Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 43 страниц)

– Каждый своим: ты – твоим мечом, а я – своим кнутом.

– Как это – кнутом?

– Кнут – мое обычное оружие: так как я мал ростом, мне нужно издалека поражать врага.

Ганс расхохотался:

– И вы будете сражаться со мной своим кнутиком?

– Конечно! Разве вы не расслышали, что это мое оружие?

– И вы не воспользуетесь ничем другим?

– Нет.

– И вы даете в том слово?

– Слово рыцаря и короля.

– В таком случае будем сражаться, – заявил Ганс.

И он в свой черед бросил перчатку к ногам короля.

– Прекрасно, – откликнулся тот, отпрыгнув назад, чтобы не оказаться раздавленным. – Трубите, трубачи!

Тотчас двенадцать трубачей, взобравшихся на небольшую табуретку, протрубили воинственную мелодию, а тем временем королю кобольдов принесли оружие, которым ему предстояло сражаться.

То был кнутик с рукоятью из цельного изумруда. К концу этой рукояти были приделаны пять стальных цепочек длиной в три дюйма, с бриллиантами величиной с горошину на концах, так что, если не говорить о ценности материала, оружие короля кобольдов весьма напоминало многохвостую плетку, которой выбивают пыль из одежды.

Рыцарь Ганс, полный сознания собственной силы, извлек из ножен свой меч.

– Если вам угодно, начнем, – обратился к рыцарю король.

– К вашим услугам, государь, – откликнулся Ганс.

Тотчас трубачи сыграли мелодию еще более воинственную, чем в первый раз, и сражение началось.

Однако при первых же полученных им ударах рыцарь понял, что ему не стоило относиться с презрением к оружию врага. Несмотря на покрывающий все его тело панцирь, он ощутил боль от ударов кнутика так, как если бы был голым; пять бриллиантов впивались в его стальной панцирь, будто он был сделан из мягкого теста. И вот Ганс, вместо того чтобы защищаться, стал кричать, выть, бегать по комнате, прыгать на стулья и на кровать, отовсюду преследуемый кнутом беспощадного короля кобольдов, в то время как воинственная мелодия труб, приспосабливаясь к происходящему, меняла по ходу поединка ритм и интонацию и в конце концов превратилась в галоп.

Это был тот самый галоп, дорогие мои дети, который наш великий композитор Обер отыскал и поместил, ничего об этом не сказав, в пятый акт "Густава".

После пяти минут таких упражнений рыцарь Ганс упал на колени и попросил пощады.

Тогда король кобольдов отдал кнут своему оруженосцу и, взяв скипетр, объявил:

– Рыцарь Ганс, ты всего лишь старая баба, и тебе приличествует держать в руках не меч и кинжал, а прялку и веретено.

С этими словами он прикоснулся к поверженному противнику своим скипетром. Ганс почувствовал, что с ним происходит что-то небывалое; кобольды расхохотались – и все исчезло, как видение.

XVI

РЫЦАРЬ С ПРЯЛКОЙ

Прежде всего Ганс огляделся и увидел, что в комнате он был один.

Тогда он осмотрел себя – и ахнул от удивления.

Он был одет как старуха: его панцирь превратился в юбку из мольтона в полоску, его шлем – в чепчик, меч – в прялку, а кинжал – в веретено.

А поскольку и в этом новом его облике у рыцаря Ганса сохранились его борода и усы, то, как вы понимаете, дорогие мои дети, выглядел он весьма смешным и уродливым.

Увидев, как он теперь выряжен, рыцарь Ганс скривил рот, что сделало его еще более смешным и уродливым; но тут ему пришла в голову мысль раздеться и лечь в постель: таким образом не останется никаких следов того, что с ним произошло. Он поставил прялку на кресло и хотел было развязать чепчик, но прялка тотчас выпрыгнула из кресла и нанесла ему несколько таких болезненных ударов по пальцам, что бедняге пришлось стать в оборонительную позицию против этого нового противника.

Сначала Ганс вознамерился защищаться, но прялка фехтовала так ловко, что он уже через несколько секунд был вынужден спрятать руки в карманы.

Тогда прялка преспокойно заняла свое место у него на боку, и рыцарь Ганс получил минутную передышку.

Он воспользовался ею, чтобы изучить противника.

То была настоящая прялка, напоминавшая все остальные прялки на свете, если не считать того, что она была изящнее прочих и имела на своем верхнем конце маленькую насмешливо гримасничавшую головку, которая словно показывала рыцарю язык.

Великан притворно улыбнулся прялке, подойдя при этом поближе к камину, а затем, улучив момент, схватил ее и бросил в огонь.

Не пролежав в камине и минуты, прялка воспрянула, вся охваченная пламенем, и принялась гоняться за рыцарем, который на этот раз к тому времени, когда он попросил пощады, был не только избит, но еще и обожжен.

Пламя тотчас угасло, и прялка скромно устроилась у пояса рыцаря.

Положение было серьезным: уже светало и барон Виль-больд, рыцарь Торальд и другие могли появиться с минуты на минуту. Ганс перебрал в уме все возможные способы избавиться от проклятой прялки, и тут ему пришла в голову мысль выбросить ее в окно.

Рыцарь подошел к оконному переплету, напевая при этом, чтобы прялка не заподозрила ничего дурного, открыл окно и, притворившись, что он осматривает пейзаж и вдыхает свежий утренний воздух, внезапно схватил своего необычного противника, бросил его в пропасть и затворил окно. Тотчас он услышал звон разбитого стекла и обернулся на этот звук: прялка, выброшенная в одно окно, вернулась в комнату через другое.

Однако на этот раз прялка, дважды ставшая жертвой предательства, рассердилась не на шутку: она обрушилась на Ганса и сильными прямыми ударами стала прохаживаться по всему его телу. Великан взвыл от боли.

Наконец, когда рыцарь упал без чувств в кресло, прялка сжалилась над ним и вновь заняла место у его пояса.

Тогда Ганс подумал, что, быть может, он уймет гнев своей противницы, сделав для нее что-нибудь приятное, и принялся прясть.

Похоже, прялку это весьма порадовало: ее головка оживилась, заморгала глазками от удовольствия и принялась тихо напевать какую-то песенку.

В эту минуту Ганс услышал шум в коридоре и хотел было прервать свое занятие; но прялке это не понравилось, и она так больно ударила несчастного по пальцам, что ему пришлось продолжить работу.

Тем временем шаги приближались и наконец остановились перед дверью; Ганс был вне себя, оттого что его застигли в подобном наряде и за подобным занятием, но он ничего не мог поделать.

Мгновение спустя дверь распахнулась, и вошедшие в комнату барон Вильбольд, рыцарь Торальд и еще трое или четверо сопровождавших их дворян остолбенели от странной картины, представшей перед их глазами.

Ганс, которого они оставили облаченным в рыцарские доспехи, теперь предстал перед ними в облике старухи за прялкой и с веретеном в руках.

Вся компания разразилась громким хохотом. Великан же не знал, куда деваться от стыда.

– Черт подери! – воскликнул барон Вильбольд. – Похоже, посетившие тебя призраки обладают веселым нравом, друг мой Ганс, и ты сейчас поведаешь нам, что с тобой произошло.

– Все дело в пари, – ответил Ганс, надеявшийся выпутаться из положения, прибегнув к бахвальству.

Но тут прялка, увидев, что рыцарь вознамерился солгать, нанесла ему такой сильный удар по кончикам пальцев, что бедняга вскрикнул от боли.

– Проклятая прялка! – пробормотал он.

А затем продолжил:

– Это все из-за пари, которое я заключил. Рассудив, что призрак – женщина, я решил, что встречать ее с иным оружием, чем прялка и веретено, бесполезно…

Но в эту минуту, несмотря на прикованный к прялке умоляющий взгляд Ганса, та возмутилась и вновь принялась бить рыцаря по ногтям, да так, что Вильбольд сказал ему:

– Э, друг мой Ганс, вижу, ты лжешь, и за это-то и бьет тебя прялка. Скажи нам правду – и прялка оставит тебя в покое.

И, словно поняв сказанное бароном, прялка сделала Вильбольду реверанс, сопроводив его кивком, означавшим, что барон стоит на верном пути.

И Ганс был вынужден рассказать о том, что с ним произошло, во всех подробностях. Время от времени ему еще хотелось уклониться от истины и в том или ином эпизоде блеснуть своей отвагой, но тогда прялка, стоявшая спокойно, пока он не лгал, нападала на рассказчика при первых же словах лжи, и Ганс был вынужден тотчас возвращаться на тропу истины, от которой он на короткое время уклонялся.

Когда рассказ был закончен, прялка сделала Гансу насмешливый реверанс, затем весьма учтиво поклонилась остальным присутствующим и, подпрыгивая на своей ножке, удалилась через дверь, прихватив с собой веретено, последовавшее за ней, словно ребенок за матерью.

Что же касается рыцаря Ганса, то он, убедившись, что прялка уже далеко, убежал через ту же дверь и под улюлюканье деревенских сорванцов, принявших его за ряженого, поспешил укрыться в своем замке.

XVII

КЛАД

На следующую ночь пришла очередь бодрствовать рыцарю Торальду; к ночному бдению он подготовился с такой же мерой сосредоточенности и смирения, с какой накануне не поскупился на бахвальство и легкомыслие Ганс.

Так же как рыцаря Ганса, юношу проводили и заперли в опечатанной комнате; но он не пожелал взять с собой никакого оружия, заявив, что не в силах противостоять призракам, этим посланцам Божьим.

Оставшись в полном уединении, он благочестиво сотворил молитву и, сидя в кресле, стал ждать, когда призраки пожелают предстать перед ним.

Так он прождал несколько часов, не сводя взгляда с двери и не видя ничего необычного, как вдруг услышал у себя за спиной слабый шум и почувствовал легкое прикосновение к своему плечу.

Торальд обернулся.

Посреди комнаты стоял призрак графини Берты.

Рыцарь, ничуть не испугавшись, улыбнулся ей, как старинному другу.

– Торальд, – обратилась к нему Берта, – ты стал таким, каким я надеялась тебя видеть – то есть добрым, храбрым и благочестивым юношей; так что ты будешь вознагражден по заслугам.

С этими словами она жестом велела юноше следовать за ней и пошла прямо к стене; как только она коснулась стены пальцем, та раздвинулась и взгляду Торальда открылся большой клад, который замуровал здесь некогда граф Ульрих, вынужденный из-за войны покинуть свой замок.

– Эти сокровища – твои, дитя мое, – сказала графиня, – и, чтобы никто не мог посягнуть на них, только ты сможешь раздвинуть стену, и слово, которое откроет ее тебе, – это имя твоей возлюбленной Хильды.

И тут же стена сомкнулась так плотно, что на ней не осталось даже тончайшего шва.

Затем призрак послал юноше прощальную улыбку, ласково кивнул ему и исчез, словно легкий туман.

На следующее утро Вильбольд и его товарищи вошли в комнату и увидели рыцаря Торальда мирно спящим в большом кресле.

Барон разбудил молодого человека, и тот с улыбкой открыл глаза.

– Друг мой Торальд, – сказал Вильбольд. – Этой ночью я видел сон.

– Какой же? – поинтересовался Торальд.

– Мне приснилось, что тебя зовут вовсе не Торальдом, а Германом, что ты правнук графа Осмонда, что тебя сочли умершим, хотя ты был жив, и что твоя прабабушка Берта явилась тебе этой ночью, чтобы открыть тебе клад.

Торальд понял, что этот сон был небесным откровением, ниспосланным для того, чтобы у барона Вильбольда фон Эйзенфельда не осталось ни малейшего сомнения в его происхождении.

Ничего не сказав в ответ, юноша встал и, в свою очередь жестом велев барону следовать за ним, остановился перед стеной.

– Ваше сновидение ничуть вас не обмануло, мессир Вильбольд: я и правда тот самый Герман, которого сочли мертвым. Этой ночью мне явилась моя прабабушка Берта и действительно открыла мне клад, и вот доказательство тому.

И с этими словами Герман – а это и в самом деле был тот несчастный ребенок, которого графиня Берта забрала с собой в могилу и отдала на воспитание королю кобольдов – Герман произнес имя Хильды, и, в соответствии с обещанием призрака, стена раздвинулась.

Остолбеневшего Вильбольда ослепил блеск этого клада, состоявшего не только из золотых монет, но также из рубинов, изумрудов и бриллиантов.

– Да, кузен Герман, я вижу, что ты сказал правду, – произнес барон. – И замок Вистгау, и моя дочь Хильда твои, но при одном условии.

– При каком же? – обеспокоенно спросил Герман.

– При том условии, что ты возьмешь на себя обязанность каждый год первого мая угощать крестьян деревни Розенберг и ее окрестностей медовой кашей графини Берты.

Разумеется, Герман с благодарностью принял это условие.

* * *

Неделю спустя Герман фон Розенберг женился на Хильде фон Эйзенфельд, и, пока стоял замок, его потомки каждый год, без единого исключения, 1 мая щедро угощали жителей деревни Розенберг и ее окрестностей медовой кашей графини Берты.

СЕБЯЛЮБЕЦ

Карл унаследовал от отца ферму со стадами мелкого и крупного рогатого скота и плодоносными землями; риги, стойла и дровяные сараи были переполнены добром, однако, как это ни странно, Карл словно не замечал всего этого: единственное, чего он желал, – копить богатство все больше и больше, а потому работал днем и ночью, будто был беднейшим крестьянином в деревне. Он слыл самым скупым среди всех фермеров в округе, и ни один человек, который мог заработать на жизнь у кого-нибудь еще, не нанимался к нему. Домашние работники у него постоянно менялись, поскольку, страдая от голода, они быстро падали духом и уходили от этого скряги. Это вовсе не беспокоило Карла, так как у него была добрая и приветливая сестра. Будучи отличной хозяйкой, Амиль неустанно заботилась о благосостоянии брата; как ни старалась она при этом возместить его скупость своей щедростью, это ей не очень-то удавалось, поскольку он зорко следил за расходами.

Карл был настолько себялюбив, что он обедал всегда один, ибо только в этом случае был уверен, что обед ему подадут горячим и обслуживать будут лишь его одного; между тем Амиль, наскоро перекусив, должна была после этого заниматься только братом. Такую свою привычку Карл объяснял тем, что он не любит никого ждать, хотя сам всюду опаздывал; тем не менее он всегда садился за стол точно в час, назначенный им самим для обеда. Это наглядно доказывает, что Карл был себялюбцем, а такую черту характера завидной не назовешь.

За Амиль ухаживал весьма достойный человек, способный проложить себе дорогу в жизни, но Карл, встречаясь с ним, обдавал его холодом, опасаясь потерять сестру, которая служила ему, не требуя вознаграждения. Легко понять, что эти мужчины были не очень-то дружны, ведь причина холодности Карла была слишком очевидна, чтобы не бросаться в глаза даже наименее проницательному человеку; но скупец плевать хотел на дружбу! От него часто можно было услышать, что лучших своих друзей он носит в кошельке; но, увы, эти друзья, напротив, были его злейшими врагами.

Однажды утром, стоя у хлебного поля, золотистые колосья которого покачивались под ветерком, фермер подсчитывал, какую прибыль может принести ему это поле, и тут неожиданно почувствовал, что земля у него под ногами зашевелилась.

"Наверное, это огромный крот", – подумал он, отступив на несколько шагов и исполнившись решимости прикончить животное, как только оно появится.

Но земля в это мгновение вздыбилась так стремительно, что метр Карл упал навзничь и был таким образом больно наказан за свое желание оценить, каким окажется его будущий урожай.

Он испугался еще больше, увидев, как из-под земли появился не крот, а весьма странного вида гном, одетый в красивый малиновый камзол; на его шляпе покачивалось длинное перо. Гном бросил на Карла взгляд, не предвещавший ничего хорошего.

– Как вы себя чувствуете, фермер? – спросил он с язвительной ухмылкой, крайне не понравившейся Карлу.

– Во имя Неба, кто вы? – задыхаясь, произнес Карл.

– С Небом я не имею ничего общего, – отозвался гном, – ведь я злой дух.

– Надеюсь, вы не намерены причинить мне зло? – робко произнес Карл.

– По правде сказать, я об этом нисколько не думаю! Я лишь намерен убрать ваш урожай этой ночью, при свете луны, так как мои лошади, хотя они и сверхъестественны, едят совершенно сверхъестественное количество зерна; обычно я собираю урожай на полях тех, кто наиболее способен принести мне эту жертву.

– О дорогой мой господин, – воскликнул Карл, – я во всей округе самый бедный фермер, к тому же на моем иждивении сестра, и я уже пережил многочисленные и страшные убытки.

– Но ведь вы Карл Гриппенхаузен, не так ли? – продолжал гном.

– Да, сударь, – пробормотал фермер.

– Эти ряды огромных куч зерна, похожие на небольшой город, принадлежат вам, да или нет? – потребовал ответа гном.

– Да, сударь, – произнес Карл.

– Эта великолепная репа и эти длинные борозды пахотной земли, эти тучные стада, пасущиеся на склоне горы, тоже ваши, я полагаю?

– Да, сударь, – дрожащим голосом подтвердил Карл, потрясенный тем, что гном так точно осведомлен о его богатствах.

– И вы считаете себя бедняком? Ох! Фи! – с укоризной произнес гном, грозя пальцем злосчастному Карлу. —

Если вы и дальше будете рассказывать мне подобные сказки, я одним мановением руки сделаю так, что ваши глупые выдумки превратятся в действительность… Фи! Фи! Фи!

Произнеся последнее "Фи!", гном погрузился в землю, но почва не сомкнулась за ним, так что Карл стал выкрикивать свои мольбы во все горло, прося своего странного посетителя о пощаде, но тот даже не удостоил его ответом.

Встревоженный и подавленный, Карл медленно побрел к своему дому; уже неподалеку от него, пробираясь сквозь кустарник, фермер увидел поклонника своей сестры, беседующего с ней поверх ограды сада. И тут ему в голову пришла одна мысль, разумеется эгоистичная. Прежде чем влюбленные могли его заметить, Карл устремился к ним и, самым дружеским образом поздоровавшись с Вильгельмом за руку, пригласил его к себе на обед. О чудо из чудес!.. Конечно же, несмотря на свое крайнее изумление, Вильгельм охотно принял предложение. После обеда блестящая мысль Карла была, ко все возраставшему удивлению его сестры и Вильгельма, предана гласности. И в чем же, по вашему мнению, заключалась эта мысль? Всего-навсего в том, чтобы обменять принадлежавшее Карлу большое поле спелых, готовых к жатве хлебов на один из наделов Вильгельма, где урожай выдался менее обильным. После горячих возражений Вильгельма, а затем изъявления им радостного согласия эта диковинная сделка была заключена, благодаря чему Вильгельм возвратился к себе домой намного богаче, чем он был уходя оттуда.

Карл лег спать, успокоенный тем, что ему удалось сбыть слишком доверчивому Вильгельму пшеницу, которую гном скосит при свете луны, чтобы накормить своих прожорливых коней.

Как только стало светать, фермер открыл глаза, поскольку всю ночь во сне его неотступно преследовал гном. Он торопливо оделся и пошел в поле посмотреть на итог ночных трудов своего недруга: колосья стояли нетронутые, колеблемые утренним ветерком.

"Наверное, – подумал Карл, – мне это снится".

Тогда он вскарабкался на холм, чтобы бросить взгляд на поле, полученное им в обмен на хлеба, которые оказались под угрозой; но какой же ужас охватил его, когда он увидел, что это поле почти полностью скошено, а страшный гном, завершая свое дело, бросает последние колоски в темную глубокую пропасть, образовавшуюся на жнивье.

– Господи Боже, что вы делаете? – воскликнул Карл. – Мне кажется, вы сказали, что скосите вон то поле?

– Я сказал, что собираюсь собрать ваш, именно ваш, урожай, – уточнил гном. – Если я не ошибаюсь, поле, о котором вы говорите, принадлежит Вильгельму, не правда ли?

– Да! Горе мне, горе!

И упав перед гномом на колени, Карл взмолился о пощаде; но тот, не обращая внимания на просьбы несчастного, подобрал последний колосок, после чего земля сомкнулась, не оставив никакого следа, указывающего на место, где исчез столь богатый урожай.

– Теперь, как вы изволите заметить, я закрыл дверь моей риги, – насмешливо заметил гном. – Ну а сейчас я отправляюсь на отдых. Всего доброго, Карл!

И он удалился со спокойным и удовлетворенным видом.

Карл, близкий к помешательству, бесцельно бродил повсюду, забыв даже об обеде. Наконец, с наступлением ночи, он вернулся домой и, не ответив на вопросы обеспокоенной сестры, в раздражении отправился спать. Но едва он положил на подушку свою бедную, приведенную в расстройство голову, как его разбудил голос:

– Карл, мой добрый друг, я пришел, чтобы немного побеседовать с вами; так что просыпайтесь и выслушайте меня.

Фермер высунул голову из-под одеяла и увидел, что комната его освещена ярким светом, который открывал его взгляду сидящего прямо на полу гнома.

– Ах ты негодяй! – вырвалось у Карла. – Ты что, пришел украсть мой покой, как ты украл мое зерно?! Пошел вон, а не то я отомщу тебе сполна!

– Полно, полно! – засмеялся гном. – Ты сходишь с ума!.. Разве ты, дурачок, не знаешь, что я не более чем тень? Схватить меня не проще, чем схватить воздух; к тому же я пришел сюда только ради того, чтобы пообещать тебе безграничное обогащение, ведь такой человек, как ты, мне по сердцу: разве ты не себялюбив и не хитер в высшей степени? Так что выслушай меня, мой добрый Карл! Приходи повидаться со мной завтра вечером, перед заходом солнца, и я покажу тебе такие сказочные сокровища, какие не в состоянии охватить никакое человеческое воображение. Так избавься же от своей жалкой фермы; простачок, влюбленный в твою сестру, мог бы стать отличной жертвой, поскольку у него есть друзья, которые помогли бы ему выйти из затруднительного положения, а тебе – освободиться от фермы. Цена, какую он мог бы предложить тебе за нее, не очень существенна для тебя, и, когда я открою твоему взору сокровища, о которых идет речь, ты будешь относиться с презрением к тем ничтожным деньгам, какие ты добываешь обычными средствами. Спокойной ночи, приятных тебе сновидений!

И тут свет погас, а гном удалился.

– Ах, – пробормотал Карл, – ах, как это заманчиво!

И он снова погрузился в сон.

На следующий день, когда Карл затеял продажу своей фермы, все сочли, что он сошел с ума; однако его корыстолюбивая натура взяла верх, и он не уступил даже ничтожной монетки, договариваясь о цене с Вильгельмом, который, впрочем, был весьма рад представившейся возможности поладить с ним; тем не менее Вильгельм пребывал в крайнем удивлении, заставлявшем его усомниться в осуществимости сделки. Наконец, они все уладили и был назначен день свадьбы Амиль, поскольку Вильгельм, конечно же, поставил это событие как необходимое добавление к достигнутой им договоренности насчет фермы, независимо от того, была ли эта сделка выгодной или невыгодной. У Карла едва хватило терпения дождаться следующего дня, и он, расцеловав сестру, оставил ее на попечение каких-то родственников, а сам ушел. Гнома он обнаружил сидящим на ограде, как если бы это был самый обычный человек.

– Вы точны как часы, Карл, – заявил он. – Меня это чрезвычайно радует, так как нам необходимо прийти еще до восхода луны к подножию горы, которую вы видите там, вдали.

Тут он спрыгнул со своего шестка, и они двинулись в путь; шли они до тех пор, пока не добрались до берега озера, по поверхности которого, к великому удивлению Карла, гном зашагал, словно оно заледенело.

– Идите же за мной, друг мой, – обернувшись, подбодрил он своего спутника, не решавшегося следовать его примеру.

Однако, видя, что озеро перейти придется, фермер погрузился по горло в воду и направился к противоположному берегу, где его давно поджидал гном. Карл выбрался на сушу в чрезвычайно жалком состоянии – зубы его стучали от холода, а вода, стекавшая с его одежды, образовала у его ног уменьшенную копию озера, откуда он только что вышел.

– Попрошу вас, господин гном, – произнес он довольно раздраженным тоном, – чтобы подобное больше не повторялось, или же я буду вынужден отказаться от знакомства с вами.

– Отказаться от знакомства со мной?! – насмешливо повторил гном. – Мой дорогой Карл, это отнюдь не в вашей власти. Вы по доброй воле погрузились в заколдованное озеро, а это на определенное время привязывает вас ко мне. Я буду водить вас на самой крепкой цепи, дабы иметь уверенность, что вы последуете за мной повсюду. Так что идите вперед и мечтайте о ждущем вас вознаграждении.

Услышанное слегка ошеломило Карла, но он тотчас заметил, что все сказанное его провожатым было истинной правдой, ведь с той минуты, когда гном отправился в путь, фермер чувствовал, что какая-то неодолимая сила вынуждает его следовать за ним. Вскоре они оба оказались на склоне очень крутой горы; гном с необычайной легкостью соскользнул по ее поверхности, не потеряв равновесия; что же касается несчастного Карла, то он одолел спуск далеко не так достойно и настолько неуклюже, что и справа, и слева от него огромные камни срывались с места, на ходу с грохотом сталкивались и низвергались в окружавшие его страшные пропасти. Одежда Карла пришла в жалкое состояние: швы на ней разошлись, а из его плаща были выдраны огромные клочья, поскольку несчастный не мог ни на мгновение замедлить свой бег, чтобы избавиться от шипов и колючек, которые то и дело вцеплялись в него, оставляя на себе частицы его плоти по мере того, как он все быстрее мчался вниз. Наконец он, словно мешок, скатился к подножию горы, где увидел гнома, наслаждавшегося благоуханием какого-то дикого цветка.

Карл присел на минуту, чтобы восстановить дыхание; кровь его просто кипела от накопившегося негодования, и он воскликнул:

– Мерзкий гном! Больше я и шагу за тобой не сделаю, разве что ты сам меня понесешь; я весь разбит: видишь, что ты со мной сделал!

– Ах, да это же отлично! – ничуть не смутившись, отозвался гном. – Поживем – увидим, мой мальчик! Что касается меня, я себя чувствую прекрасно, и в дальнейшем, узнав меня получше, вы убедитесь, что я удивительно философски переношу беды других; так что вперед, Карл, мой добрый друг!

Это ужасное слово "вперед" стало приобретать для Карла зловещий смысл, но, как и прежде, ему приходилось повиноваться. Он шел и шел, пока зубы его не стали стучать от холода; тут он заметил, что радующий взор летний пейзаж сменился безрадостным, будто уже наступила зима; и, видя вокруг себя множество заснеженных горных вершин, терявшихся в облаках, Карл предположил, что неподалеку должно быть море; он окоченел настолько, что едва мог передвигать ноги, и стал умолять гнома хотя бы о нескольких минутах отдыха; наконец гном остановился и сел.

– Я делаю это исключительно из любезности к вам, – пояснил он. – Однако, полагаю, длительная неподвижность для вас опасна.

При этих словах гном выставил напоказ трубку, выглядевшую чрезмерно большой, чтобы поместиться в его кармане; он зажег ее и начал курить так безмятежно, словно они сидели у огня в доме Карла. Бедняга, руки и ноги которого болели, а зубы не переставали стучать, какое-то время смотрел на гнома, а затем попросил у него позволение сделать одну-две теплые затяжки из его горевшей трубки.

– Не осмелюсь, Карл: это дьявольский табак, слишком крепкий для вас, – ответил гном. – Согрейте ваши пальцы дымом, если сможете. Я не понимаю, чего вам не хватает; я-то чувствую себя превосходно, а вот вы явно не философ!

Карл задрожал, но ничего не ответил невозмутимому курильщику.

Гном курил непомерно долго, а затем, выбив о каблук своей туфли пепел из трубки, с самой доброжелательной улыбкой обратился к дрожавшему от холода Карлу:

– Мой добрый друг, да вы и в самом деле чрезвычайно плохо выглядите! Быть может, будет лучше, если мы снова продолжим наш путь.

Гном тут же встал, и бедный Карл, спотыкаясь, последовал за ним.

– Скоро станет теплее, друг мой, – промолвил гном, повернувшись к фермеру, но тот вместо ответа что-то глухо проворчал, чувствуя себя бессильным избавиться от своей страшной участи.

Вскоре действительно стало теплее; лед исчез, земля была покрыта зеленью, изобильно пестревшей душистыми цветами; гирлянды виноградной лозы, отягощенной чарующими взгляд восхитительными гроздьями, обвивали простертые ветви деревьев. Путники с трудом взбирались на гору (то есть с трудом для Карла, ведь для гнома было одинаково легко как подниматься в гору, так и спускаться с нее). Ближе к вершине гора стала пустынной и иссушенной; вулканический пепел хрустел под их ногами, и зловонные испарения вырывались из растрескавшейся земли.

"Хотелось бы знать, куда мы теперь направляемся", – чертыхаясь про себя, подумал Карл.

В конце концов он понял, что разговаривать с этим демоном – дело совершенно бесполезное, лишь пустая трата времени. Сомнения Карла длились недолго, так как до его слуха донеслось громыхание огромного вулкана, а на его голову и плечи посыпались камни. Фермер плелся от скалы к скале, каждое мгновение подвергаясь смертельной опасности; земля устрашающе уплывала из-под его ног, дым удушал его и ослеплял, а неизменный призыв гнома "Вперед! Вперед!", которому Карл не мог противиться, доводил его до отчаяния. Под конец он уже не осознавал, что с ним происходит; он лишь почувствовал, что упал на склоне горы и неудержимо катится вниз. Услышав шумный всплеск волн и ощутив вокруг себя холодную воду, он понял, что упал в море; инстинкт самосохранения заставил его подняться на поверхность. Вынырнув из воды, он увидел, что рядом с ним на волнах покачивается ствол огромного дерева, на котором сидит гном.

– Протяните мне руку, добрый гном! – слабеющим голосом попросил Карл. – Иначе я утону!

– Ба! – откликнулся тот. – Не унывайте, мой друг! Вы сами должны себя спасти; этого маленького обломка дерева едва хватило, чтобы не дать мне слишком утомиться. Разумное милосердие начинается с себя самого, как вам известно, таково первое положение; второе положение – все в ваших собственных руках; так что я советую вам плыть быстро и уверенно, в случае, разумеется, если вы пожелаете приложить к тому усилия. Вашей зависимости от меня пришел конец, если только вы сами добровольно не пожелаете возобновить ее, выразив это поступками или желаниями. Прощайте!

Ревущие волны в одно мгновение унесли насмешливого гнома; он скрылся из виду, а Карлу пришлось без чьей-либо помощи сражаться с пенящимися валами. Он плыл до тех пор, пока не показался берег; тут, к счастью, он заметил обломки подгнивших бревен, плавающих в море и, похоже, оторвавшихся от старой дамбы. Отчаянным усилием он вцепился в одно из бревен и стал изо всех сил кричать, надеясь, что с берега к нему придет помощь. Крики тонущего человека в конце концов привлекли внимание детей рыбака, игравших на берегу: не думая об опасности, они столкнули лодку в воду и направили ее к бедняге, который, казалось, должен был вот-вот уйти под воду. После множества безуспешных попыток втащить Карла в лодку смелым детям удалось, наконец, сделать это.

– Спасибо! Спасибо! – бормотал он, глядя на детей, без колебаний рисковавших собственной жизнью ради спасения жизни незнакомца.

– Не благодарите нас, – возразил малыш. – Вы даже не представляете, как мы рады, что Небо предоставило нам случай избавить вас от верной смерти; это мы должны быть благодарны каждый раз, когда можем сделать какое-нибудь доброе дело; во всяком случае этому нас учит наш добрый отец.