Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 43 страниц)

Так вот, как уже было сказано, рыцарь Ганс не только сам не воспринял обычай, связанный с медовой кашей, но и всячески мешал ему распространиться среди своих соседей, на которых он имел некоторое влияние. Однако этим дело не ограничилось: воодушевленный такого рода успехами, он предпринял попытку отговорить Вильбольда от этого старинного и почитаемого установления.

– Черт подери, дорогой мой Вильбольд, – обратился он к другу, – надо признать, что ты слишком щедро тратишь свои деньги на прокорм целой толпы бездельников, которые насмехаются над тобой, еще не успев переварить поданную им от твоего имени еду.

– Дорогой мой Ганс, – отвечал Вильбольд, – поверь мне, я не раз размышлял над тем, что ты мне сейчас сказал, ведь, хотя эти пиршества происходят только один раз в год, они мне обходятся во столько же, сколько стоят пятьдесят обычных обедов. Но, что делать, ведь это установление, от которого, говорят, зависит благополучие дома.

– И кто же рассказывает тебе этот вздор, дорогой мой Вильбольд? Твой старый управляющий, не так ли? Я понимаю: поскольку он кладет себе в карман по меньшей мере десять золотых флоринов благодаря каждому твоему празднеству, его интерес состоит в том, чтобы они продолжались.

– Но, кроме того, – заметил барон, – в этом деле есть еще кое-какие обстоятельства.

– О чем это ты?

– Существуют угрозы графини.

– Какой графини?

– Графини Берты.

– И ты веришь во все эти бабушкины сказки?

– Ей-Богу, они достоверны, о чем свидетельствуют некоторые хранящиеся в архивах старинные документы.

– Значит, ты боишься старухи?

– Дорогой мой рыцарь, – сказал барон, – я не боюсь ни одного живого существа, ни тебя и ни кого-нибудь другого, но, признаюсь, мне внушают страх те, кто лишен плоти и крови, те, кто покидает загробный мир ради того, чтобы посетить нас.

Ганс расхохотался.

– В таком случае, – спросил его барон, – на моем месте ты бы ничего не устрашился?

– Я не боюсь ни Бога, ни черта, – заявил Ганс, распрямившись во весь свой рост.

– Ну что ж, – промолвил барон, – в ближайшую годовщину, а ждать ее осталось недолго, ибо первое мая наступит через две недели, я проведу один опыт.

Однако, поскольку в те две недели, что оставались до 1 мая, барон снова встречался со своим управляющим, он вернулся к своему первоначальному решению, состоявшему в том, чтобы вообще не подавать гостям медовую кашу, и велел вместо праздника устроить самый обычный обед.

Крестьяне, не привыкшие к подобной скупости, были удивлены, но жаловаться не стали; они предположили, что их сеньор, обычно столь щедрый по случаю праздника, в этом году по каким-то причинам был вынужден проявить бережливость.

Но иначе обстояло дело с теми существами, которым известно все и которые, как приходится верить, ведали судьбами владельцев замка Вистгау; в ночь, последовавшую за скудным обедом, они подняли такой шум и гам, что в замке никто не мог уснуть и все провели ночь с открытыми дверями и окнами, пытаясь понять, кто же это колотит в двери и стучит в окна; но никто ничего так и не увидел, даже барон. Правда, барон натянул себе на голову одеяло, так же как это делаете вы, дорогие мои дети, когда испытываете страх, и тихо пролежал под одеялом до самого утра.

XII

ХИЛЬДА

Вильбольд, как все слабые натуры, мог легко заупрямиться в некоторых вопросах; к тому же, надо сказать, в этом его поощряла безнаказанность – ведь нельзя же считать серьезным наказанием не спать всю ночь. Ну а если к тому же можно было воспользоваться случаем и сберечь тысячу флоринов, то такое тоже было бы благим делом.

И вот, поощряемый призывами Ганса и не желая одним ударом явно разрушить столь почитаемый обычай, в следующее 1 мая Вильбольд созвал своих крестьян, как это было прежде, но на этот раз, точно придерживаясь буквы договора, которым учреждался праздник медовой каши, но в котором не говорилось ни единого слова о предварявшем ее обеде, барон велел поставить на стол кашу и только кашу, не сопровождая ее ни мясными яствами, ни вином, и к тому же еще, как заметили те, кто обладал тонким вкусом, кашу куда менее сладкую, чем в предыдущем году. Таким образом барон Вильбольд не только упразднил все, что сопутствовало празднеству, но еще и сэкономил на меде.

Вот почему на этот раз ночные гости рассердились не на шутку: всю следующую ночь по всему дому раздавался ужасающий шум, а утром обитатели его увидели, что оконные стекла, люстры и фарфор разбиты вдребезги. Управляющий подсчитал все убытки, вызванные этим происшествием, и оказалось, что они составляют в точности ту сумму, которую в былые годы владельцы замка Вистгау расходовали на трапезу 1 мая.

Управляющий понял намек и не преминул представить барону свои подсчеты, установленные с полнейшей беспристрастностью.

На этот раз Вильбольд огорчился всерьез. Впрочем, хотя он слышал жуткий шабаш, длившийся всю ночь и перевернувший в замке все вверх дном, он никого не увидел. Это давало ему надежду, что графиня, не появлявшаяся с той ночи, когда она вышла из могилы и стала баюкать маленького Германа, теперь слишком долго спала мертвым сном, чтобы вновь подняться из гроба; и поскольку празднество обходилось ему каждый год в определенную сумму, он предпочел бы использовать ее на обновление мебели, нежели на обед для крестьян. Так что в следующем году барон решил ни на что не тратиться, даже просто на кашу; однако, прекрасно понимая, что такое полное нарушение старинных обычаев ввергнет графиню Берту в гнев, соразмерный нанесенному ей оскорблению, он вознамерился уехать из замка 28 апреля и вернуться в него только 5 мая.

Но это прискорбное решение встретило мягкое сопротивление: пятнадцать лет прошло с тех пор, когда барон Вильбольд фон Эйзенфельд вступил во владение замком, и за эти пятнадцать лет прелестное дитя, привезенное им туда в колыбельке, выросло и похорошело; теперь это была очаровательная девушка, кроткая, набожная и сострадательная, которая, постоянно затворяясь в своей комнате, обрела в одиночестве неизбывную тихую печаль, придававшую еще больше очарования ее личику и прекрасно гармонировавшую с ее нежным именем Хильда. Поэтому достаточно было только увидеть, как она днем прогуливается в своем саду, слушая пение птиц и словно понимая их, или как она ночью, сидя на подоконнике, следит за облаками, которые время от времени наводили на нее тень, и за луной, с которой она, казалось, беседовала без слов, – так вот, достаточно было это увидеть, чтобы даже самые строптивые люди почувствовали, что способны полюбить ее, а люди душевные почувствовали, что они уже ее любят.

И вот, когда Хильда узнала, что ее отец решил отменить в этом году празднество медовой каши, она, оставаясь конечно же в границах дочерней почтительности, высказала ему все возможные возражения, но ни ее нежный голос, ни ее нежные глаза ничуть не тронули сердце барона, которого ожесточили злонамеренные советы его друга Ганса.

Так что в назначенный день он покинул замок, заявив управляющему, что глупый обычай медовой каши длился слишком долгие годы и, начиная с нынешнего 1 мая, он решил упразднить этот обычай, не только обременительный для него, но и служащий дурным примером для других.

И тогда Хильда, убедившись, что ей не удалось пробудить в отце добрые чувства, собрала все свои скромные сбережения, как раз равные сумме, какую барон должен был израсходовать на праздничный обед, пошла пешком по деревням, входившим в число отцовских владений, громко объявляя, что ее отец, вынужденно отсутствующий, не может в этом году устроить праздник медовой каши и что поэтому он поручил ей раздать бедным, больным и престарелым сумму, составлявшую стоимость этого обеда.

Крестьяне поверили Хильде или же притворились, что поверили, а поскольку прошлогодний обед не оставил у них сколько-нибудь приятных воспоминаний, они были рады в обмен на скудное пиршество получить немалую милостыню и благословили руку, через посредство которой барон Вильбольд распространил на них свои благодеяния.

И только духи замка ничуть на этот счет не заблуждались и никоим образом не поддались на спасительную ложь, на какую вынуждена была пойти прекрасная Хильда.

XIII

ОГНЕННАЯ РУКА

Четвертого мая Вильбольд возвратился в замок. Первой его заботой было спросить, не случилось ли что-нибудь в его отсутствие; однако, узнав что все было в порядке, что вассалы не роптали, а духи не поднимали шума, барон уверился, что его упорство утомило кобольдов и что теперь он избавился от них навсегда. Поэтому, поцеловав дочь и отдав распоряжения на следующий день, он спокойно отправился спать.

Но едва он лег в постель, как в замке и вокруг него поднялся такой шум, какого еще не слыхивали человеческие уши. За стенами замка выли собаки, ухали совы, кричали сычи, мяукали коты, грохотал гром, а в самом замке кто-то волочил цепи, опрокидывал мебель, катил камни; это был такой шум, гвалт и крик, что можно было подумать, будто ведьмы со всей округи в ответ на призыв самого Сатаны изменили обычное место своих сборищ и, вместо того чтобы собираться, как всегда, на Брокене, слетелись к замку Вистгау.

В полночь шум прекратился и воцарилась такая глубокая тишина, что любой человек мог услышать один за другим двенадцать ударов башенных часов. С последним ударом немного успокоившийся Вильбольд высунул голову из-под одеяла и отважился оглядеться. И вдруг волосы зашевелились у него на голове, холодный пот выступил на его лбу – напротив его постели из стены выдвинулась огненная рука и кончиком пальца, словно пером, начертала на темных стенах комнаты такие слова:

Господь дает семь дней, чтобы завет графини Ты выполнил – таков вердикт его суда.

И если зло творить не перестанешь ныне,

Ты замка славного лишишься навсегда.

Написав последнее слово, рука исчезла; вслед за этим одна за одной, в том же порядке, как они были начертаны, все буквы исчезли, и сразу же после этого комната, еще мгновение тому назад освещенная этим огненным четверостишием, погрузилась в непроглядную тьму.

На следующий день все до единого слуги барона обратились к нему с просьбой уволить их, заявив, что больше не хотят оставаться в замке.

Вильбольд, в глубине души таивший такое же сильное желание покинуть Вистгау, ответил им, что, не желая расставаться с такими отличными слугами, он решил жить в каком-нибудь другом поместье и оставить замок Вистгау духам, видимо притязающим на владение им.

И в тот же самый день, невзирая на слезы Хильды, барон покинул старый донжон и переехал жить в свой наследственный замок Эйзенфельд, расположенный в половине дня пути от Вистгау.

XIV

РЫЦАРЬ ТОРАЛЬД

В это время две новости наделали много шуму в поместье Розенбергов: первая – отъезд барона Вильбольда фон Эйзенфельда, а вторая – прибытие рыцаря Торальда.

Рыцарь Торальд был красивый молодой человек лет двадцати двух от роду, несмотря на свой еще юный возраст успевший побывать во всех главных королевских дворах Европы, приобретя там твердую репутацию человека мужественного и вместе с тем галантного.

И правда, он являл собою самого совершенного кавалера, и о его воспитании рассказывали просто сказочные истории: поговаривали, что еще ребенком его доверили королю кобольдов, который, будучи государем широко образованным, поклялся сделать Торальда настоящим вельможей. И он научил мальчика читать самые древние рукописи, говорить не только на всех живых языках, но даже и на мертвых, играть на лютне, петь, ездить верхом, владеть оружием и биться на копьях; затем, когда ученику исполнилось восемнадцать лет и когда король, его наставник, увидел, что юноша достиг вершины совершенства в любом деле, с которым он пожелал его познакомить, воспитатель подарил своему воспитаннику знаменитого коня Буцефала, никогда не ведавшего устали; знаменитое копье рыцаря Астольфа, выбивавшее из седла любого, кого касалось его алмазное острие; и наконец знаменитый меч Дюрандаль, разбивавший, словно стеклянные, самые крепкие и отлично изготовленные доспехи. Затем к этим дарам, и так весьма драгоценным, король добавил дар еще более достойный одобрения, а именно кошелек, в котором всегда лежали двадцать пять золотых экю.

Можно понять волнение, вызванное появлением в округе столь почтенного рыцаря, однако почти тотчас после того, как Торальд пересек деревню Розенберг верхом на своем могучем коне, вооруженный своим замечательным копьем и опоясанный своим отличным мечом, он исчез, и с тех пор никто ничего о нем не слышал.

Разумеется, подобная тайна лишь разожгла любопытство жителей окрестных селений, вызванное этой особой.

Поговаривали, что вечером его видели перед замком Вистгау в лодке, которая, несмотря на быстрое течение Рейна, стояла на реке недвижно, словно на якоре. Поговаривали также, что однажды заметили, как он с лютней в руке стоял на вершине огромной скалы, которая высилась напротив окон Хильды и на которую до того лишь ястребы, кречеты и орлы опускали свои когти. Однако все эти рассказы были не более чем смутные слухи и никто не мог заявить определенно, что встретил рыцаря Торальда после того дня, когда он во всеоружии и верхом на своем коне пересек деревню Розенберг.

XV

ЗАКЛИНАТЕЛИ ДУХОВ

Как вы поняли, дорогие мои дети, огненная рука предоставила барону Вильбольду семь дней для раскаяния; но он, по-прежнему находясь под влиянием дурных советов рыцаря Ганса фон Варбурга, решил не идти на попятную и, чтобы утвердиться в этом решении, вознамерился три последних дня провести в празднествах и бурных пиршествах. Кстати, нашелся и предлог – день рождения его дочери, приходившийся как раз на 8 мая: Хильда родилась в месяц роз.

Это послужило оправданием частых, как никогда ранее, визитов рыцаря Ганса к своему другу барону Вильбольду; дело в том, что Ганс страстно влюбился в красавицу Хильду, и, хотя ему было по меньшей мере сорок пять лет, то есть он был втрое старше девушки, он не стал скрывать от друга свои брачные замыслы.

Что касается барона, то не в его натуре было вникать во все тонкости любовных чувств, на почве которых обычно произрастают девичьи грезы, грустные или радостные, мучительные или блаженные; он женился без любви, что не помешало ему чувствовать себя в браке вполне счастливым, поскольку его супруга была воистину святой женщиной. Так что Вильбольду и в голову не приходило, что Хильда должна обожать своего мужа, чтобы в свою очередь быть счастливой в замужестве. К тому же барона весьма восхищало геройство Ганса, его богатство, о котором Вильбольд был прекрасно осведомлен и которое он считал по меньшей мере равным своему собственному; кроме того, он привык принимать у себя как гостя жизнерадостного и разговорчивого рыцаря, весьма его развлекавшего своими рассказами о сражениях, турнирах и поединках, в которых, само собой разумеется, тот неизменно выходил победителем.

Так что барон не принял и не отверг предложение Ганса; тем не менее он дал другу понять, что ему будет приятно, если тот постарается понравиться Хильде, а это, вероятно, будет нетрудно для такого храброго, галантного и остроумного кавалера, как он.

Естественно, что с этого времени рыцарь Ганс удвоил внимание к миловидной даме своего сердца и заботы о ней, а она принимала все эти знаки любви со своей обычной сдержанностью и скромностью, будто совершенно не понимая, с какими намерениями Ганс осыпает ее комплиментами.

Пятый день со времени появления огненной руки совпал с днем рождения Хильды, и, в соответствии со своими планами провести следующие три дня в празднествах, Вильбольд пригласил всех своих друзей на торжественный обед; разумеется, не забыл он пригласить среди прочих и Ганса фон Варбурга, ибо они были добрыми и неразлучными товарищами.

Гости съехались, их провели в обеденный зал, и каждый уже приготовился сесть на предназначенное ему место за столом, как вдруг послышался звук рога и дворецкий объявил, что у ворот замка Эйзенфельд появился какой-то рыцарь и что он просит оказать ему гостеприимство.

– Черт побери! – воскликнул барон. – У этого малого отменный нюх. Пойдите и скажите ему, что он будет желанным гостем и что мы ожидаем его за столом.

Через несколько минут незнакомый рыцарь вошел в зал.

Это был красивый темноволосый и голубоглазый молодой человек лет двадцати или двадцати двух от роду. Непринужденность, с которой он представился, свидетельствовала о том, что в своих странствиях он привык к гостеприимству самых знатных вельмож.

Его благородная внешность сразу же поразила всех гостей, и барон Вильбольд, видя, с кем он имеет дело, соблаговолил предложить ему как гостю свое собственное место. Но незнакомец отклонил эту честь и, ответив на приглашение барона весьма учтивым комплиментом, занял за столом отнюдь не самое значительное место.

Рыцаря никто не знал, и каждый с любопытством внимательно наблюдал за ним. И только Хильда сидела, опустив глаза, но если бы кто-нибудь взглянул на нее в ту минуту, когда незнакомец появился в дверях, он заметил бы, что девушка покраснела.

Пиршество было роскошным и шумным; особенно не скупились за этим столом на вина. Барон Вильбольд и Ганс обращали на себя внимание тем, с какой учтивостью они произносили и выслушивали здравицы.

Разумеется, за столом не могли не затронуть тему призраков в замке Вистгау.

Рыцарь Ганс стал вышучивать хозяина по поводу ужаса, который внушали тому привидения, ужаса, в котором Вильбольд признался с откровенностью, присущей человеку мужественному.

– Черт побери! – воскликнул он. – Хотел бы я видеть вас, дорогой мой рыцарь, на моем месте, когда эта страшная огненная рука писала на стене это пресловутое четверостишие, из которого я не забыл ни единого слова.

– Вам просто померещилось! – возразил Ганс. – Мне думается, что это видения растревоженного сознания! Я не верю в призраки.

– Вы в них не верите, поскольку сами их еще не видели; а если вдруг вы увидите одного из них, что скажете тогда?

– Он услышит от меня такое заклинание, – заявил Ганс, звучно хлопнув ладонью по своему огромному мечу, – что больше никогда не появится в моем присутствии, ручаюсь вам в этом.

– В таком случае, – сказал барон, – есть одно предложение, Ганс.

– Какое?

– Закляни дух госпожи графини Берты, да так, чтобы он никогда больше не появлялся в замке Вистгау, и проси у меня все, что хочешь.

– Все, что хочу?

– Да, – подтвердил Вильбольд.

– Тогда берегись, – засмеялся рыцарь.

– Закляни дух графини Берты – и смело выскажи свою просьбу.

– И ты ее выполнишь?

– Слово рыцаря!

– Даже если я попрошу руку прекрасной Хильды?

– Даже руку моей дочери.

– Отец! – негромко вокликнула юная владелица замка, и в ее голосе чувствовался легкий упрек.

– Черт побери, дорогая моя Хильда! – рыкнул барон, разгоряченный несколькими стаканами токая и браунбергера. – Черт возьми, я сказал то, что сказал. Рыцарь Ганс, мое слово твердое: закляните дух графини Берты – и Хильда будет вашей.

– А предоставите ли вы, господин барон, подобное вознаграждение тому, кто исполнит задуманное вами, если рыцарю Гансу это не удастся? – спросил молодой иностранец.

– Если мне это не удастся? – вскричал Ганс. – Ну-ну! Так вы предполагаете, что мне это не удастся?

– Я этого не предполагаю, рыцарь, – отозвался незнакомец голосом столь нежным, словно его слова слетали с женских уст.

– Так вы хотите сказать, что уверены в этом? Черт побери, господин иноземец, – произнес Ганс, повышая голос, – да понимаете ли вы, что ваши слова весьма оскорбительны!

– Во всяком случае, вопрос, с которым я обратился к мессиру Вильбольду фон Эйзенфельду, никак не может причинить урон вашим брачным замыслам, сеньор рыцарь, поскольку некто другой возьмется исполнить задание нашего хозяина только после того, как вы потерпите неудачу.

– И кто же это возьмется за дело, в котором потерпит неудачу рыцарь Ганс? – поинтересовался барон.

– Я, – ответил незнакомец.

– Однако, – заметил Вильбольд, – при всей учтивости вашего предложения, для того чтобы я принял его, вам вначале следовало бы представиться мне.

– Я рыцарь Торальд, – сказал молодой человек.

Это широко известное в краю имя было окружено таким почтением, что, услышав его, все гости встали, чтобы приветствовать того, кто им только что представился; Вильбольд же не счел для себя возможным уклониться от учтивого комплимента юноше.

– Рыцарь, – сказал он, – сколь бы юны вы ни были, ваше имя уже давно пользуется такой доброй славой, что союз с вами сочли бы счастьем самые знатные дома. Но я знаю рыцаря Ганса два десятка лет, в то время как вас я имею честь видеть впервые. Так что я мог бы принять ваше предложение только в том случае, если оно будет одобрено моей дочерью.

Хильда покраснела до кончиков ушей.

– Я поклялся раз и навсегда взять в жены только ту женщину, в чьей любви у меня нет сомнений, – сказал То-рал ьд.

С того мгновения, когда новый гость назвал себя, Ганс хранил глубокое молчание.

– Ну что ж, рыцарь, – подытожил барон, – поскольку решающее слово вы оставляете за моей дочерью и в предстоящем испытании не притязаете на то, чтобы быть первым вместо моего друга Ганса, я не вижу причин, за исключением необходимости более основательного знакомства с вашей семьей, которые помешали бы мне дать вам такое же слово чести, какое я дал ему.

– Фамилия моя почиталась всегда наравне с первейшими фамилиями Германии, мессир барон; и даже более того, – улыбаясь, добавил рыцарь Торальд, – сейчас я сообщу вам новость, в истинности которой можете не сомневаться: мы с вами дальние родственники.

– Мы родственники? – в удивлении воскликнул Виль-больд.

– Да, мессир, – подтвердил юноша, – и подробнее мы поговорим об этом позже. А в данную минуту вопрос заключается лишь в одном – заклясть дух графини Берты.

– Да, – отозвался Вильбольд, – признаться, мне не терпится увидеть, как будет покончено с этим делом.

– Что ж, – сказал Торальд, – пусть рыцарь Ганс предпримет попытку этой ночью, а моя очередь наступит в следующую ночь.

– Ей-Богу, – промолвил Вильбольд, – верно сказано, и мне нравится, когда дела ведут с такой прямотой. Рыцарь Торальд, вы достойный молодой человек, и вот вам моя рука.

И Вильбольд протянул юноше руку, которую тот, поклонившись, пожал.

Все это время Ганс мрачно молчал.

Вильбольд повернулся к нему и с удивлением увидел, что великан был крайне бледен.

– Думаю, друг Ганс, – сказал барон, – что такое предложение тебе по душе; и, поскольку ты только что выразил желание как можно быстрее оказаться лицом к лицу с духами, ты должен поблагодарить рыцаря Торальда, предоставляющего тебе возможность встретиться с ними сегодня же ночью.

– Да, наверно, наверно, – пробормотал рыцарь, – но это будет бесполезно, и я только потеряю время: духи не явятся.

– Ошибаетесь, рыцарь Ганс, непременно явятся, – возразил Торальд тоном человека, уверенного в своей правоте.

Великан смертельно побледнел.

– Принимая во внимание сказанное, – продолжал Торальд, – если вы уступите мне свою очередь, я с благодарностью приму ваше предложение и попытаюсь первое нападение призраков принять на себя: быть может, при второй попытке они будут не столь ужасны, как при первой.

– Ей-Богу, рыцарь, – ответил Ганс, – мне совершенно все равно – быть первым или вторым, и если вам так хочется сделать попытку первым…

– Нет, нет, – вмешался в разговор Вильбольд, – будем действовать так, как договорились. Соблюдайте последовательность, господа: Ганс – сегодня вечером, а рыцарь Торальд – завтра; вот так-то…

Барон наполнил свой стакан и поднял его.

– За здоровье заклинателей духов! – провозгласил он.

Все присоединились к хозяину. А тот, к своему немалому удивлению, заметил, что рука рыцаря Ганса дрожала, когда он подносил стакан к губам.

– Итак, все в порядке, и после обеда мы уезжаем, – заключил Вильбольд.

Злосчастный рыцарь Ганс почувствовал себя мышью, попавшей в мышеловку.

Сначала, ввязываясь в затею, он надеялся выпутаться из нее, прибегнув к одной из своих обычных фанфаронских уловок: он рассчитывал сделать вид, что входит в замок, в действительности провести ночь где-нибудь неподалеку, а на следующий день не торопясь рассказать о своей страшной битве с призраками. Но теперь все переменилось: из-за вмешательства рыцаря Торальда дело приняло серьезный оборот, и Ганс понимал, что теперь то ли его соперник, то ли его друг не выпустят его из виду. И действительно, после обеда барон Вильбольд, встав из-за стола, заявил, что сам проводит рыцаря Ганса и, чтобы ни с его стороны, ни со стороны ряцаря Торальда не было никаких нареканий, он закроет смельчака на ключ в своей спальне и опечатает дверь.

Отступать было некуда. Ганс только попросил разрешения сходить за своим панцирем и шлемом, с тем чтобы в случае появления противника встретить его во всеоружии, и разрешение было ему дано.

Так что Ганс отправился к себе домой, вооружился с головы до ног, а затем вся компания направилась к замку Вистгау.

Кавалькада состояла из барона Вильбольда фон Эйзенфельда, рыцаря Ганса, рыцаря Торальда и еще трех или четырех гостей, которые, устроив себе развлечение из происходящих событий, чем бы они ни кончились, должны были ждать их итога на мызе, принадлежавшей барону Вильбольду и располагавшейся на расстоянии полульё от замка.

До Вистгау добрались около девяти вечера: это было благоприятное время, чтобы начать задуманное.

В глубине души Ганс испытывал сильное беспокойство, но он мужественно шел навстречу своей судьбе и сохранял довольно невозмутимый вид. В замке все было погружено в непроглядную тьму, и, поскольку тишину не нарушал ни малейший шум, рыцарь сам стал похож на призрак.

Все вступили в пустынный вестибюль, прошли большие залы, обтянутые темными тканями, и бесконечные коридоры; затем открылась дверь роковой спальни. Комната эта была холодной, и в ней, как и во всем замке, царили тишина и покой.

Пришедшие развели в камине жаркий огонь, зажгли люстру и канделябры; затем все пожелали рыцарю Гансу спокойной ночи, и барон Вильбольд, закрыв дверь на ключ, опечатал ее с помощью полоски бумаги и двух печатей со своим гербом.

После этого каждый из провожающих в последний раз громко пожелал узнику спокойной ночи, и компания отправилась ночевать на мызу.

Оставшись в одиночестве, Ганс вознамерился было спастись бегством через окно, но это оказалось невозможным, поскольку окно открывалось в пропасть, в ночной тьме представлявшуюся просто бездонной.

Тогда рыцарь простучал стены: они повсюду отзывались глухим негромким звуком, указывавшим на то, что никакой скрытой двери в них не было.

Поневоле ему пришлось остаться в спальне. Рыцарь Ганс на ощупь проверил, крепко ли держатся все части его панциря, при нем ли его меч, легко ли извлекается из ножен кинжал, свободно ли опускается и поднимается забрало, а затем, убедившись, что с этим все в порядке, сел в большое кресло напротив камина.

Проходил час за часом, однако никто не появлялся, и рыцарь Ганс понемногу стал успокаиваться. Сначала причину того, что никто не появлялся, он увидел в том, что в стене не было никакой потайной двери и что закрытая на ключ дверь не позволяет призракам войти в той же мере, в какой она не позволяет ему выйти. Правда, он слышал, что для призраков запоры мало что значат и что они легко и без предупреждения проходят сквозь стены и замочные скважины; но все же здесь ему казалось до некоторой степени безопасно.

К чести рыцаря Ганса следует сказать, что он начал даже засыпать, когда ему показалось, будто он слышит сильный шум в каминной трубе; он тотчас бросил охапку хвороста в начавший угасать камин, надеясь хорошенько поджарить ноги призраков, если они вздумают проникнуть в спальню таким путем. Огонь вновь разгорелся и с мелодичным потрескиванием стал подниматься вверх от каминной чугунной доски, как вдруг на глазах у рыцаря Ганса из камина высунулся конец доски шириной около фута, и доска эта продолжала двигаться и удлиняться, хотя рыцарь не видел того, кто ею орудовал. Доска медленно и неуклонно опускалась наискосок и, достигнув пола, образовала нечто вроде наклонного мостика над огнем. В ту же минуту по этому мостику, будто с русской горки, стали соскальзывать в огромном числе крошечные кобольды во главе со своим королем, который был вооружен не хуже рыцаря Ганса и, казалось, вел их в бой.

По мере того как они спускались, Ганс отодвигался от них в своем кресле на колесиках и, когда король и его войско выстроились перед камином в боевой порядок, Ганс оказался в противоположном конце комнаты и только стена мешала ему отодвигаться дальше; в итоге между ним и кобольдами образовалось свободное пространство.

Тогда, негромко переговорив со своими старшими офицерами, король кобольдов один, без сопровождающих, ступил в это свободное пространство.

И затем, положив ладонь на бедро, он не без иронии заговорил с рыцарем:

– Рыцарь Ганс, я много раз слышал похвалы твоему замечательному мужеству, правда, они были тобою же и высказаны; но, поскольку настоящий рыцарь не должен лгать, я хотел бы убедиться, что ты говорил правду. И вот мне пришло в голову вызвать тебя на поединок; проведав, что ты смело предложил барону Вильбольду заклясть дух, посещающий его замок, я получил от этого самого духа, моего близкого друга, предложение занять его место этой ночью. Если победишь ты, дух моими устами даст обязательство покинуть замок и больше в нем не появляться; если же ты будешь побежден, ты чистосердечно признаешь свое поражение и уступишь место рыцарю Торальду, победить которого мне не составит труда, ведь я никогда не слышал, чтобы он похвалялся тем, что одолел хотя бы одного врага. Не сомневаюсь, что ты примешь мой вызов, и потому вот тебе моя перчатка.

И с этими словами король кобольдов гордо бросил свою перчатку к ногам рыцаря.

Пока король кобольдов ясным тонким голоском произносил свои речи, рыцарь Ганс внимательно его рассмотрел и, убедившись, что рост у противника не больше шести с половиной дюймов, начал понемногу успокаиваться, поскольку подобного врага, как ему показалось, особенно опасаться не стоило, так что Ганс безбоязненно поднял перчатку и надел ее на кончик мизинца, чтобы разглядеть поближе.

То была перчатка с крагой, выкроенная из кожи мускусной крысы, с искусно нашитыми вверху стальными чешуйками.

Король кобольдов не мешал Гансу рассматривать перчатку и после минуты молчания произнес:

– Ну что, рыцарь? Я жду ответа. Ты принимаешь вызов или отвергаешь его?

Рыцарь Ганс снова взглянул на смельчака, который явился сразиться с ним, хотя не доставал и до половины его ноги; успокоенный маленьким ростом противника, он спросил:

– А каким оружием мы будем биться, уважаемый человечек?