то появится.

Тогда Магда не могла уже таиться: она покидала укрытие, подходила к сыну и со слезами на глазах говорила ему:

– Дорогой мой Йожеф, ради Бога, если ты болен, признайся в этом мне, твоей матери!

Но он в ответ только качал головой, силился улыбнуться и говорил:

– Нет, матушка, я себя чувствую хорошо.

Однако губы его смыкались лишь после невольного вздоха.

Этот вздох придавал Магде мужества продолжить расспросы:

– Но если ты, дитя мое, не болен, значит, во всяком случае, тебе чего-то недостает; иначе ты не был бы таким.

Скажи, в чем дело, дорогой мой Йожеф, и я сделаю все, чего ты хочешь; только бы ты возвращался домой веселым и радостным, как прежде!

– Это невозможно, матушка! – отвечал Йожеф. – Моя веселость покинула меня навсегда, и ваша любовь, какой бы огромной она ни была, не может дать мне того, чего я хочу.

Тогда Магда начинала горько плакать, ведь она любила сына сверх всякой меры и охотно отдала бы свою жизнь за то, чем, по его словам, завладеть было невозможно. В конце концов она так настойчиво просила сказать ей, что у него на душе, так рыдала, умоляя сына об этом, была такой безутешной, что он, глубоко взволнованный, обнял ее и дал волю словам, которые вырвались из его сердца столь мучительно, что, казалось, это сердце разбили.

– Матушка, я влюбился!

Но Магда, услышав признание сына, вытерла свои слезы. Она смотрела на своего Йожефа глазами матери и не могла даже подумать, что во всей деревне найдется хоть одна девушка, которая не была бы рада выйти замуж за такого парня.

– Что ж, – сказала она, – если дело только в этом, мое дорогое дитя, у тебя нет причин отчаиваться. Назови мне только имя той девушки, которую ты осчастливил своей любовью, и, если это Берта, дочь школьного учителя, или Маргарита, дочь старосты, я пойду свататься к ее родителям.

– Ах, – вздохнул Йожеф, – это не дочь школьного учителя и не дочь старосты. О, если бы это была Маргарита или Берта, все решилось бы так просто!

– Несчастный, – воскликнула бедная мать, – значит, ты загляделся на кое-кого повыше?

– Увы, да, – ответил Йожеф.

– Дворянская дочь, бедное мое дитя?

– Если бы всего лишь так!

– Уж не влюбился ли ты в баронессу?

– Берите выше, матушка.

– В графиню?

– Еще выше.

– В маркизу?

– Еще выше.

– В герцогиню?

– Еще выше, много выше.

– Неужели в принцессу?

– Матушка, – вскричал несчастный Йожеф, весь в слезах бросившись в объятия Магды, – матушка, я влюбился в дочь короля кротов!

У Магды вырвался крик.

Затем, придя в себя, она сказала:

– О бедное мое дитя, ты сошел с ума!

– Нет, матушка, к несчастью, я не сумасшедший, – возразил Йожеф. – О, будь я безумцем, я был бы счастлив!

– Дитя мое, – предложила ему Магда, – если хочешь, сходим в деревню и посоветуемся с лекарем.

– Ах, матушка, лекарь тут ни при чем. Говорю же, я не сумасшедший и, чтобы доказать это, расскажу вам, что со мной случилось.

Мать только покачала головой, поскольку такое заявление сына ничуть ее не успокоило. Она знала, что среди всех сумасшедших самые безнадежные те, которые не хо-тят признать свое безумие.

Йожеф увидел, что происходит в душе матери и какой страх она испытывает, и ему стало жаль бедную женщину.

– Выслушайте меня, матушка, – попросил он, – и тогда вы все поймете.

Он усадил мать рядом с собой, взял ее руки в свои и начал рассказывать:

– Месяца два тому назад, зайдя однажды утром в сад, чтобы обрезать деревья, я заметил, что земля там всхолмлена бесчисленными кротовинами; вы знаете, матушка, до чего я ненавижу этих тварей, способных привести в отчаяние любого садовника; так что в тот же день я стал расставлять для них ловушки. Прошло пять или шесть дней, однако толку от моих ловушек не было. Но вот однажды я, наконец, увидел в одной из кротовин крота.

"Ага, – воскликнул я, берясь за лопату, – вот ты-то сейчас и заплатишь мне за всех!"

И я поднял лопату с тем, чтобы рассечь зверька надвое.

Но посудите сами, матушка, каково было мое изумление, когда крот заговорил со мной:

"Не убивай меня, Йожеф! Если я и сделала что-то не так, то лишь по неведению; я еще очень молода и, выйдя на поверхность подышать воздухом, не знала, что наношу тебе вред; если ты оставишь меня в живых, даю тебе слово, что в будущем ни один крот не потревожит твой сад и любую другую принадлежащую тебе землю.

Животное говорило голосом таким нежным и таким умоляющим, что я ощутил себя растроганным и отпустил его, промолвив:

"Живи!"

"Благодарю тебя, – произнес в ответ зверек, – и, если ты захочешь снова меня увидеть, приходи сюда завтра вечером сразу же после восхода луны и тогда я что-то расскажу тебе по секрету".

Произнеся эти слова, крот зарылся в землю.

Я почувствовал сильное желание попросить его остаться, для того чтобы поговорить с ним подольше. Но меня сковал странный ужас; я никогда не слыхивал, чтобы кроты разговаривали. Однако зверек исчез, прежде чем я преодолел этот ужас.

Сначала я хотел рассказать вам об этом происшествии; но в первый день, когда эта мысль пришла мне в голову, я решил подождать еще денек, надеясь сообщить вам что-то более определенное. Крот пообещал мне поделиться какими-то секретами; следовало подождать чуть больше или чуть меньше суток – вот и все.

На следующий день в назначенный час я пошел в сад и, оставшись там, устремлял взгляд то на горизонт, откуда должна была появиться полная луна, то на кротовину, в которой скрылось животное.

Луна взошла на небо, но крот не вышел из земли.

Я подумал, что зверек просто посмеялся надо мной, и собрался было вернуться домой, тая в душе печаль, хотя днем раньше мне бы и в голову не пришло, что ее способно навеять несостоявшееся свидание с кротом, но тут, оглядевшись напоследок, я увидел стоящую среди розовых кустов юную девушку, прекрасную, словно олицетворение ночи. Ее длинные черные волосы были распущены, но прижаты к вискам короной из золотых листьев. Я увидел черные глаза, мягкие, словно бархат, длинные ресницы и чудные, безупречного изгиба черные брови. Весь наряд красавицы состоял из длинного платья или, скорее, туники, которая была стянута на талии золотым пояском и широкие открытые рукава которой позволяли видеть округлые белые руки.

Взошедшая полная луна освещала лицо девушки своими мягкими ласкающими лучами и позволяла мне увидеть, как та была хороша.

"Кто вы? – спросил я. – И как вы вошли в сад?"

"Я только что вышла из-под земли", – ответила она, улыбнувшись.

"Вы только что вышли из-под земли?! Как же это может быть?"

"Все просто: я крот, которому ты вчера подарил жизнь и который пришел теперь поблагодарить тебя за великодушие".

Я стоял совершенно ошеломленный и, созерцая красавицу, думал, что вижу сон.

"Вчера я обещала посвятить тебя в одну тайну, – продолжала она, – и тайна эта такова".

Тут я обратился в слух, чтобы не пропустить ни одного слова красавицы.

"Я единственная дочь и единственная наследница короля кротов, который на самом деле человек, – сказала она, – но злой волшебник превратил нас в кротов и отправил под землю, где мы теперь живем как обычные кроты; правда, мне, и только мне, дозволено всякий раз, когда восходит полная луна, обретать мой естественный облик на время от ее восхода до ее захода. Но отец мой не получил такого же права и не должен обрести свой изначальный облик до того дня, когда он будет возвращен ему навечно; мы ведь духи и, следовательно, бессмертны".

Пока прекрасная девушка говорила, я чувствовал, что сердце мое рвется к ней, а душа моя приникла к ее устам.

"О, – произнес я в ответ, – если вы действительно благодарны за то, что я спас вам жизнь, уделите мне те несколько часов при полнолунии, которые вам дозволено провести в этом мире в вашем естественном облике".

"Не желай этого, – откликнулась она, – ибо вместо благодеяния это может стать для тебя бедой: для людей всегда опасно видеться с нами, несчастными созданиями, подвергшимися перевоплощению. Поверь мне, только ради твоего блага я отказываюсь возвращаться к тебе. Прощай и не думай больше обо мне!"

Сказав это, она ступила на кротовину, находившуюся в середине розовых кустов, и медленно погрузилась в землю.

Я протянул к ней руки, но не схватил ничего, кроме воздуха. Видение исчезло. С этого дня, матушка, а вернее с этой ночи, я ее не видел!