Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 43 страниц)

Выслушав то, что ему было предложено, молодой пастух попросил время на размышления и обещал дать на другой день ответ, берется ли он решить такую задачу.

Просьба показалась королю законной, и он согласился с ней.

Пастух тотчас отправился в лес, чтобы спокойно поразмыслить там, как добиться успеха в этом деле.

Опустив голову, он медленно шел по узкой тропинке, тянувшейся вдоль ручья, как вдруг навстречу ему попалась старушка, как лунь седая, но с еще очень живыми глазами; она спросила его, отчего он так грустит.

И молодой пастух ответил, покачав головой:

– Увы! Никто не может помочь мне, а все ж таки я очень хочу жениться на дочери короля!

– Погоди отчаиваться, – промолвила старушка. – Расскажи мне, что тебя печалит, и, возможно, я выведу тебя из затруднения.

У нашего пастуха было так тяжело на сердце, что он не стал ждать уговоров и рассказал старушке обо всем, что с ним приключилось.

– И только-то? – удивилась старушка. – В таком случае, твоему горю легко помочь!

С этими словами она достала из кармана свисток из слоновой кости и дала его пастуху.

Свисток этот на вид был как все прочие свистки, и пастух, подумав, что, наверное, пользоваться им нужно каким-нибудь особенным образом, повернулся к старушке, чтобы расспросить ее об этом, но она уже исчезла.

Тем не менее, исполненный веры в ту, которую он счел своим ангелом-хранителем, пастух пришел наутро во дворец и сказал королю:

– Я согласен, государь, и отправляюсь за зайцами, чтобы отвести их пастись на лугу.

Тогда король поднялся и говорит своему министру двора:

– Пусть всех зайцев выпустят из конюшни!

Молодой пастух встал на пороге, чтобы сосчитать зайцев, но, когда последний из них выскочил на волю, от первого уже и след простыл, так что на луг парень явился без единого зайца.

Он сидел в глубокой задумчивости, не смея поверить в волшебную силу своего свистка. Однако ему ничего другого не оставалось делать, как прибегнуть к этой последней возможности выйти из затруднения. Так что он поднес свисток к губам и дунул в него изо всех сил.

Раздался резкий, продолжительный звук.

И тотчас же, к великому удивлению пастуха, справа и слева, спереди и сзади, со всех сторон стали сбегаться к нему зайцы, и вскоре вся сотня принялась мирно пастись вокруг него.

Королю донесли о том, что делается на лугу и каким образом молодой пастух, вероятно, вот-вот справится с полученным заданием и приведет обратно сотню зайцев. Король рассказал об этом своей дочери.

И он, и она были весьма раздосадованы, потому что, коль скоро молодой пастух прошел бы столь же успешно и через два другие испытания, как он, несомненно, вскоре должен был пройти через это, принцессе пришлось бы стать женой простого крестьянина, а для ее королевской гордости ничего не могло быть унизительнее.

– Ну хорошо, – сказала принцесса отцу, – подумайте, что делать дальше, и я тоже буду думать.

Принцесса вернулась к себе, переоделась так, что ее нельзя было узнать, приказала оседлать лошадь, села на нее и отправилась на луг к молодому пастуху.

Сто зайцев весело прыгали вокруг него.

– Не согласитесь ли вы продать мне одного из ваших зайцев? – обратилась к нему принцесса.

– Я не продам вам ни одного из моих зайцев за все золото на свете! – ответил пастух. – Но вы можете получить его как вознаграждение.

– И каким же образом? – спросила принцесса.

– Сойдите с лошади, сядьте вот сюда, на травку, и проведите со мной четверть часа.

Принцесса поломалась немного, но, поскольку у нее не было иного способа заполучить зайца, она спешилась и села рядом с молодым пастухом.

Через пятнадцать минут, в течение которых пастух наговорил принцессе тысячу всяческих нежностей, она встала и потребовала свое вознаграждение, и пастух, верный своему обещанию, дал ей зайца.

Принцесса радостно сунула зайца в корзину, притороченную к луке седла, и поехала обратно во дворец.

Но не успела она проделать и четверти льё, как пастух поднес к губам свисток и дунул в него; заяц, услышав повелительно призывавший его свист, приподнял крышку корзины, прыгнул на землю и во всю прыть помчался обратно на луг.

Немного времени спустя пастух увидел, что к нему приближается крестьянин верхом на осле; это был старый король: он тоже переоделся и выехал из дворца с той же самой целью, что и его дочь.

На вьючном седле его осла висел большой мешок.

– Не согласишься ли ты продать мне одного из своих зайцев? – спросил старик.

– Мои зайцы не продаются, – ответил пастух, – но их можно получить как вознаграждение.

– А что нужно сделать, чтобы получить одного из них?

Пастух на минуту задумался.

– Нужно три раза поцеловать зад вашего осла, – наконец сказал он.

Это странное условие вызвало страшное отвращение у старого короля, и он ни за что не хотел выполнять его. Он даже предложил заплатить за одного зайца пятьдесят тысяч франков, но пастух твердо стоял на своем.

Наконец король, которому позарез нужен был заяц, согласился выполнить требуемое условие, сколь ни унизительно оно было для его королевского достоинства. Его величество трижды поцеловал зад своего осла, весьма удивленного тем, что король оказывает ему подобную честь, и пастух, верный своему обещанию, дал королю зайца, чего тот так настойчиво добивался.

Король засунул зайца в мешок и верхом на осле рысцой отправился во дворец.

Но не успел он проделать и четверти льё, как послышался свист; при этом звуке заяц начал так сильно скрестись в мешке, что проделал в нем дыру и, выскочив наружу, пустился наутек.

– Ну что? – спросила принцесса отца, когда он вернулся во дворец.

– Что сказать вам, дочь моя? – отвечал король. – Парень этот страшно упрямый: он не захотел продать мне зайца ни за какую цену. Но будьте покойны, он не выйдет так легко из двух следующих испытаний!

Само собой разумеется, что король не сказал принцессе, на каких условиях он на короткое время получил от пастуха своего зайца, точно так же как и сама принцесса не стала говорить ему о том, как она добыла своего.

– То же самое было и со мной! – промолвила принцесса. – Ни за золото, ни за серебро я не смогла выпросить у него ни одного зайца.

Вечером пастух пригнал зайцев ко дворцу и пересчитал их в присутствии короля: зайцев оказалось ровно сто – ни одним больше, ни одним меньше; после этого зайцев передали министру двора, и он приказал водворить их на конюшню.

И тогда король сказал пастуху:

– Что ж, первое испытание ты прошел. Теперь тебе надо так же успешно справиться со вторым. Слушай меня внимательно, юноша!

Пастух обратился в слух.

– Там, наверху, на моем чердаке, – продолжал король, – насыпано сто мер сахарного гороха и сто мер чечевицы; чечевица и горох перемешаны; если в течение этой ночи тебе удастся в темноте разложить их в разные кучи – ты справишься со второй задачей.

– За мной дело не встанет, – ответил пастух.

Король позвал министра двора, тот отвел пастуха на чердак, запер его там, а ключ отдал королю.

Поскольку уже наступила ночь и пора было, не теряя ни минуты, приниматься за работу, пастух достал свой свисток и дунул в него.

Тотчас же появились пять тысяч муравьев и принялись таскать чечевицу и горох, пока не разложили их на две кучи.

На следующий день король, к великому своему удивлению, обнаружил, что и эта работа выполнена; конечно, ему очень хотелось найти какие-нибудь возражения, но придраться было решительно не к чему.

У короля оставалась лишь довольно сомнительная надежда на то, что пастух, успешно справившись с двумя первыми задачами, не выдержит последнего испытания.

Но все же, поскольку оно было самым трудным, король ничуть не отчаивался.

– А теперь, – сказал он пастуху, – с наступлением темноты ты отправишься в дворцовую пекарню и за одну ночь съешь весь хлеб, выпеченный на целую неделю; если завтра утром там не останется ни единой крошки, я буду доволен тобой и ты женишься на моей дочери.

В тот же вечер пастуха отвели в пекарню, до того заполненную печеным хлебом, что свободным в ней оставалось лишь крошечное местечко у самой двери.

В полночь, когда все во дворце погрузилось в покой, пастух достал свой свисток и дунул в него.

Тотчас же прибежали десять тысяч мышей и принялись грызть хлеб с таким усердием, что к утру не осталось ни крошки.

Тогда пастух стал изо всех сил стучать в двери и кричать:

– Да откройте же поскорее, пожалуйста: я голоден!

Таким образом, третье испытание прошло столь же успешно, как и первые два.

Тем не менее король пытался найти какую-нибудь зацепку, чтобы помешать пастуху жениться на принцессе.

Он велел принести мешок, вмещающий шесть мер зерна, и, собрав изрядное число своих придворных, приказал пастуху:

– Расскажи нам столько небылиц, сколько может вместить этот мешок, и, когда он наполнится, ты получишь в жены мою дочь.

Пастух рассказал все небылицы, какие он мог припомнить, но к середине дня, когда запасы их у него подошли к концу, мешок был еще далеко не полон.

– Так вот, – продолжил он, – когда я был занят тем, что стерег королевских зайцев, принцесса явилась ко мне переодетая крестьянкой и, чтобы заполучить одного из них, позволила мне поцеловать ее.

Принцесса, отлично знавшая, о чем еще он собирается рассказать, не имела возможности заткнуть ему рот и страшно покраснела, поэтому король начал подозревать, что эта выдумка пастуха вполне может быть правдой.

– Мешок еще не полон, – воскликнул он, – хотя ты только что бросил в него преогромную небылицу! Продолжай!

Пастух поклонился и заговорил снова:

– Вскоре после того, как принцесса удалилась, я увидел короля, переодетого крестьянином и сидящего верхом на осле. Его величество тоже явился для того, чтобы купить у меня зайца, ну, а когда я понял, как страстно он этого желает, то, представьте себе, вынудил короля…

– Довольно! Довольно! – вскричал король. – Мешок полон!

Неделю спустя молодой пастух женился на принцессе.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ МОГ ПЛАКАТЬ

В красивом доме, стоявшем недалеко от городка Хомбур-га, жил очень богатый человек, которого звали графом Бальдриком.

Он владел несколькими домами во Франкфурте, замками во всех его окрестностях, и, по словам людей, можно было идти целый день и не выйти за пределы его поместий.

У него было огромное число слуг и охотничьих команд, притом что он никогда не охотился, а из-за стола, всегда ломившегося от яств, он нередко вставал, не притронувшись ни к одному блюду.

Его погреба были полны лучших вин Рейна, Франции и Венгрии; эти вина ему подавали в серебряных и позолоченных кубках, но он почти всегда отставлял эти кубки, едва пригубив из них.

Этому человеку, для кого фортуна, казалось, опорожнила все свои сокровищницы, не хватало только одного.

Он не мог плакать.

Ни радость, ни горе не могли вызвать в его глазах ни единой слезы.

Он потерял отца – и не смог заплакать; он потерял мать – и не смог заплакать; он потерял двух братьев – и не смог заплакать.

Наконец, когда после десяти лет бесплодного супружества его жена подарила ему дочь, о чем он всегда страстно мечтал, – он тоже не смог заплакать.

Его дочери было теперь четырнадцать лет; ее звали Лия.

Однажды, войдя в комнату отца, девочка увидела, что он сидит в самом темном углу и вздыхает.

– Что с тобой, отец? – спросила она. – Мне кажется, что ты очень опечален…

– Да, я в самом деле очень опечален, – ответил граф. – Я только что потерял последнего из своих братьев: умер твой дядя Карл.

Лия очень любила дядю Карла, всегда приносившего ей на Рождество чудесные подарки.

И потому, когда отец сообщил ей эту новость, у девочки брызнули из глаз слезы.

– О, мой бедный дядя! – восклицала она, рыдая.

– Счастливое дитя, ты можешь плакать! – прошептал граф, с завистью глядя на дочь.

– Но, коль скоро у тебя такое горе, почему же ты не плачешь? – спросила Лия.

– Увы! – отвечал отец. – Слезы – это небесный дар, в котором Господь отказал мне; бесконечное милосердие пребывает с тем, кому дано плакать, ведь тот, кто может плакать, вместе со слезами изливает свое горе, тогда как мое сердце должно разорваться.

– Но почему?!

– Потому что Господь отказал мне в том, что даровано им самому презренному из людей: он отказал мне в слезах!

– Если Господь отказал тебе в них, Господь может и даровать их тебе, и я буду молиться об этом так долго и так усердно, что он вернет тебе способность плакать.

Но граф покачал головой.

– Участь моя решена, – сказал он. – Мне предстоит умереть из-за того, что я не умею плакать. Когда мое сердце переполнится слезами, которые должны были бы излиться из моих глаз, оно разорвется, и все для меня будет кончено.

Лия встала на колени перед отцом и взяла его за руки.

– О нет! Нет, отец! – воскликнула она. – Ты не умрешь! Должно же быть на свете средство вернуть тебе способность плакать, утраченную тобой; назови мне это средство – остальное я сделаю сама.

Граф минуту пребывал в нерешительности, как если бы такое средство и в самом деле существовало, но, несомненно, таило в себе слишком большие трудности, чтобы их способна была преодолеть девушка столь юного возраста; затем, ничего ей не ответив, он поднялся и вышел из комнаты.

В тот день Лия не видела больше отца до самого вечера. На следующее утро она напрасно прождала его к завтраку: он не спустился к столу.

Однако граф велел передать дочери, чтобы, закончив трапезу, она поднялась к нему.

Она тотчас встала из-за стола и отправилась в комнату отца.

Как и накануне, он полулежал в кресле, а лицо его было таким бледным, как будто он уже умер.

– Дорогое мое дитя, – обратился к ней граф. – Мое сердце уже так полно и так обременено горем, что, как мне кажется, оно вот-вот разорвется: я чувствую, как слезы с глухим шумом поднимаются во мне, словно бурный поток, готовый снести плотину; и, поскольку, как мне кажется, смерть моя близка, я позвал тебя, чтобы ты узнала, что на мне лежит кара за преступление, совершенное не мною.

– О говорите, говорите, отец мой! – вскричала девочка. – Возможно, если вы будете рассказывать о своих горестях, слезы придут к вам!

Граф покачал головой с видом человека, потерявшего надежду, но, тем не менее, продолжил:

– Итак, я хочу рассказать тебе, дорогое дитя мое, как случилось, что Господь отказал мне в слезах.

Мой дед был бездушным человеком, который дожил до пятидесяти лет, никогда не пожалев ни одного несчастного. Он отличался крепким здоровьем и был очень богат, а потому, не испытав никогда ни болезней, ни бедности, говорил, что болезни всего лишь выдумка, а бедность – следствие беспутности. Если же его вынуждали признать, что болезнь не плод воображения, а в самом деле существует, он говорил, что больной навлек ее на себя своей беспорядочной жизнью или же неправильным питанием. Так что ни бедные, ни больные не находили у него ни сострадания, ни помощи.

Более того, один лишь облик несчастного человека был для него невыносим, а при виде слез на глазах людей он впадал в такую ярость, что полностью терял разум и становился способен на любую жестокость.

Однажды ему сообщили, что в окрестностях замка появился волк, наносящий огромный вред: он режет овец и лошадей и порой нападает даже на людей; и вот, скорее для того чтобы больше не слышать жалоб и не видеть слез несчастных жертв страшного зверя, а вовсе не из человеколюбия, мой дед решил очистить округу от разорявшего ее чудовища.

Он отправился на охоту вместе с несколькими соседями. Ночью искусный доезжачий сделал заломы на местах прохода волка, так что охотники направились прямо к логову зверя и начали его травить.

Через час бешеной гонки преследуемый собаками волк, вместо того чтобы покориться своей участи, как обычно ведут себя в таких случаях эти звери, укрылся в хижине угольщика.

К несчастью, у двери ее играл сынишка угольщика, трех или четырех лет от роду.

Разъяренный волк бросился на ребенка и загрыз его.

Мать, находившаяся внутри хижины, видела, что происходит, но прежде чем она успела прийти на помощь своему сыну, бедный малыш был уже мертв.

Она страшно закричала. Отец, рубивший дерево в двадцати шагах от своего дома, прибежал с топором и размозжил волку голову.

В эту минуту появился мой дед – верхом на взмыленной лошади, такой же разгоряченный, как и она, и с присущей ему грубостью.

Он увидел убитого зверя, крестьянина с окровавленным топором в руке и рыдающую женщину с мертвым ребенком на руках.

"Чего ты разревелась, женщина? – закричал он. – Ведь несчастье произошло по твоей вине! Если бы ты не позволяла своему сыну шляться где угодно, волк не встретил бы его на своем пути и не загрыз бы его. А ты? – обратился он к угольщику. – Как тебе достало наглости убить волка, на которого я охочусь?"

"Ах, господин, сжальтесь над нами!" – воскликнули угольщик и его жена, заливаясь горькими слезами.

"Клянусь рогами дьявола! Скоро вы прекратите свое нытье?" – вышел из себя дед.

И поскольку женщина, по-прежнему плача, протянула к нему тело своего ребенка, полагая что его вид смягчит сердце этого жестокого человека, он, напротив, еще более выведенный из себя этим зрелищем, обрушил на голову несчастной матери такой удар рукояткой кнута, что она упала навзничь и откатилась в одну сторону, в то время как труп ее ребенка откатился в другую.

Угольщик сделал было угрожающий жест, но почти тотчас отбросил топор подальше от себя и протянул свою безоружную руку в сторону моего деда.

"О каменное сердце! – сказал он ему. – Ты не можешь видеть слез матери и отца, оплакивающих своего ребенка; ну что ж, от имени Господа я говорю тебе: настанет для тебя час, когда ты сам захочешь заплакать, но не сможешь это сделать, и накопившиеся в тебе слезы разорвут твое сердце! Ступай же, и пусть кара за твою жестокость тяжким бременем ляжет на тебя и на твоих потомков вплоть до третьего колена!"

При всей своей малой впечатлительности дед был страшно испуган этим проклятием и, повернув лошадь спиной к несчастным людям, во весь опор умчался прочь.

У него было четыре сына.

Старший был игроком, он растратил состояние, данное ему отцом, отправился в Америку и погиб во время кораблекрушения.

Получив это известие, дед хотел было заплакать, но не смог.

Второй его сын вошел в политический заговор; заговор провалился, и молодому человеку отрубили голову как предателю.

При виде того как его сын всходит на эшафот, высоко держа голову, но уже бледный в ожидании близкой смерти, дед хотел было заплакать, но не смог.

Его третий сын, самый любимый, был таким же страстным охотником, как и он. Однажды, когда они вместе гнались за кабаном, лошадь, на которой ехал молодой человек, отскочила в сторону, сбросила всадника на дерево, и он разбил себе голову.

Дед видел, как все это произошло; он спрыгнул с коня, но успел лишь принять последний вздох своего сына. Дед возвел руки к Небу и полным отчаяния голосом вскричал:

"О Боже! Слезу! Одну слезу!"

Однако над ним тяготело проклятие, и, поскольку он не смог заплакать, сердце его разорвалось, и он умер.

Остался младший из его сыновей – мой отец.

Это был кроткий и добрый человек, но и его не пощадила судьба; невзирая на свою доброту, он тоже не мог плакать, когда к нему приходила беда, и умер молодым вскоре после того, как моя матушка произвела меня на свет.

Теперь я несу эту кару, потому что угольщик, проклиная моего деда, в согласии со словами Святого Писания, сказал: "Проклинаю тебя и твоих потомков вплоть до третьего колена!"

Стало быть, я скоро умру, потому что и я не могу плакать.

– Но, отец мой, – спросила Л ия, – не знаете ли вы какое-нибудь средство освободиться от этого страшного проклятия?

– Да, – ответил граф, – есть одно средство; однако им так трудно воспользоваться, что у меня нет на него никакой надежды.

– Все равно! – воскликнула Лия. – Говорите скорее, что это за средство!

– Угольщик, произнесший проклятие, еще жив; теперь это восьмидесятилетний старик. После смерти жены и ребенка он ушел далеко в горы, в сторону Фалькенштейна. Этот человек, породивший зло, лишь один владеет тайной, как можно избавиться от него; уже давно он сам, видя к каким последствиям привело содеянное им, сожалеет о том, что когда-то произнес это проклятие, и снял бы его, будь это возможно; но это ему запрещено. Я нашел его и, встав на колени перед ним, умолял указать мне средство, как вновь обрести слезы. Но он только покачал головой. "Да, я знаю такое средство, – сказал он, – но мне не разрешено указывать его тебе; только дитя с невинным и чистым сердцем способно отыскать жемчужину, обладающую драгоценным свойством возвращать слезы тем, кто потерял их".

– А разве рядом с тобой, отец, – сказала Лия, с любовью глядя на графа, – разве рядом с тобой нет такого невинного и чистого сердца?

– Да, конечно, есть, – ответил он, – но я не знаю, сотворит ли Господь чудо ради меня?

– Зачем сомневаться? – возразила девочка. – Разве Бог не может сделать все, что захочет? Отец, укажи мне дорогу, ведущую к хижине старика, и я принесу тебе жемчужину, возвращающую способность плакать.

Граф посмотрел на Лию и, немного подумав, сказал:

– Что ж, ступай, бедное дитя, странница Господа Бога; Господь избрал тебя, чтобы принести мне помощь и утешение, и теперь я впервые обрел веру и надежду!

Затем он благословил дочь, и она отправилась в свое опасное путешествие.

Она переоделась в повседневный наряд крестьянки, чтобы люди не удивлялись, видя, что дочь графа идет пешком.

К концу четвертого дня пути, проходя ежедневно от пяти до шести льё, бедная малышка добралась до хижины угольщика.

Уже наступила ночь, когда она постучала в дверь. Угольщик отворил ее девочке.

Как и рассказывал ей граф, это был красивый восьмидесятилетний старик с седыми волосами и седой бородой; одиночество и печаль придали его лицу своего рода величие.

Старик долго смотрел на путницу, прежде чем заговорить с ней; он прекрасно видел, что тонкие изящные черты ее лица, матовая белизна кожи, маленькие ручки с розовыми ноготками никак не соответствуют ее наряду крестьянки.

Наконец он спросил ее, кто она такая и зачем пожаловала.

И тогда Лия рассказала ему все: как она обещала отцу пойти попросить у старика жемчужину, возвращающую способность плакать, как отец поверил в нее, и как она отправилась в путь.

– Ах! – воскликнул старик. – Непростое дело вы затеяли, бедное дитя, и, к несчастью, не все зависит только от меня; но я, по крайней мере, постараюсь сделать все, что смогу.

Он открыл устроенный в стене шкафчик, заполненный склянками разной величины. (Дело в том, что старик изготавливал настои целебных трав и даром раздавал их больным, обращавшимся к нему после того, как от них уже отказались врачи.)

Из всех этих склянок он выбрал одну такую маленькую, что объемом она была не больше ликерной рюмки. Старик протянул девочке эту склянку, в которой находилась жидкость пурпурного цвета.

– Возьми эту склянку, дитя мое, – сказал он, – и выпей ее содержимое перед тем как заснуть; то, что ты увидишь во сне, тебе придется сделать, чтобы оказать помощь отцу.

Лия от всего сердца поблагодарила старика.

– Но где же я проведу ночь? – спросила она с беспокойством. – Я не могу идти в темноте: я заблужусь; к тому же, в лесу очень холодно и на пути мне могут встретиться дикие звери или злые люди.

– Ты заночуешь здесь, дитя мое, – ответил старик. – В моей бедной хижине я часто даю приют заблудившимся путникам. Сам я обычно сплю в подвесной койке, а ты будешь спать в моей комнате – на постели из свежего папоротника и мха.

И в самом деле, он приготовил в углу комнаты постель для девочки, после чего подал ей на ужин хлеб, молоко и превосходную землянику.

У Лии никогда в жизни не было трапезы лучше этой; затем, удалившись в отведенную ей комнату, она выпила содержимое склянки и тут же рухнула на свою постель из мха и папоротника, одоленная сном.

И как только глаза ее сомкнулись, ей представилось чудесное зрелище.

Лия очутилась в огромном саду, усеянном такими прекрасными цветами, каких она никогда не видывала, и ей стало понятно, что она находится не на земле и если еще и не попала на Небо, то, должно быть, оказалась на какой-то планете, близкой к нему. Огромные восхитительные бабочки с золотыми и лазурными крыльями перелетали с цветка на цветок; из чашечек роз и лилий взметались вверх струи воды, цветом и благоуханием напоминавшей лепестки этих цветов; каждая из этих водяных струй создавала в воздухе яркую радугу, и в каждой из них отражалось солнце, причем Лия могла останавливать взгляд на всех этих солнцах, а они не слепили ее.

Но самым прекрасным и необыкновенным из всего, что она увидела, оказалась толпа ангелов в голубых одеждах и с серебряными крыльями: на одних были венки из цветов, на других – короны из звезд, а у нескольких надо лбом сиял огненный луч; именно эти ангелы – их было менее всего – казалось, повелевали остальными.

Все они были восхитительно красивы, а необычайное выражение их лиц носило на себе печать невыразимой кротости.

У каждого из них было свое собственное занятие.

Один рыхлил землю кончиками своих серебряных крыльев, и там, где земля была взрыхлена им, вырастали цветы и другие растения.

То был ангел весны.

Другой летал по небу, а за ним тянулось длинное темное покрывало, сплошь усыпанное звездами.

То был ангел ночи.

Вот этот взмывал, словно жаворонок, под самые небеса, кончиком пальца прикасался к востоку, и восток вспыхивал розовыми красками.

То был ангел утренней зари.

А тот, с печальной улыбкой, но с удивительной безмятежностью на лице, стремительно бросался в пустоту, словно в бездну, держа в руках крест.

То был ангел смерти.

Ангел, увенчанный цветами, объяснил девочке увиденное ею.

– О! Как это все красиво, величественно, необыкновенно! – воскликнула она. – Но скажите мне, добрый ангел: вон там я вижу одного из ваших братьев, который держит в руках золотые весы, полные жемчуга; что это он делает? У этого ангела такой серьезный вид, но в то же время он кажется мне очень добрым!

– Это ангел слёз, – ответил собеседник девочке.

– Ангел слёз! – вскричала Лия. – О! Это именно тот, кого я искала!

И она устремилась к прекрасному ангелу, молитвенно сложив ладони и приветливо улыбаясь ему.

– Я знаю, чего ты хочешь, – сказал ей ангел. – Но твердо ли ты веришь в то, что я могу помочь тебе? Одним словом, есть ли у тебя вера?

– Я уверена, что ты сможешь мне помочь, если только Бог тебе это позволит.

– Вера, ведущая свое начало от Господа, истинна, – сказал ангел. – Видишь эти чистые и прозрачные, как хрусталь, жемчужины? Это слезы любви, пролитые людьми, которые потеряли своих возлюбленных; а вот темные жемчужины – это слезы, пролитые жертвами несправедливости и гонений; эти розовые жемчужины – слезы жалости, пролитые теми, кто добр и сочувствует страданиям других людей; а вот, наконец, золотистые жемчужины – это слезы раскаяния, в глазах Господа самые драгоценные из всех. Это по его повелению я собрал все эти слезы: однажды, когда придет час возмездия, их поместят на весы вечности, одна из чаш которых называется "справедливость", а другая – "милосердие".

– О прекрасный и добрый ангел, тебе известно все, и ты знаешь, зачем я пришла; ты, ангел слёз, должно быть, лучший из ангелов; сделай же, умоляю тебя, так, чтобы мой отец, невиновный в грехах своего предка, смог плакать, дабы его сердце не разорвалось!

– Это будет трудно, – ответил ангел, – но Бог поможет нам.

– А чем Бог может помочь? – спросила девочка.

– Он поможет тебе отыскать жемчужину, в которой соединились две слезы – слеза раскаяния и слеза любви, – пролитые двумя разными людьми; эти две слившиеся воедино слезы представляют собой жемчужину самую драгоценную из всех, и только она одна способна спасти твоего отца.

– О, укажи мне, где я могу отыскать ее! – воскликнула Лия.

– Проси Бога, и он направит тебя, – ответил ангел.

Лия, все еще во сне, встала на колени и принялась молиться.

Едва закончив молитву, она проснулась; видение рассеялось.

Утром она рассказала угольщику о том, что она видела во сне, и спросила, что ей теперь следует делать.

– Возвращайся к себе домой, дитя мое, – ответил старик. – Ангел обещал, что Господь придет к тебе на помощь; верь же в это и жди: ангелы не лгут!

Лия поблагодарила старика и после завтрака отправилась в дорогу.

Но к середине второго дня неожиданно пал густой туман, не только мало-помалу застилавший Лие горы, среди которых она шла и двойная вершина которых служила ей своего рода ориентиром, но и опустившийся вскоре на саму дорогу.

Внезапно дорога оказалась перерезана пропастью.

На дне пропасти гремел бурный поток.

Лия остановилась; было очевидно, что она сбилась с дороги, ибо на пути к дому угольщика эта пропасть ей не попадалась.

Она осмотрелась, но разглядеть что-либо в тумане было невозможно.

Она закричала, и ей ответил чей-то голос.

Она пошла на этот голос.

Вскоре Лия увидела старуху, собиравшую в лесу хворост. Туман прервал ее работу, но, поскольку ей удалось собрать почти полную связку сучьев, она приготовилась возвращаться домой, как вдруг послышался крик Лии; старуха отозвалась, понимая, что это был зов попавшего в беду человека.

Лия, стремившаяся скорее продолжить свой путь, спросила у старухи, есть ли возможность спуститься в пропасть и перебраться через нее.

– О, ради Бога, дитя мое, не делайте этого! – воскликнула старуха. – У этой пропасти отвесные стены, и с каждым годом она становится все глубже. Для того чтобы перепрыгнуть через нее, нужны крылья птицы, а для того чтобы перебраться через нее, нужны ноги серны.

– Тогда, добрая женщина, – сказала Лия, – укажите мне другую дорогу, которая приведет меня в дом к моему отцу.

И она упомянула Хомбург, говоря, что именно туда ей нужно вернуться.

– О, как далеко вы отклонились от вашей дороги, бедное мое дитя! – посочувствовала ей старуха.

– Пусть даже так, – ответила девочка, – только скажите, где она: у меня хватит упорства найти ее!

– В этом ужасном тумане вам никогда не найти дорогу, милая крошка, – продолжала старуха. – Лучше подождать, пока он рассеется; он никогда не длится дольше суток.

– Но где мне переждать, пока этот туман рассеется? Есть здесь неподалеку хоть один постоялый двор?

– Нет ни одного на четыре льё в округе, – ответила женщина. – Но я охотно дам вам приют в своем доме, дорогое дитя, если вас устроит моя бедная хижина.

Лия с признательностью приняла приглашение и пошла следом за старухой, и та, несмотря на густой туман, привела ее прямо к своему дому.

Женщина жила в маленькой лачужке у подножия горы.

В этой лачужке была только одна комната, весьма жалкая на вид.

Лия поискала глазами, где бы она могла устроиться на отдых.

– Садитесь на эту циновку, – предложила ей старуха, протягивая девочке чашку молока и кусок черного хлеба, а затем со вздохом добавила: – Вот и все, чем я могу угостить вас, а ведь я не всегда была такой бедной. В деревне, что по другую сторону этой горы, у меня были прежде дома и сады, поля и луга, овцы и коровы – словом, меня считали богатой. У меня был единственный сын, который растратил все это богатство. Но, – продолжала она, – Бог мне свидетель, я сожалею вовсе не о своем добре, и слезы, что я проливаю, – это слезы любви.