Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 43 страниц)

И вот в вечер благословенного кануна Рождества, когда уже начали спускаться сумерки, Фриц и Мари, которых весь день не пускали в большую парадную гостиную, сидели на корточках в уголке обеденной залы.

И в то время как их гувернантка, фрейлейн Трудхен, вязала у окна, придвинувшись к нему, чтобы воспользоваться последними лучами дневного света, детей стал охватывать какой-то смутный страх, потому что, как и полагается в этот торжественный день, им не принесли свечей; так что Франц и Мари разговаривали шепотом, как всегда разговаривают, если немножко страшно.

– Братец, – промолвила Мари, – конечно же, папа и мама занимаются нашей рождественской елкой, ведь я слышала какой-то страшный шум в гостиной, куда нам не разрешили входить.

– А я, – заявил Фриц, – по тому, как минут десять назад залаял Турок, понял, что в дом вошел крестный Дроссельмейер.

– О Боже! – вскричала Мари, хлопая в ладоши. – Что же он нам принес, наш добрый крестный? Я вот уверена, что это будет прекрасный сад со множеством деревьев, с красивой речкой, которая течет по лужайке, усеянной цветами. По этой речке поплывут серебряные лебеди в золотых ошейниках, а маленькая девочка принесет им марципаны, которые они будут есть прямо из ее передника.

– Прежде всего, – отозвался Фриц присущим ему наставительным тоном, который родители считали одним из самых серьезных его недостатков, – вам надо бы знать, мадемуазель Мари, что лебеди не едят марципанов.

– Охотно верю, – согласилась Мари, – но ведь ты на полтора года старше меня, тебе и следует знать больше.

Фриц принял важный вид.

– А кроме того, – продолжал он, – я полагаю, что могу с уверенностью сказать: если крестный Дроссельмейер и принесет что-то, это будет крепость с солдатами, чтобы ее охранять, с пушками, чтобы ее защищать, и с врагами, чтобы ее штурмовать; так что можно будет устраивать превосходные битвы!

– Я не люблю сражений, – сказала Мари. – Если он, как ты говоришь, принесет крепость, то это будет подарок для тебя; однако я попрошу тогда для себя раненых, чтобы лечить их.

– Что бы он ни принес, – заявил Фриц, – ты прекрасно знаешь, что это будет и не для тебя, и не для меня, ведь под предлогом, что подарки крестного Дроссельмейера всегда истинное чудо, их у нас тут же заберут и поставят на самую верхнюю полку стеклянного шкафа, куда может дотянуться один только папа, да и то забравшись на стул, а потому, – продолжал Фриц, – я не меньше и даже больше игрушек крестного Дроссельмейера люблю те, какие нам дарят мама и папа и какими, по крайней мере, нам позволяют играть до тех пор, пока мы не разломаем их на мелкие кусочки!

– И я тоже, – призналась Мари. – Однако не надо говорить этого нашему крестному.

– Почему?

– Он будет огорчен, что мы не любим его игрушки так же, как те, что нам дарят папа и мама; он ведь приносит подарки, чтобы доставить нам удовольствие, вот пусть и думает, что не ошибся.

– Ну уж! – хмыкнул Фриц.

– Мадемуазель Мари права, господин Фриц, – заметила фрейлейн Трудхен, отличавшаяся крайней молчаливостью и позволявшая себе говорить только в чрезвычайных обстоятельствах.

– Послушай, – поспешно обратилась к брату Мари, чтобы помешать ему сказать какую-нибудь дерзость бедной гувернантке, – послушай, давай попробуем догадаться, что нам подарят родители. Я вот, на условии, что она не будет браниться, рассказала маме, что мадемуазель Роза, моя кукла, становится все более и более неуклюжей и, несмотря на все замечания, какие я ей без конца делаю, только и знает что падать прямо на нос, а от этого на ее лице остаются чрезвычайно противные отметины; так что больше нечего уже даже думать о том, чтобы вывести ее в свет, настолько ее внешность не вяжется теперь с ее платьями.

– А я, – откликнулся Фриц, – дал знать папе, что крепкая гнедая лошадь будет очень уместна в моей конюшне; заодно я попросил его обратить внимание на то, что не бывает правильно устроенной армии без легкой кавалерии и что в дивизии, находящейся под моим командованием, недостает эскадрона гусар.

Услышав это, фрейлейн Трудхен решила, что ей пришло время взять слово во второй раз.

– Господин Фриц и мадемуазель Мари, – сказала она, – вы прекрасно знаете, что это младенец Иисус дает и освящает все те прекрасные игрушки, какие вам приносят. Стало быть, не нужно заранее говорить о том, чего вы желаете: ему лучше знать, что может быть вам приятно.

– О да, – произнес Фриц, – но при этом в прошлом году он подарил мне одну лишь пехоту, хотя, как я только что сказал, мне было бы очень приятно иметь эскадрон гусар.

– А мне, – прошептала Мари, – остается только благодарить его, потому что я просила всего одну куклу, а получила еще и красивую белую голубку с розовыми лапками и розовым клювиком.

Между тем совсем стемнело, так что дети говорили все тише и тише, прижимались друг к другу все теснее и теснее, и им казалось, что они ощущают рядом с собой радостное биение крыльев их ангелов-хранителей, а вдали слышится нежная мелодичная музыка, словно это орган под темными сводами кафедрального собора поет славу рождеству Господа нашего Христа. Внезапно по стене пробежал светлый луч, и дети поняли, что это младенец Иисус, оставив им подарки в гостиной, улетает на золотом облаке к другим детям, ждущим его с таким же нетерпением, как и они.

Тотчас же зазвонил звонок, дверь распахнулась с шумом и из гостиной хлынул такой яркий свет, что ослепленные дети замерли на месте, и у них хватило сил лишь на то, чтобы закричать:

– Ах! Ах! Ах!

На пороге гостиной появились президент и президентша; они взяли Фрица и Мари за руки.

– Пойдите посмотрите, дружочки, – сказали они, – что вам принес младенец Иисус!

Дети тут же бросились в гостиную, а фрейлейн Трудхен, положив свое вязание на стоявший перед ней стул, последовала за ними.

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЕЛКА

Вы наверняка знаете, дорогие мои дети, Сюсса и Жиру – этих великих творцов детской радости; вас приводили в их великолепные магазины и говорили вам, открывая неограниченный кредит: «Идите, смотрите, выбирайте!» И вы замирали, затаив дыхание, с распахнутыми глазами, с разинутым ртом, испытывая при этом такой восторг, какого вам не испытать больше никогда в жизни, – даже в день, когда вы станете академиками, депутатами или пэрами Франции. Так вот, то же самое ощущали Фриц и Мари, когда они вошли в гостиную и увидели рождественскую елку, которая, казалось, росла прямо из большого стола, покрытого белой скатертью, и вся была увешена не только золотыми шишками, но и сахарными цветами вместо настоящих цветов и шоколадными конфетами вместо настоящих плодов; она вся сияла, освещенная огнями сотни свечей, которые были спрятаны в ее густой зелени и делали ее такой же сверкающей, как те треугольные стойки для иллюминационных плошек, что вы видите в дни народных гуляний. При виде этой елки Фриц несколько раз исполнил такие антраша, что они делали честь г-ну Пошетту, его учителю танцев, ну а Мари даже не попыталась сдержать радостные слезы; похожие на жидкий жемчуг, они покатились по ее сияющему, словно майская роза, личику.

Но что началось, когда дети перешли от целого к подробностям и увидели, что стол под елкой завален всевозможными игрушками; когда Мари нашла там куклу ростом в два раза выше мадемуазель Розы и очаровательное шелковое платьице, висевшее на вешалке, так что его можно было рассмотреть со всех сторон; когда Фриц обнаружил выстроившийся на столе эскадрон одетых в красные ментики с золотыми петлицами гусаров верхом на белых лошадях, а на полу привязанного к ножке того же самого стола превосходного гнедого коня, которого так недоставало в его конюшне; и новоявленный Александр Македонский тотчас же садится верхом на уже оседланного и взнузданного Буцефала и, проехав вскачь вокруг елки три или четыре раза, заявляет, спешившись, что, хотя, конечно, это совершенно дикое животное, норовистее которого не найти, он ручается, что сумеет укротить его: не пройдет и месяца и конь станет кротким как ягненок.

Но в ту минуту, когда Фриц спешился, а Мари дала своей новой кукле имя Клерхен, что соответствует французскому имени Клер, как Розхен соответствует имени Роза, во второй раз раздался серебристый звон колокольчика, и дети посмотрели туда, откуда исходил этот звук, – в угол гостиной.

И они увидели там нечто такое, чего не заметили прежде, поскольку их внимание было привлечено стоявшей в самой середине комнаты сверкающей рождественской елкой: они увидели, что этот угол гостиной был отделен китайской ширмой, за которой слышался какой-то шум и звучала какая-то музыка, свидетельствовавшие о том, что в этом месте комнаты происходило нечто новое и необычное. И тогда дети одновременно вспомнили, что еще не видели в тот вечер советника медицины, и в один голос воскликнули:

– Ах! Крестный Дроссельмейер!

Ширма, словно только и ждавшая этого восклицания, чтобы прийти в движение, сразу же сама собой сложилась, и дети увидели не только крестного Дроссельмейера, но и кое-что еще!

Посреди зеленой лужайки, усеянной цветами, стоял великолепный замок со множеством зеркальных окон по фасаду и двумя красивыми позолоченными башнями по бокам. В то же мгновение внутри замка раздался звон колокольчика, открылись все его двери и окна, и стало видно, как в комнатах, освещенных свечами размером в полпальца, прогуливаются крошечные кавалеры и дамы: кавалеры были роскошно одеты в расшитые кафтаны, в шелковые жилеты и короткие шелковые штаны, на боку у них были шпаги, а под мышкой – шляпы; на дамах были великолепные парчовые платья с огромными фижмами; дамы были причесаны на прямой пробор и держали в руках вееры, которыми они обмахивали себе лица, словно изнывая от жары. А в центральном зале, который был ярко освещен свечами, пылавшими в хрустальной люстре, под звон колокольчика танцевала целая толпа детей: мальчики в нарядных камзольчиках и девочки в коротеньких платьицах. А в это самое время из окна смежной с залом комнаты выглядывал господин в меховом плаще, судя по всему имеющий право называться, по крайней мере, его сиятельством, тогда как крестный Дроссельмейер собственной персоной, одетый в свой желтый редингот, с пластырем на глазу и в стеклянном парике, удивительно похожий на настоящего, но ростом от силы в три пальца, входил и выходил из замка, словно приглашая гуляющих последовать за ним.

В первое мгновение дети были исполнены лишь удивлением и радостью, но после нескольких минут созерцания замка Фриц, который стоял, облокотясь о стол, выпрямился и сказал нетерпеливо:

– Крестный Дроссельмейер, а почему ты все время входишь и выходишь через одну и ту же дверь? Должно быть, тебе уже надоело входить и выходить в одном и том же месте. Выйди-ка вот здесь, а войди сюда!

И Фриц рукой указал крестному на двери двух башен.

– Но это невозможно! – ответил крестный Дроссельмейер.

– Тогда, – заявил Фриц, – будь любезен, поднимись по лестнице и встань у окна вместо этого господина, а ему вели встать у двери на твоем месте.

– Невозможно, дорогой мой Фриц, – повторил советник медицины.

– Ну, тогда хватит детям танцевать: пусть теперь они прогуливаются, а эти господа и дамы танцуют.

– До чего же ты неразумен со своими вечными вопросами! – воскликнул крестный, начиная сердиться. – Как механизм сделан, так он и будет работать.

– Тогда, – заявил Фриц, – я сам хочу войти в замок.

– Но, дорогое мое дитя, это же полная глупость! – воскликнул президент. – Ты же прекрасно видишь, что тебе никак не удастся войти в этот замок, ведь флюгер на самой высокой его башне едва достает тебе до плеча!

Фриц уступил этому доводу и замолчал; но через минуту, видя, что кавалеры и дамы без конца прогуливаются, дети по-прежнему танцуют, господин в меховом плаще через равные промежутки времени появляется в окне, а крестный Дроссельмейер не отходит от двери, он с полнейшим разочарованием произнес:

– Крестный Дроссельмейер, если эти твои маленькие фигурки не умеют делать ничего, кроме того, что они сейчас делают, и вечно будут повторять одно и то же, можешь завтра же забрать их, потому что они мне совершенно неинтересны, и мне куда больше нравится мой конь, который скачет, как мне вздумается, и мои гусары, которые по моей команде передвигаются вправо, влево, вперед и назад и не заперты ни в каком доме, чем твои бедные маленькие человечки, вынужденные двигаться так, как угодно механизму!

И с этими словами он повернулся спиной к крестному Дроссельмейеру и его замку, бросился к столу и выстроил в боевом порядке свой эскадрон гусар.

Что касается Мари, то она тоже тихонько отошла от замка, поскольку размеренное движение маленьких куколок показалось ей страшно однообразным. Однако, будучи добрым и сердечным ребенком, она не сказала ни слова из страха огорчить крестного Дроссельмейера. А тот, едва Фриц повернулся к нему спиной, и в самом деле с обиженным видом сказал президенту и президентше:

– Ну-ну, подобный шедевр не для детей, сейчас я положу мой замок обратно в коробку и унесу его с собой.

Но президентша подошла к нему и, заглаживая грубость, допущенную Фрицем, стала вдаваться в такие частности, связанные с этим шедевром, так решительно просила объяснить ей, как работает его механизм, так ловко хвалила его сложное устройство, что ей в конце концов удалось исправить советнику медицины испорченное настроение и он даже извлек из карманов своего желтого редингота множество маленьких коричневых человечков, мужчин и женщин, с белыми глазами и позолоченными руками и ногами. Помимо всех прочих достоинств, эти маленькие человечки еще и восхитительно пахли, поскольку они были сделаны из коричного дерева.

В эту минуту фрейлейн Трудхен позвала Мари и предложила ей надеть то красивое шелковое платьице, какое было подарено девочке и так очаровало ее с первого взгляда, что она стала спрашивать, будет ли ей позволено примерить его; но Мари, всегда такая вежливая, не ответила фрейлейн Трудхен, настолько она была занята новым персонажем, который был обнаружен ею среди игрушек и на котором, дорогие мои дети, я прошу сосредоточить все ваше внимание, потому что именно он главный герой этой весьма правдивой истории, в то время как фрейлейн Трудхен, Мари, Фриц, президент, президентша и даже крестный Дроссельмейер всего лишь ее второстепенные персонажи.

ЧЕЛОВЕЧЕК В ДЕРЕВЯННОМ ПЛАЩЕ

Мари, повторяем, не ответила на приглашение фрейлейн Трудхен, потому что в эту самую минуту она обнаружила среди подарков игрушку, не замеченную ею прежде.

И в самом деле, Фриц, заставляя свои эскадроны маршировать, делать повороты и развороты кругом, открыл задумчиво сидящего у ствола рождественской елки очаровательного маленького человечка, тихо и благопристойно ожидавшего, пока очередь дойдет до него и его, наконец, увидят. Определенно, стоит кое-что сказать о внешности этого человечка, которого мы, возможно, чересчур поторопились назвать очаровательным, ибо, помимо того, что его туловище, чересчур длинное и чересчур плотное, никоим образом не соответствовало его коротеньким и худеньким ножкам, у него была такая непомерно огромная голова, что ее пропорции не укладывались в требования, предписанные не только природой, но и знаменитыми рисовальщиками, понимающими в этом побольше природы.

Однако если и имелись какие-то изъяны в наружности маленького человечка, то они полностью искупались совершенством его наряда, по которому сразу было видно, что это человек благовоспитанный и со вкусом; на нем был полонез из фиолетового бархата, со множеством брандебуров и золотых пуговиц, такие же рейтузы, прелестнейшие маленькие сапожки, какие никогда не увидишь на ногах студента и даже офицера: они так облегали ногу, что казались нарисованными. Однако два предмета его одежды казались весьма странными для человека, обладавшего, по-видимому, столь безупречным вкусом: уродливый узкий деревянный плащ, похожий на шлейф и спускавшийся от затылка до середины спины, и нахлобученный на голову дрянной колпак, какие носят горцы. Тем не менее Мари, увидев эти две особенности туалета, совершенно не соответствовавшие всему остальному наряду человечка, подумала, что ведь и крестный Дроссельмейер носит поверх своего желтого редингота воротничок ничуть не лучшего фасона, чем этот деревянный плащ, и порой надевает себе на голову ужасный колпак, рядом с которым все колпаки на свете не выдерживают никакого сравнения, однако это не мешает крестному Дроссельмейеру быть превосходным крестным! Она даже сказала себе, что, будь крестный Дроссельмейер точно в такой же одежде, как человечек в деревянном плаще, он выглядел бы далеко не так мило и изящно.

Понятно, что все эти мысли пришли к Мари после внимательного изучения маленького человечка, к кому она с первого взгляда прониклась дружескими чувствами; и чем больше Мари его изучала, тем больше доброты и нежности она находила в его лице. Его светло-зеленые глаза, которые можно было упрекнуть лишь в том, что они были слегка навыкате, выражали исключительно безмятежность и доброжелательство. Завитая борода из белой ваты, покрывавшая весь его подбородок, необычайно ему шла и придавала особое очарование улыбке, в которой открывался его рот, быть может несколько великоватый, с разрезом чуть ли не до ушей, но зато с алыми и блестящими губами.

И потому, после того как в течение десяти минут девочка рассматривала со все возраставшей нежностью этого человечка, не смея к нему прикоснуться, она воскликнула:

– Ах, милый папочка! Скажи мне скорее, кому принадлежит этот славный маленький человечек, что сидит под самой елкой?

– Никому в отдельности, а вам вместе, – ответил президент.

– Как это так, папочка? Я тебя не понимаю!

– Это ваш общий работник, – объяснил президент. – Ему надлежит впредь разгрызать для вас все орешки, какие вы будете есть; и он принадлежит тебе так же, как и Фрицу, а Фрицу так же, как тебе.

И, осторожно вынув человечка из-под елки, президент приподнял его узкий деревянный плащ и нажатием на самый обыкновенный рычажок заставил его открыть рот и показать два ряда белых и острых зубов. По предложению отца Мари всунула в рот человечку орех, и – щелк! щелк! – человечек разгрыз орех с такой ловкостью, что скорлупа раскололась на тысячу кусков, а нетронутое ядрышко упало на ладонь девочки. И тогда Мари поняла, что милый маленький человечек происходит из старинного и высокочтимого рода Щелкунчиков, который не уступает в древности самому городу Нюрнбергу и истоки которого теряются во тьме времен, и продолжает почтенное и человеколюбивое ремесло своих предков; придя в восторг от своего открытия, Мари принялась прыгать от радости. Увидев это, президент сказал ей:

– Ну хорошо, малышка Мари; хотя Щелкунчик принадлежит в равной степени и Фрицу и тебе, но, раз он так тебе нравится, я поручаю прежде всего тебе заботиться о нем. Отдаю его на твое попечение.

С этими словами президент протянул человечка Мари; она взяла его в руки и тотчас же заставила приступить к делу, но сердце у этого очаровательного ребенка было настолько добрым, что она стала выбирать самые маленькие орешки, чтобы ее подопечному не нужно было слишком широко раскрывать рот, поскольку это вовсе не шло ему и придавало его физиономии смешной вид. Тут и фрейлейн Трудхен решила в свою очередь полюбоваться на Щелкунчика, и ему пришлось грызть орешки для нее тоже; надо сказать, что проделал он это весьма любезно и без малейшего недовольства, хотя фрейлейн Трудхен, как известно, была всего лишь служанкой.

Тем временем Фриц, все еще продолжавший объезжать своего гнедого коня и проводить маневры со своими гусарами, услышал раз двадцать повторенное "Щелк! Щелк! Щелк!" и понял, что рядом происходит что-то новое. Он поднял голову, вопрошающе посмотрел удивленными глазами на группу, состоявшую из президента, Мари и фрейлейн Трудхен, и заметил в руках у сестры маленького человечка в деревянном плаще; он спешился и, не тратя время на то, чтобы отвести гнедого коня в конюшню, подбежал к Мари, давая знать о своем появлении радостными взрывами смеха, охватившего его при виде того, какой комичной становилась физиономия человечка, когда тот разевал свой широкий рот. Прежде всего Фриц потребовал свою долю орехов, расколотых Щелкунчиком, – ему их дали; затем он заявил о своем праве самому заставить человечка грызть орехи – ему предоставили это право как совладельцу игрушки. Однако, в отличие от своей сестры и невзирая на ее возражения, Фриц сразу же стал выбирать и всовывать в рот Щелкунчику самые большие и самые твердые орехи, так что после пятого или шестого такого ореха раздалось "Трах!" – и три маленьких зуба вывалились изо рта Щелкунчика, а его вывихнутая нижняя челюсть сразу же обвисла и зашаталась, как у старика.

– Ах, мой бедный, милый Щелкунчик! – вскричала Мари, вырывая человечка из рук брата.

– Что за дурак! – воскликнул Фриц. – Хочет быть Щелкунчиком, а у самого челюсть стеклянная! Это не настоящий Щелкунчик! Он не знает своего ремесла! Отдай-ка мне его, Мари, пусть он продолжает грызть мне орехи, даже если при этом у него выпадут оставшиеся зубы и окончательно отвалится подбородок! Ну зачем тебе этот лентяй?

– Нет! Нет! Нет! – закричала Мари, сжимая в объятиях маленького человечка. – Нет, ты больше не получишь моего бедного Щелкунчика! Посмотри только, как он с несчастным видом смотрит на меня, показывая свою бедную раненую челюсть! Фу! У тебя злое сердце, ты бьешь своих лошадей, а на днях застрелил одного из своих солдат!

– Я бью своих лошадей, когда они упрямятся, – ответил Фриц самым фанфаронским тоном. – Что же касается солдата, на днях расстрелянного мною, то это был жалкий бродяга, с которым я ничего не мог поделать в течение всего года, что он был у меня на службе, и который в один прекрасный день кончил тем, что дезертировал с оружием и снаряжением, а это во всех странах мира влечет за собой смертную казнь. Впрочем, все это вопросы дисциплины, и к женщинам они отношения не имеют. Я не мешаю тебе наказывать твоих кукол, а ты не мешай мне бить моих лошадей и расстреливать моих солдат. А теперь я хочу Щелкунчика!

– Папочка! На помощь! – закричала Мари, заворачивая человечка в свой носовой платок. – На помощь! Фриц хочет забрать у меня Щелкунчика!

На крики Мари к детям приблизился стоявший в отдалении президент, а заодно примчались еще президентша и крестный Дроссельмейер. Каждый из детей приводил свои доводы: Мари – желая оставить Щелкунчика у себя, Фриц – стремясь забрать его у сестры; и, к большому удивлению Мари, крестный Дроссельмейер с улыбкой, показавшейся девочке зверской, признал правоту Фрица. К счастью для бедного Щелкунчика, президент и президентша встали на сторону дочери.

– Дорогой мой Фриц, – сказал президент, – я отдал Щелкунчика на попечение вашей сестры, и, насколько мне позволяют судить в данную минуту мои скромные познания в области медицины, несчастный тяжело покалечен и крайне нуждается в лечении; поэтому до окончательного его выздоровления я предоставляю Мари полную возможность распоряжаться им, и никто не вправе против этого возражать. Впрочем, ты, кто так силен в военной дисциплине, скажи, разве ты когда-нибудь видел, чтобы генерал снова посылал в бой солдата, раненного на службе? Раненые отправляются в госпиталь и лежат там до полного своего выздоровления, а если вследствие ранений они остаются калеками, у них есть право уйти в инвалидный дом.

Фриц хотел было настаивать на своем, но президент поднял указательный палец к правому глазу и проронил всего лишь два слова:

– Господин Фриц!

Мы уже говорили о том, какое влияние оказывали на мальчика два эти слова; поэтому, пристыженный выговором, который ему пришлось получить, он сейчас же, не вымолвив ни слова, потихоньку проскользнул к тому краю стола, где его гусары, выставив часовых на самых опасных постах и обеспечив сторожевое охранение, без шума расположились на ночлег.

Тем временем Мари подобрала зубки, выпавшие у Щелкунчика, которого она продолжала держать завернутым в носовой платок и отвисшую нижнюю челюсть которого она подвязала красивой белой ленточкой, отколов ее от своего нового шелкового платья. А маленький человечек, такой бледный и испуганный сначала, явно поверил в доброту своей защитницы и стал понемногу успокаиваться, видя, как нежно она его убаюкивает. Внезапно Мари заметила, что крестный Дроссельмейер с насмешкой смотрит на материнские заботы, проявляемые ею по отношению к человечку в деревянном плаще, и ей даже показалось, что единственный глаз советника медицины горит злобным огнем, чего она у него прежде никогда не видела. И девочке пришло в голову на всякий случай отойти подальше.

А крестный Дроссельмейер стал громко смеяться, говоря при этом:

– О Господи! Дорогая моя крестница, я не понимаю, как такая красивая девочка, как ты, может быть столь любезной с этим уродцем!

Мари обернулась и, поскольку при ее любви к ближнему комплимент, сделанный ей крестным, никоим образом не искупал несправедливого выпада против Щелкунчика, почувствовала, что, вопреки своей натуре, она охвачена сильным гневом, и уже отмеченное ею странное сходство крестного с маленьким человечком в деревянном плаще снова пришло ей на ум.

– Крестный Дроссельмейер! – воскликнула она. – Вы несправедливы к моему бедному маленькому Щелкунчику, называя его уродцем! Кто знает, даже если бы вы надели такой же красивый полонез, такие же красивые маленькие рейтузы и такие же красивые маленькие сапожки, как у него, – кто знает, выглядели бы вы так же хорошо, как он?

При этих словах родители Мари принялись смеяться, а нос советника медицины необычайно вытянулся.

Почему так вытянулся нос советника медицины и почему так захохотали президент и президентша? Мари, чрезвычайно удивленная тем, какое действие возымели ее слова, напрасно пыталась найти ответ на этот вопрос.

Но, поскольку не бывает действия без причины, это действие было связано с какой-то таинственной и неведомой причиной, которая станет нам понятна в дальнейшем.

ЧУДЕСА

Не знаю, помните ли вы, мои дорогие маленькие друзья, что я говорил вам вскользь о некоем стеклянном шкафе, в котором стояли игрушки детей президента Зильберхауза. Этот шкаф стоял справа при входе в гостиную. Мари была еще в колыбели, а Фриц едва начинал ходить, когда президент заказал этот шкаф весьма искусному краснодеревщику, украсившему его такими сверкающими стеклами, что игрушки казались в десять раз красивее на полках шкафа, чем когда их держали в руках. На самом верху, куда ни Фриц, ни Мари не могли дотянуться, помещали шедевры крестного Дроссельмейера. Сразу под ними была полка, предназначенная для книжек с картинками; и наконец, две нижние полки были предоставлены детям, имевшим право заполнять их, как им было угодно. Однако почти всегда получалось так, что, по негласному уговору, Фриц расквартировывал на верхней из них свои войска, а на нижней Мари расставляла своих кукол, их посуду и их кроватки. Точно так же они поступили и на Рождество: Фриц выстроил свое новое пополнение наверху, а Мари, задвинув мадемуазель Розу в угол, предоставила ее спальню и ее кроватку мадемуазель Клер (так звали новую куклу) и напросилась провести у нее вечер за сладким угощением. Впрочем, мадемуазель Клер, которая, оглядевшись по сторонам, обнаружила на полке шкафа расставленную в полнейшем порядке кукольную мебель, стол, заваленный конфетами и зажаренным в сахаре миндалем, а главное, белую кроватку с красивым розовым атласным покрывалом, сверкавшим чистотой, выглядела весьма довольной своим новым жилищем.

Когда дети закончили расставлять свои новые игрушки, был уже поздний вечер; близилась полночь, крестный Дроссельмейер давно уже ушел, а их все никак нельзя было оторвать от стеклянного шкафа.

Вопреки обыкновению, Фриц первым внял уговорам родителей, без конца повторявших, что пора ложиться спать.

– В самом деле, – сказал он, – мои бедняги-гусары, должно быть, страшно устали после тех строевых занятий, что я проводил с ними весь вечер; но я их знаю: все они храбрые солдаты, знающие свой долг по отношению ко мне, и, пока я здесь, ни один из них не позволит себе сомкнуть глаз, поэтому мне лучше уйти.

С этими словами, отдав солдатам приказ быть начеку, чтобы не оказаться застигнутыми врасплох каким-нибудь вражеским дозором, Фриц, и правда, ушел.

Но Мари никак не уходила и, в ответ на настояния президентши, которая торопилась последовать за своим мужем, уже удалившимся в спальню, и упрашивала девочку оторваться от заветного шкафа, говорила:

– Еще одну минуточку, милая мамочка, еще одну совсем маленькую минуточку. Позволь мне закончить все мои дела; у меня еще осталось столько всего важного, что надо доделать, и, как только я с этим управлюсь, сразу пойду спать, обещаю тебе.

Мари просила об этой милости таким умоляющим голосом, и к тому же она была таким послушным и разумным ребенком, что мать не усмотрела никакой беды в том, чтобы уступить ее желанию; однако, поскольку фрейлейн Трудхен уже отправилась готовить постель Мари, президентша из опасения, что девочка, всецело занятая своими новыми игрушками, забудет задуть свечи, сама позаботилась об этом, оставив гореть только потолочную лампу, заливавшую комнату мягким, бледным светом, а потом тоже ушла, сказав дочери:

– Поскорее иди спать, малышка Мари, ведь оставаясь здесь слишком долго, ты устанешь и, возможно, тебе трудно будет подняться завтра.

И с этими словами президентша вышла из гостиной и закрыла за собой дверь.

Как только Мари оказалась одна, она вернулась к мыслям, занимавшим ее больше всего: о бедном маленьком Щелкунчике, которого она продолжала баюкать на руках и который был по-прежнему укутан в носовой платок. Девочка бережно положила человечка на стол, распеленала его и осмотрела полученные им раны. Было видно, что Щелкунчик сильно страдает и чрезвычайно сердит.

– Ах, дорогой мой человечек, – тихо сказала Мари, – не злись, пожалуйста, на моего брата Фрица за то, что он сделал тебе так больно; поверь, у него не было дурных намерений; просто от солдатской жизни у него немного огрубели манеры, чуточку очерствело сердце. А вообще он очень добрый мальчик, могу уверить тебя! И я убеждена, что, узнав его получше, ты его простишь. К тому же, чтобы возместить зло, причиненное тебе моим братом, я буду лечить тебя так заботливо, так внимательно, что через несколько дней ты повеселеешь и будешь хорошо себя чувствовать. Ну а вставить тебе зубки и вправить челюсть – это уж дело крестного Дроссельмейера: он отлично умеет справляться с такого рода неприятностями.