Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 43 страниц)

Но, когда он увидел огненные глаза козы, его тоже обуял страх и, не желая связываться с таким жутким зверем, он тряхнул головой и повернул назад.

По дороге лиса и медведь встретили пчелу, возвращавшуюся в свой улей.

Умное насекомое заметило, что и медведю, и лисе было явно не по себе.

– Эй, медведь, – спросила она, – чего это у тебя вид такой страшный? Куда девалась твоя веселость?

– Хорошо тебе говорить, – проворчал медведь в то время как лиса жестами подтвердила слова своего покровителя, – а ведь в нашем логове поселился зверь какой-то неведомой породы и он так посмотрел на нас своими пылающими глазищами, что мы были просто не в состоянии выгнать его из норы.

– Да уж, – откликнулась пчела, – задал ты мне задачу, дорогой мой медведь: я всего лишь хрупкое бедное создание, на которое даже не взглянут, когда я пролетаю, ведь меня едва успеешь заметить, как я тут же исчезаю из виду. Но, не проявляя излишнее самомнение, думаю, что могу в этих обстоятельствах предложить вам свою помощь.

И пчела полетела к их общему жилью, сдерживая скорость своего полета настолько, чтобы медведь и лиса могли следовать за ней.

Долетев до норы, пчела смело проникла туда, в то время как двое четвероногих, более осмотрительных, остались снаружи.

Затем, не обращая ни малейшего внимания на те пылающие глаза, какие так сильно испугали медведя и лису, пчела села на свежевыбритый нос козы и ужалила ее столь безжалостно, что та выскочила из норы и, словно обезумев, бросилась через долы и горы.

Никто ее больше не видел, и никто не знал, что с нею сталось.

Лиса, медведь и пчела возвратились в свое логово и жили там вместе в добром согласии, как и прежде.

Правда, с тех пор медведь и лиса стали испытывать к пчеле такое почтение, о каком ранее не могли даже подумать.

Это то почтение, дети мои, какое животные и даже люди, эти самые любопытные из всех животных, должны оказывать тем, кто превосходит их умом.

СВЯТОЙ НЕПОМУК и САПОЖНИК

Если вам, дорогие читатели, приведется путешествовать по Силезии, вы увидите там в нескольких старых городах, в церквах, равно как и на мостах, каменные или деревянные статуи одного весьма почитаемого святого.

Зовут этого святого Непомук.

Если говорить о самом святом, святом во плоти и крови, то родился он в Непомуке около 1330 года, был каноником в Праге и духовником императора Венцеслава, но отказался выдать тайну исповеди императрицы Иоганны, в верности которой монарх сомневался, и из-за этого, героически претерпев пытки, был брошен в реку Молдау, где и утонул.

Как видите, он вполне заслуживал канонизации. По-этому-то Бенедикт XIII и канонизировал его.

В одном старинном силезском селении, чье название, несмотря на все мои усилия, я так и не сумел узнать, случилась удивительная история, которую я собираюсь вам поведать.

Жил там один сапожник вроде того, кого некогда описал Лафонтен, но только, в отличие от лафонтеновского, его силезский собрат испытывал глубокое отвращение к своему ремеслу.

Впрочем, если бы он занимался совсем другим делом, то относился бы к нему точно так же. Ведь, по правде говоря, для него любой труд был чем-то невыносимым, и он вполне серьезно считал, что такому славному человеку, как он, Господь Бог вполне мог бы дать состояние, достаточное для того, чтобы жить спокойно, ничего не делая, до конца своих дней – подобно Арбогасту г-на Вьенне или, возможно, Мери, я уж не знаю, кто на самом деле был его создателем.

Кто за свои дела не ждал иной награды,

Как до скончанья дней вкушать одни услады.

Вы, дорогие читатели, несомненно подумаете, что при такой склонности к лени наш сапожник наверняка имел в изобилии то, что он считал необходимой приправой к счастливому существованию, то есть хороший стол и доброе вино. Однако, напротив, он был, следует признать, весьма бедным, и, если и обладал немалой долей того, чем наделяет людей Всевышний, а именно воздухом и солнцем, то ему взамен недоставало того, что добывается в поте лица – питья и пищи.

Неудивительно поэтому, что частенько, не желая трудиться и не имея даже корочки хлеба, он бросался на свою кровать, а вернее на свое убогое ложе, чтобы воплотить в жизнь довольно обманчивую пословицу: "Кто спит, тот обедает".

И вот однажды, вместо того чтобы улечься на постель, как это было сделано им накануне и не привело к ожидаемому результату, он решил заменить сон прогулкой и, выйдя из своей лачуги, оказался около одиннадцати утра у деревенского моста.

На этом мосту возвышался каменный святой Непомук, глядевший на него с улыбающимся видом.

Однако вполне приветливая улыбка святого показалась сапожнику насмешливой.

– Да, да! – воскликнул он. – Тебе там, наверху, легко улыбаться и насмехаться надо мной! Тебе-то хорошо на твоем постаменте: ни голода, ни жажды, ни надобности зарабатывать на жизнь. Эх, был бы я на твоем месте!

Не успел он произнести эти слова, как каменное изваяние кивнуло ему головой в знак согласия и громко и отчетливо сказало:

– Ну что ж, ладно, вскоре твое желание будет исполнено: ты займешь мое место, и мы посмотрим, принесет ли тебе счастье такая перемена.

Этот ответ, которого сапожник никак не ожидал, страшно напугал его, и он стремглав помчался домой, как будто зад у него пылал огнем.

Там он увидел свою жену, которая стирала белье у колодца.

– Поторопись! Поторопись! – крикнула она мужу. – Господин ризничий ждет тебя в доме.

Там сапожник и в самом деле увидел ризничего, ожидавшего его с нетерпением.

– А вот и вы, наконец! – воскликнул гость, увидев хозяина.

– Да, это я, – ответил запыхавшийся сапожник. – Зачем же я вам понадобился?

– Ей-Богу, кум, – объяснил ризничий, – я вынужден поручить вам странную работу, но вы, как мне известно, славный малый и за деньги, да и за хорошую еду не откажетесь сделать для меня доброе дело, тем более если оно не требует большого труда; так что я без малейших сомнений решил обратиться к вам. А речь, кум, пойдет вот о чем.

Как раз сегодня праздник святого Непомука и, следовательно, как раз сегодня состоится ежегодное паломничество в нашу часовню, где, как вам известно, находится его статуя, изваянная в натуральную величину и раскрашенная в естественные цвета. И вот, когда сегодня утром я вознамерился привести ее в порядок по случаю праздника, она упала со своего пьедестала и разбилась вдребезги. Вы можете себе представить охвативший меня ужас! Восстановить ее никакой возможности нет, а устроить праздник, тем не менее, мы должны. Но, как вы понимаете, нет святого – нет и праздника. Так вот, мне пришла в голову одна мысль, и она такова: дело в том, что по воле случая, а скорее – Провидения, вы и святой Непомук похожи как две капли воды, ну и, будучи моим добрым кумом, вы не откажете мне в просьбе стать сегодня в часовне на место святого Непомука, притом за достойное вознаграждение. Такова истинная цель моего прихода к вам; так согласны ли вы, кум?

Но сапожник не смог ему сразу ответить: он был ошеломлен тем, что слова, услышанные им на мосту, в точности совпали со словами ризничего.

Он посмотрел на церковного служителя вытаращенными глазами, полуоткрыл рот и пробормотал:

– Конечно, конечно, господин ризничий, с большим удовольствием, но как мы это сделаем?

– О Господи, да нет ничего проще, – успокоил его ризничий, – вы сейчас же проводите меня домой, и я дам вам все необходимые объяснения. Если вдруг вы еще не обедали, я предложу вам превосходный пивной суп и вашу долю тех лакомых омлетов, какие моя кухарка умеет хорошо готовить. Что же касается доброй бутылки венгерского вина, то об этом вам нечего беспокоиться: вы знаете, что у меня в подвале найдется несколько таких.

Этого обещания было более чем достаточно, чтобы соблазнить нашего сапожника, который с утра ничего еще не ел. Широко шагая, он пошел за ризничим и был при этом настолько сбит с толку происходящим, что на ходу крикнул жене:

– Не беспокойся обо мне, Катарина, я отобедаю у святого Непомука.

Жена проводила сапожника удивленным взглядом. Добрая женщина опасалась, не ударил ли голод ее муженьку в голову и не повредил ли он ее слегка.

Как и обещал ризничий нашему герою, обед был и в самом деле готов, и на столе поднимался пар от пивного супа. Три тарелки супа, наполнявшиеся одна за другой и поглощенные им менее чем за три минуты, свидетельствовали о том, на что он способен; затем последовал омлет, желтый, словно золото, отлично прожаренный, не слишком жесткий, не слишком жидкий – настоящий омлет для знатока, на который было израсходовано полтора десятка яиц и здоровенный кусок масла и который был почти без посторонней помощи полностью съеден будущим святым Непомуком.

Само собой разумеется, что этот обильный обед наш герой оросил двумя бутылками вина, которые он выпил самостоятельно.

Нет ничего удивительного в том, что, покончив с едой, он, откинувшись на спинку стула, испустил вздох удовлетворения, чего не случалось с ним уже давно.

– Ну что, – спросил его ризничий, – теперь вам полегчало?

– Все отлично, – откликнулся сапожник, – теперь я душой и телом готов выполнить то, что вам угодно.

– В таком случае, скорей, скорей, скорей за дело! – воскликнул ризничий, вставая и тем самым призывая гостя последовать его примеру. – Вам нужно побыстрей одеться, так как колокола уже начали звонить и набожные паломники не замедлят появиться.

Ризничий и сапожник помчались к часовне. Там наш герой надел роскошную одежду и остроконечный колпак святого Непомука; затем ризничий приклеил ему длинную бороду, охватившую нижнюю часть его лица. И действительно, в таком виде сапожник обрел столь разительное сходство со святым, что даже его жена едва ли узнала бы мужа.

– Вот так! – произнес ризничий, когда переодевание было завершено. – Поднимайтесь-ка теперь на пьедестал под этим большим паникадилом. Вот ваше место. Держите в правой руке эту книгу, а левую протяните так, как это делаю я. Вот так! Теперь немного приподнимите голову и устремите взгляд к Небу, чтобы казаться как можно более благочестивым.

Дав таким образом наказ своему куму и не находя больше никаких изъянов в его позе и в выражении его лица, ризничий удалился со словами:

– Неплохо, неплохо, совсем неплохо! Все идет как надо.

Но едва ризничий, козырьком приставив ко лбу ладонь, отступил на несколько шагов назад, поздравляя своего кума, как тот издал жуткий крик, которому отозвалась вся часовня.

– Иосиф и Мария! – вопил сапожник, ухватив левой рукой кончик носа, словно вознамерившись удлинить его до самого пояса.

– Бог мой, что случилось, кум? – спросил ризничий, поспешно вернувшись к несчастному. – Вы кричите так страдальчески, словно вас ужалил тарантул.

– Нет, – со слезами на глазах ответил сапожник, – нет, это плавится проклятая свеча на паникадиле и, плавясь, каплет горячим воском на кончик моего носа. Пусть меня назовут мошенником, если через несколько минут там не появится волдырь размером с монету в двадцать су!

– Будет вам, будет, – попытался успокоить беднягу ризничий, – отклоните голову немного в сторону, и то, что случилось, больше не повторится. К тому же, я не пожалею для вас несколько монет в качестве платы за ваши страдания. Только, ради Бога, не поднимайте шум во время службы: это может дорого стоить нам обоим, ведь вы понимаете, что вам необходимо оставаться немым и неподвижным, как если бы вы были настоящей статуей.

– Не беспокойтесь, кум, – заверил сапожник, прельщенный обещанием ризничего дать ему несколько монет, и принял надлежащую позу. – Я постараюсь все сделать как следует.

Ризничий удалился, совершенно успокоенный, и новый святой остался один в часовне.

Наш святой Иоанн Непомук какое-то время испытывал настоящее блаженство, в полном одиночестве пребывая в церкви. Отсутствие посторонних давало ему возможность укрыться от горячих капель воска, продолжавших падать с паникадила на то место, где минутой раньше находился его нос.

Однако минуту спустя, вследствие явления, объясняемого вращательным движением земного шара, жаркие лучи июньского солнца, проникая через открытое окно, постепенно приблизились к лицу сапожника и теперь били ему прямо в глаза.

В этом не было никакой беды, пока несчастный имел возможность отклонять лицо вправо и влево и моргать глазами. Но это обещало стать нестерпимым, когда часовня наполнится людьми и он будет вынужден оставаться неподвижным под солнечными лучами, обжигающими глаза, и под водопадом воска, обжигающим ему нос.

При одной мысли об этом сапожник вздрагивал.

Однако теперь было слишком поздно размышлять, и, сколь бы опасным ни представлялось ему его положение, он был вынужден смириться с ним, поскольку не кто иной, как он сам, вследствие необдуманного согласия пошел на такой шаг.

К тому же уготованная ему пытка не заставила себя долго ждать. Двери часовни распахнулись, толпа повалила туда, и вскоре прихожан набилось столько, что они буквально задыхались, а ведь за дверями часовни людей собралось еще больше, чем внутри.

Вы понимаете, дорогие читатели, что такой огромный приток толпы только усилил и без того большую жару в часовне. Бедный сапожник, лицо которого продолжали обжигать солнечные лучи, становившиеся все более горячими, через короткое время уже обливался потом и тихо вздыхал:

"Увы, увы! Как же счастливы люди, недостойные солнечного света!"

И страдал он не только телесно: к этой муке прибавился страх, что кто-то увидит пот, струящийся по его лицу, и эту невольную дрожь, сотрясающую все его тело при каждой очередной капле воска, падавшей на его нос.

К счастью, страхи страдальца были преувеличены. Набожные крестьяне и угрюмые силезские рудокопы никак не могли заподозрить подмену, поскольку благодаря бороде сходство сапожника со святым было очень большим, и они не сомневались, что перед ними настоящая статуя; все стояли на коленях вокруг лже-Непомука и произносили страстные молитвы, перебирая четки, и если кто-нибудь из них и поднимал голову, то не из подозрения или любопытства, а только лишь из набожности.

Так что среди всей этой толпы, заполнившей часовню, один лишь ризничий понимал суть происходящего: наверное, чтобы наказать его за кощунство, святой Непомук обострил зоркость его глаз, так что ризничий мог сосчитать капли пота, стекавшие со лба сапожника, и дрожал при виде каждой капли воска, падавшей на нос несчастного.

Нет ничего удивительного в том, что ризничий дрожал и взрагивал при каждом приступе дрожи и при каждом взрагивании бедного сапожника.

Чтобы хоть как-то облегчить участь своего кума, ризничий поднялся на клирос и открыл окно.

"Таким образом, – подумал он, – мой бедный кум сможет дышать и свежий воздух слегка успокоит его".

Эта мысль, пришедшая в голову ризничего, оказалась весьма злосчастной.

За окном роилось огромное множество мух. Эти бедные насекомые, у которых от жары возбудилась сверх всякой меры жажда, устремились в часовню и, будучи более зоркими, нежели прихожане, увидели ручьи пота, текущие по лицу поддельной статуи; кроме того, сапожник так торопился за едой, что, проглотив суп, он то ли из-за нехватки времени, то ли из чувственного удовольствия не стал вытирать рот, и именно на его все еще сладкие губы обрушилась жужжащая туча.

В несколько секунд голова лже-Непомука стала похожей на улей.

Вам, дорогие читатели, доводилось испытать щекотку, причиняемую мухой, которая, как ее ни прогоняй, упорно снова садится на ваше лицо. Так что, если вы помните, как донимала вас одна муха, можете представить себе, как изводила сапожника целая туча этих созданий!

Бедняге казалось, что он очутился в чистилище.

Пытка была такой мучительной, что без воздействия подлинного Непомука, воздействия воистину чудесного, чудовищные гримасы, искажавшие физиономию сапожника, вынудили бы всех прихожан бежать из часовни.

Более всего пребывали в беспрестанном подергивании губы, поскольку они источали запах злосчастного пивного супа; сначала судорожно подергивалась верхняя губа, пытаясь то дотянуться до носа, то опуститься до подбородка. Затем, не достигнув цели при помощи верхней губы, сапожник попытался добиться своего при помощи нижней, и, поскольку это все равно ему не удалось, он проделал всем ртом движение в одну сторону и в другую, как будто стремясь укусить то свое правое, то свое левое ухо.

Но, как если бы эта пытка была недостаточно сильной, лже-Непомук вдруг обнаружил, что ему уготована еще одна.

Она приближалась к нему в облике огромного шмеля, кружащегося, гудящего, угрожающего. Сначала могло показаться, что эта тварь попала в часовню случайно, обнаружив открытое окно; шмель безобидно летал то в одной стороне, то в другой, вроде бы не имея никаких злых намерений; затем его внимание привлек рой мух, кружащихся вокруг сапожника. Шмель направился в сторону своих сородичей, не имея какой-либо явной цели, кроме смутного любопытства.

Как только шмель оказался в часовне, лже-Непомук уже не упускал его из виду: глаза сапожника с беспокойством следили за всеми кругами, которые насекомое прочерчивало в воздухе, и с ужасом заметил, что с каждым кругом оно подлетает к нему все ближе и ближе.

Наконец несчастный услышал гудение шмеля у самых своих ушей и тут же сообразил, что его враг отлично обдумал выбор места для отдыха.

Вскоре всем сомнениям сапожника был положен конец: шмель устроился на самом кончике его носа.

Почти обезумевший лже-Непомук, рискуя вызвать скандал, решил спрыгнуть со своего пьедестала на клирос. Он сделал могучее усилие, но его ноги словно вросли в пьедестал, и ему не удалось сдвинуться с места.

В эту минуту гудение шмеля стало настолько невыносимым, что сапожник вознамерился прихлопнуть его своей книгой; но рука его осталась неподвижной.

И тогда шмель, словно догадываясь о недобрых замыслах сапожника по отношению к нему, вонзил жало прямо в нос своего недруга.

О, на этот раз боль чуть было не вырвала у страдальца страшный вопль.

К счастью, он только хотел завопить; оказавшись неподвижным, он точно так же оказался и немым.

Тут сапожник понял, что его постигла совсем иная беда, 0 которой до тех пор он не мог и догадаться. Он превратился в настоящую статую, не приобретя при этом преимуществ мрамора или дерева: это означало, что он, будучи немым, неподвижным и имея деревянное по виду тело, обладал печальными преимуществами человека, то есть продолжал думать и страдать.

"О Господи! – мысленно прошептал он, вспомнив о проклятии Христа, наложенном на его собрата-сапожни-ка из Иерусалима. – Я стал теперь прямой противоположностью Вечного Жида: тот, однажды пустившись в путь, уже не мог остановиться, а я, однажды остановившись, не могу уже сдвинуться с места. О, до чего же я несчастен! Я так и простою здесь до дня Страшного суда!"

Как вы прекрасно понимаете, дорогие читатели, эта мысль добавила к его страданиям телесным страдания нравственные, по-своему не менее ужасные.

Тем временем капеллан произнес торжественные слова: "Не, missa est^[7]".

Месса завершилась.

Через четверть часа в часовне остались только ризничий и лже-Непомук.

– Хвала Господу! – воскликнул ризничий, чтобы успокоить свое сердце. – Все закончилось благополучно, но, даю в том честное слово, больше, кум, такое со мной не повторится. Ах, если бы вы только знали, мой добрый друг, как я страдал, видя ваши ужасные гримасы! Я не могу только понять, как получилось, что другие ничего не заметили. Но теперь все закончено; спускайтесь с вашего пьедестала, мой друг, спускайтесь! Я уже не нуждаюсь более в ваших услугах, да благословит их Господь.

Почему же вы не спускаетесь? Уж не оглохли ли вы?! – добавил он, повышая голос. – Я же сказал вам – спускайтесь!

Но ризничий тщетно говорил, возвышая голос и даже кричал – бедный сапожник оставался неподвижным.

– Ну же, ну же, – продолжал ризничий, – шутки в сторону! Черт возьми! Видно ты по характеру крепкий, если у тебя достает мужества шутить после того, что сейчас произошло. Ну, спускайся же, спускайся!

И, сопровождая свои слова жестом, он схватил кума за ногу, чтобы тот побыстрее уступил его требованию и сошел с пьедестала.

Но, как только ризничий коснулся ноги своего кума, у него невольно вырвался крик.

Он ощутил, что нога сапожника стала твердой, словно деревянная.

– Чудо! Страшное чудо! – воскликнул ризничий, обуянный ужасом. – Святой Непомук покарал меня за учиненный мною обман. Я не только потеряю мою должность и кусок хлеба, но меня еще обвинят в убийстве кума, которого в предсмертные его минуты видели рядом со мной. О великий святой Непомук, – добавил он, упав на колени, полумертвый от страха, – я оскорбил тебя только раз и клянусь, что больше такое не повторится. Помоги же мне выпутаться из этого положения, о великий святой Непомук!

А в это самое время к мольбе ризничего сапожник присоединил другую мольбу, правда немую, но не менее горячую.

"О великий святой Непомук, – от всей души беззвучно молился он, – всю мою жизнь я был не более чем лентяй и бездельник, но я обещаю тебе стать отныне совершенно другим человеком и не идти на поводу у моих дурных наклонностей; только помоги мне избавиться от этой беды; если я так истерзался за два часа, то что будет со мной, Господи Боже, на протяжении вечности!"

Не успела отзвучать эта двойная мольба, как раздался страшный треск, стена часовни раздвинулась и в проем ступил подлинный святой Непомук, изваянный из камня, – тот, что стоял на мосту, тот самый, чья праздность вызывала зависть у сапожника.

– Я слышал ваши обещания, – сказал святой, – и пришел, чтобы внять вашим мольбам. Ты, ризничий, был достаточно наказан только что испытанными тобой тревогами и в будущем уже вряд ли дерзнешь выбрать мне столь недостойного заместителя. Что касается тебя, – продолжил он, обращаясь к куму ризничего, ленивому и нерадивому сапожнику, – то я предупреждаю тебя: если ты не выполнишь обязательства, которые только что взял по отношению ко мне, если ты не станешь отныне честным и работящим, я вернусь нарочно для того, чтобы превратить тебя в статую, и уж тогда ты останешься ею до самого Судного дня.

И, произнеся эти слова, святой удалился так же, как пришел, то есть неспешными торжественными шагами, звук которых слышался даже тогда, когда святой уже покинул часовню.

После того как он исчез из виду, ризничему и его куму показалось, что они заново родились. Сапожник спрыгнул с пьедестала и бросился на шею ризничему.

И с этого дня не было на свете сапожника более порядочного и работящего, чем наш герой, не говоря уже о том, что ни один христианин, каким бы набожным он ни был, не свидетельствовал святому Непомуку более глубокого почтения, а когда сапожник проходил через мост, он каждый раз не только обнажал голову, но к тому же еще творил молитву.

Сказки разных лет

МЕДОВАЯ КАША ГРАФИНИ БЕРТЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Прежде всего должен сказать вам, дети мои, что я не так уж мало странствовал по свету и, полагая поэтому себя путешественником, напишу, быть может, для вас однажды своего «Робинзона», который вряд ли превзойдет «Робинзона» Даниэля Дефо, но определенно будет не хуже всех его книг, сочиненных им позднее.

Так вот, во время одного из многих путешествий, о которых только что говорилось, я плыл на пароходе вверх по старому Рейну, как называют его немцы, и, стоя у столика, где лежали моя карта и мой путеводитель, следил глазами за теми прекрасными замками, у которых время, если воспользоваться образом одного из моих друзей-по-этов, крошило зубчатые стены и обрушивало их в реку. Возникая передо мной, каждый из этих замков рассказывал мне о своем более или менее поэтическом прошлом, как вдруг, к моему великому удивлению, я заметил замок, название которого не было даже нанесено на карту; тогда я прибегнул, как делал это не раз, после того как мы оставили позади Кёльн, к помощи некоего г-на Ташенбурша, родившегося в 1811 году, то есть в том же году, что и тот бедный король, который так никогда и не увидел своего королевства. Тот, к кому я обратился с вопросом, был небольшого росточка человек, похожий на продолговатую книжку, всю заполненную стихами и прозой, которые г-н Ташенбурш декламировал любому, кто удосуживался полистать эту ходячую антологию; так вот я спросил у него, что это за замок. Он на мгновение собрался с мыслями, а затем ответил:

– Это замок Вистгау.

– Можно ли мне узнать, кому он принадлежал?

– Разумеется. Принадлежал он семейству Розенберг и, обратившись к тринадцатому веку в руины, был перестроен графом Осмондом и его супругой графиней Бертой. Эта перестройка послужила поводом для одного довольно странного предания.

– Какого же?

– О, оно вряд ли вас позабавит, ведь это не более чем детская сказка.

– Ну, дорогой мой господин Ташенбурш, вы чересчур привередливы. О, неужели вы полагаете, что упомянутое вами предание меня не заинтересует, коль скоро это детская сказка? Так вот, смотрите…

И я извлек из кармана маленький томик в изящном переплете и показал его собеседнику; этот томик включал в себя "Красную шапочку", "Ослиную шкуру" и "Голубую птицу".

– Что вы скажете об этом?

– Скажу, – серьезно ответил г-н Ташенбурш, – что эти три сказки просто-напросто три шедевра.

– В таком случае, надеюсь, вам не ссставит никакого труда рассказать мне это предание?

– Ни малейшего, поскольку я вижу, что оно будет рассказано человеку, способному его оценить.

– Однако, как вам известно, для волшебной сказки, а я предчувствую, что ваше предание – это волшебная сказка или что-то вроде того…

– Точно.

– Так вот, для волшебной сказки много значит название; посмотрите, какие прекрасные заглавия: "Красная шапочка", "Ослиная шкура" и "Голубая птица"!

– Ну что ж, у этого предания название не менее занимательное.

– Каково же оно?

– "Медовая каша графини Берты".

– Дорогой мой господин Ташенбурш, у меня слюнки во рту потекли.

– В таком случае, слушайте.

– Я весь внимание.

И он начал свой рассказ.

I

КТО ТАКАЯ БЫЛА ГРАФИНЯ БЕРТА

Жил когда-то на свете доблестный рыцарь по имени Осмонд фон Розенберг, взявший в жены юную красавицу по имени Берта. Берта, я это прекрасно понимаю, не могла бы сравниться со светскими дамами нашего времени, хотя она была столь же знатного происхождения, как самая знатная из них; но говорила она только на добром старонемецком языке, не пела по-итальянски, не читала по-английски и не танцевала ни галоп, ни вальс на две четверти, ни польку; зато была она доброй, нежной, сострадательной и всячески заботилась о том, чтобы ни малейшее дуновение не замутило чистейшее зеркало ее доброго имени. И когда она передвигалась через свои деревни, но не в элегантной коляске, с собачкой кинг-чарлзом на передней скамейке, а пешком, с кошельком для подаяний в руке, и слова «Бог вам воздаст!», произнесенные с признательностью стариком, вдовой или сиротой, звучали для ее слуха нежнее, чем самая мелодичная баллада самого знаменитого миннезингера, баллада, за которую, тем не менее, порой платили золотой монетой те самые люди, кто отказывал даже в мелкой медной монетке полуголому бедняку, который дрожал от холода на дороге, держа в руке свою дырявую шляпу.

II

КОБОЛЬДЫ

Не стоит удивляться поэтому, что благословения всего края, словно сладостная роса счастья, осыпали Берту и ее мужа. Золотые созревшие хлеба покрывали их поля, под гроздьями сказочно крупного винограда трещали шпалеры, и, если какая-нибудь черная туча, чреватая градом и молнией, надвигалась на их замок, незримое дыхание тотчас подталкивало ее к жилищу какого-нибудь злого кастеляна, над крышей которого вскоре должна была разразиться буря, оставив после себя губительные последствия.

Кто же так отодвигал черную тучу и кто охранял от молнии и града владения графа Осмонда и графини Берты? Сейчас я вам об этом расскажу.

То были гномы, обитавшие в замке.

Должен поведать вам, дорогие мои дети, что некогда в Германии существовало племя добрых маленьких духов, впоследствии, к несчастью, исчезнувших, самый большой из которых едва достигал шести дюймов роста; духи эти назывались кобольдами. Добрым маленьким духам, таким же старым, как мир, особенно нравилось жить в замках, чьи владельцы по милости Божьей сами были добры. Они ненавидели злых людей и наказывали их маленькими, соответственно своему собственному росту, пакостями и в то же время, напротив, своей властью, распространявшейся на все стихии, покровительствовали тем, чей добрейший нрав сближал их с кобольдами; вот почему эти маленькие гномы, с незапамятных времен обитавшие в замке Вистгау, знавшие отцов, прадедов и предков графа Осмонда, особенно любили самого графа и его жену графиню Берту и своим дыханием отгоняли далеко от их благословенных владений тучу, чреватую градом и молниями.

III

СТАРЫЙ ЗАМОК

Однажды Берта вошла в покои своего мужа и сказала ему:

– Дорогой мой властитель, наш замок ветшает и грозит превратиться в руины; дальше мы не можем чувствовать себя в безопасности, оставаясь в этом шатком здании, и я думаю, при всем уважении к вашему мнению, что нам следовало бы построить другое жилище.

– Таково и мое желание, – ответил рыцарь, – но одно меня беспокоит.

– Что же именно?

– Хотя мы никогда их не видели, до вас наверняка доходили слухи о добрых кобольдах, обитающих в подвалах нашего замка. Мой отец слышал от своего деда, а тот от одного из своих предков, что эти маленькие духи были благой силой для замка; возможно, они привязались к этому старому жилищу; если мы рассердим их, помешав им жить спокойно, они от нас уйдут, быть может, и наше счастье уйдет вместе с ними.

Берта одобрила эти мудрые слова, и супруги решили и дальше жить в своем замке, каков бы он ни был, лишь бы только не причинять никаких неприятностей добрым маленьким духам.

IV

ПОСОЛЬСТВО

На следующую ночь графиня Берта и граф Осмонд почивали на своем парадном ложе под балдахином, опирающимся на четыре витые колонны, как вдруг они услышали легкий топот мелких шажков, приближавшийся со стороны зала. В ту же минуту дверь спальни отворилась, и супруги увидели направляющееся к ним посольство тех маленьких гномов, о которых только что шла речь. Шедший во главе их посол был богато одет по моде того времени: он носил плащ, подбитый мехом, бархатный полукафтан, двухцветные штаны и крошечные башмачки с непомерно заостренными носками. На его боку висела шпага из отличнейшей стали, с эфесом из цельного бриллианта. Неожиданный гость учтиво держал в руке маленькую шляпу с перьями и, приблизившись к ложу супругов, с удивлением взиравших на него, обратился к ним с такими словами:

Сегодня довелось прослышать нам,

Что, опасаясь вскоре жить в руине,

Храня почтенье к дедам и отцам,