Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 43 страниц)

Помимо того, что он день за днем бродил по лесам, по полям и по болотам, не обращая внимания на дожди, бури и снегопады, которые в наших краях пострашнее бурь, дед к тому же все вечера проводил в кабачке, где выпивал с приятелями и рассказывал о своих охотничьих подвигах каждому встречному, вместо того чтобы, вернувшись домой, погреться у камина и поужинать за семейным столом.

А рассказывал он не только о своих вчерашних и сегодняшних подвигах, но и о тех, которые намеревался совершить на следующий день.

Подобные поздние застолья, сначала орошаемые пивом, затем – местным вином, а после него – рейнвейном, все удлинялись, и дошло до того, что порой дед вообще не возвращался домой и не давал знать о себе жене и детям.

На рассвете следующего дня, а бывало еще и раньше, дед отправлялся в путь из харчевни, куда он заходил накануне вечером.

Но, поскольку беды всегда следуют одна за другой и страсти таят в себе не только зачатки зла, но и несут с собой его последствия, самым естественным образом произошло неизбежное.

Уже упоминалось, что никто ни в чем не упрекал деда до тех пор, пока он охотился только по воскресеньям и только на землях, где имел на это право.

Но вы уже поняли, что мало-помалу он стал уходить из дома и в будние дни, а порою и не возвращался домой.

Вскоре случилось нечто похуже.

– Черт возьми, черт возьми, – пробормотал Этцель, – что же с ним случилось? Как я вижу, история становится все более интересной. Ты не находишь, полковник?

– Помолчи-ка, болтун проклятый, – отозвался полковник. – Если интерес ослабевает, то только из-за твоего постоянного вмешательства. Даже сам Телемах не вынес бы этого. Продолжайте, любезнейший, продолжайте!

Я присоединился к настояниям полковника, и наш хозяин продолжил свой рассказ.

II

– Так вот, дед мой охотился столь успешно, что дичи заметно поубавилось не только в общинных лесах и угодьях, где ему разрешалось охотиться, но и в частных владениях, где его до поры до времени терпели.

Таким образом, постепенно дошло до того, что он стал вторгаться и во владения соседних сеньоров.

Вначале он проделывал это не без опаски, ограничиваясь засадами на опушках и другими подобными пустяками.

А ведь во времена, когда жил мой дед, такого рода пустяки считались более чем дерзкими посягательствами. Правосудие вовсе не церемонилось с теми, кто охотился, преступая законы; сеньоры были еще всемогущи, приговор определялся их волей, и за убитого кролика они, не моргнув глазом, отправляли незадачливого охотника на галеры. Но поскольку дед был, как говорится, кутила и в его винном погребе рядом с бочкой ламбика или фаро стоял бочонок рейнвейна, а на столе рядом с наполненным стаканом стоял пустой, только и ожидавший, когда его наполнит и осушит какой-нибудь приятель деда, и поскольку дед бывал несказанно счастлив, если у большого камина к нему подсаживался кто-нибудь из лесников, охранявших соседние угодья, и, потягивая вино, слушал его охотничьи истории, – само собой разумеется, что эти лесники не были суровы и придирчивы по отношению к деду. Насколько это было в их власти, они закрывали глаза на его проступки и, услышав грохот его выстрелов или лай его собак, удалялись в противоположную сторону.

Однако не бывает правил без исключений, и при общей благосклонности лесников к деду среди них нашелся его недоброжелатель.

Один из лесников князя-епископа терпеть не мог моего деда.

Звали этого человека Тома Пише.

Откуда же проистекала его ненависть к моему деду?

То была безотчетная неприязнь, столь же необъяснимая, как и некоторые приязни.

– Да, – вставил Этцель, – это то, что мы, люди ученые, называем силой центробежной и силой центростремительной.

– Что вы сказали, сударь? – переспросил рассказчик.

– Ничего, ничего; продолжайте, друг мой.

Хозяин гостиницы повторил:

– Этого человека звали Тома Пише.

Даже в раннем детстве маленькие Тома и Жером просто не выносили друг друга. В школе они дрались, как два бойцовских петуха или два сторожевых пса; телосложения мальчики были разного, но они обладали равными силами, а потому их бои заканчивались только тогда, когда противники доходили до полного изнеможения.

Возможно, впрочем, что эта их взаимная неприязнь объяснялась не столько нравственной противоположностью, сколько несходством их внешних данных.

Тома был малорослым, рыжим, коренастым.

Жером был высоким, темноволосым и худощавым.

Тома был слегка косоглаз и довольно-таки уродлив.

У Жерома никакого косоглазия не было и в помине, и он был вполне хорош собой.

В молодости Тома был влюблен в мою бабушку.

Бабушка вышла замуж за Жерома.

Все эти обстоятельства и еще множество других стали причиной подлинной ненависти между Жеромом и Тома.

Однако, став зрелыми мужчинами, они обрели больше здравомыслия, в особенности мой дед.

Это объяснялось тем, что при всех обстоятельствах, то ли случай, то ли хорошее воспитание давали ему превосходство над соперником.

В конце концов Тома, устав от этого подавлявшего его превосходства, покинул родные места.

Он стал служить лесником в Люксембурге, как раз в тех краях, где мы сейчас находимся.

Но по воле злого рока сеньор, у которого служил Тома, умер.

Опять-таки по воле злого рока кто-то из приятелей Тома написал ему, что у князя-епископа есть вакантное место лесника.

И вновь по воле злого рока он в ответ на свою просьбу получил желаемую работу и вернулся во Франшимон, расположенный, как вам, наверно, известно, неподалеку от Тё.

Таким образом Жером и Тома опять оказались соседями.

В дальнейшем станет видно, угасла ли ненависть в сердце моего деда. Но с этого времени, решусь сообщить вам, без риска ослабить занимательность рассказа, ненависть в сердце Тома Пише стала более жгучей, чем прежде.

Поэтому, лишь только до него дошли разговоры о том, что мой дед стал таким же великим охотником пред Господом, как некогда Нимрод, и что, увлекаемый своей необузданной страстью к охоте, он почти никогда не замечает на своем пути ни рвов, ни межевых столбов, разграничивающих общинные земли и владения сеньоров, Пише решил при первом же случае, который предоставит ему мой дед, доказать тому, что если две горы не сходятся, то это не относится к двум мужчинам.

Дед мой ни о чем не подозревал. Узнав, что Тома Пише вернулся в родные края, он испытал сильную досаду; но поскольку дед, по сути, был добрый человек, он в первый же раз, сидя за столом перед бутылкой доброго вина и видя проходящего мимо Тома Пише, поднялся, шагнул к двери и окликнул своего недруга:

"Эй, Тома!"

Тот обернулся и, побледнев как смерть, отозвался:

"Чего тебе?"

Жером направился к столу, наполнил вином два стакана и, держа по одному в каждой руке, снова вышел на порог:

"Тома, не желаешь?" – спросил он.

Но Тома отрицательно покачал головой и заявил:

"Только не с тобой, Жером".

И он прошел мимо.

Дед вернулся на свое место, один за другим опустошил оба стакана, тоже покачал головой и пробормотал:

"Плохо это кончится, Тома! Плохо кончится!"

Увы, мой бедный дед и не догадывался, что он говорит истинную правду!

Понятное дело, при такой настроенности двух этих людей – охотника, с одной стороны, и сторожа охотничьих угодий – с другой, катастрофа не могла не разразиться со дня на день.

Таково было общее мнение, и она разразилась еще раньше, чем ее ожидали.

Как уже говорилось, благодаря расположению к моему деду лесников князя-епископа Льежа и местных сеньоров, все его мелкие прегрешения оставались безнаказанными.

Но подобная безнаказанность лишь поощряла дерзость деда, и он уже не довольствовался тем, что проникал, увлекаемый своими собаками, в угодья соседних сеньоров и князей, а доходил до того, что, когда его охота в общинных лесах оказывалась неудачной, дерзко нападал на дичь во владениях князя-епископа, находя злорадное удовольствие в том, что попирает одновременно и духовную и мирскую власть суверенного прелата.

Как вы догадываетесь, долго это не могло продолжаться безнаказанно.

Так вот, однажды, когда монсеньер епископ охотился с молодыми сеньорами и прелестными дамами в местах, которые называют Франшимонскими зарослями (льежские князья-епископы всегда были чрезвычайно галантными князьями), он пребывал в самом дурном расположении духа, хотя и находился в прекрасном обществе, а быть может, как раз оно и было тому виной.

И как вскоре станет ясно, скверное настроение епископа вполне объяснялось сложившимися обстоятельствами.

Его собаки в одно утро трижды путали след зверя.

Первый раз они сбились со следа семилетнего оленя на след четырехлетнего.

Во второй раз они сбились со следа четырехлетнего оленя на след лани.

В конце концов – бывают же такие неудачные дни! – гончие позволили лани уйти от них.

Протрубили отбой, и прелат, обещавший своим спутникам зрелище травли зверя, был в ярости.

Неожиданно и как раз в то мгновение, когда он натянул поводья, чтобы возвратиться к замку, великолепный семилетний олень одним прыжком пересек лесную дорожку, по которой двигались раздосадованные, приунывшие охотники.

"Ах, посмотрите-ка, монсеньер! – воскликнула одна из дам, пытаясь голосом и рукой успокоить свою лошадь, которую внезапное появление оленя заставило стать на дыбы. – Посмотрите-ка, уж не этого ли оленя подняли собаки?!"

"Клянусь святым Губертом, – откликнулся епископ, – вы не только превосходная наездница, ибо любая другая на вашем месте была бы выброшена из седла подобным толчком, но вы еще и опытная охотница. Шампань, посмотрите, не наш ли это олень!"

Псарь, к которому обратился князь-епископ, в это время брал собак на поводок; он позвал одного из своих товарищей, передал ему поводки, а сам стал всматриваться в помет промчавшегося зверя.

"Ей-Богу, монсеньер, это тот самый олень", – подтвердил он.

"Вы уверены?"

"Безусловно, уверен; я обратил внимание вашего преосвященства, что у нашего оленя зацеп копыта стерт, а вот что я обнаружил сейчас: взгляните-ка поскорее!"

Прелат направил своего коня к указанному месту и склонился над ним, чтобы осмотреть следы зверя.

Да, это был тот самый олень.

Вдруг епископ поднял голову и прислушался.

"Однако, Шампань, – сказал он, – за оленем идет охота".

И правда, ветерок доносил до отряда охотников далекий лай собак.

"Это попусту лают какие-то из наших гончих", – произнес кто-то из неопытных охотников.

"Вовсе не так, вовсе не так, – возразил епископ. – Черт возьми, это лай собак, которые гонят оленя, не иначе".

Псари прислушались, переглянулись и обменялись каким-то знаком.

"Ну, так что это такое?" – поинтересовался прелат.

"Это и правда собаки, но не лающие попусту, а бегущие по следу".

"В таком случае, чьи же они?" – спросил князь-епископ, бледнея от гнева.

Все примолкли.

"Черт побери! – продолжал епископ, видя, что никто ему не отвечает. – Хотел бы я знать, кто это позволяет себе охотиться на моих землях! Впрочем, мы наверняка это увидим, – заметил он, – ибо там, где пробежал олень, пробегут и собаки".

Затем, уловив какое-то движение среди своих лесников и заметив, как один из них, а именно друг моего деда, намеревается вернуться в лес, князь-епископ, нахмурив брови, приказал:

"Никому не двигаться!"

Никто не шелохнулся.

Все ждали.

Наверное, вы уже догадались, господа, – прервал свой рассказ хозяин гостиницы, – что собаки, гнавшие семилетнего оленя, след которого потеряла свора князя-епис-копа, принадлежали моему деду?

– На это нам ума хватило, – ответил Этцель. – Продолжайте, дружище!

И рассказчик продолжил свое повествование.

III

Продолжил он так:

– Скажу несколько слов о собаках моего деда, сыгравших, как вы увидите, весьма важную роль в истории, которую я имею честь вам рассказывать.

То были отличные собаки, великолепные животные, каждое из которых ценилось на вес золота: окраска спины – черная как смоль, а грудь и живот – огненно-рыжего цвета, шерсть сухая и жесткая, как у волка; лапы длинные, тонкие и поджарые; то были собаки, которые могли гнать любое животное, будь то заяц, косуля или олень, восемь, а то и десять часов без передышки; то были собаки, которые в хорошую погоду никогда не допускали промаха и, если след зверя был свежим, не давали добыче уйти.

Короче говоря, лучших собак я не мог бы вам и пожелать, господа, если только кому-нибудь еще доведется встретить подобных.

Вскоре собаки деда появились и, нисколько не смущаясь присутствия епископа, его компании и его своры, выскочили из зарослей на дорогу, обнюхали то место, где олень оставил отпечатки своих копыт, и углубились в заросли по другую ее сторону, лая все громче и громче.

"Чьи это твари?" – воскликнул епископ.

Лесники молчали, словно не зная ни собак, ни их хозяина.

К несчастью, там был Тома Пише.

Он подумал, что пришел час утолить его ненависть к моему деду, оказав при этом услугу монсеньеру.

"Жерома Палана, аптекаря из Те, монсеньер", – сообщил он.

"Собак пристрелить, а их хозяина схватить и связать", – распорядился князь-епископ.

Приказ был точен; понять его можно было только однозначно.

"Хорошо, – обратился Пише к товарищам, – вы займитесь хозяином, а я – его собаками".

Хотя арестовать Жерома Палана было для славных лесников делом крайне неприятным, они предпочитали выполнять задание, которое поручил им Тома Пише, но только не то, которое он оставил для себя самого.

Ведь все они прекрасно знали, что по отношению к тем, кто будет стрелять в его собак, мой дед затаит ненависть совсем иного рода, нежели к тем, кто задержит его или даже будет стрелять в него самого.

Так что они повернули и углубились в заросли справа, в то время как Тома Пише, пробираясь сквозь заросли слева, со всех ног бросился по направлению, в котором проследовали собаки его врага.

Оказавшись вне поля зрения князя-епископа, лесники минуту советовались между собой.

Их было пятеро.

Трое из них были холостяками.

Двое были женаты.

Трое холостяков считали, что нужно предупредить моего деда об опасности, а не арестовывать его. Будучи предупрежденным, он тут же скрылся бы, а они сказали бы прелату, что не видели его и что, наверное, собаки сорвались с поводка и теперь охотятся без хозяина.

Но двое женатых отрицательно покачали головами.

"Ну, в чем дело?" – спросили холостяки.

"А вот в том, что князь-епископ узнает об этом, и мы потеряем работу, если только с нами не случится кое-что похуже".

"Уж лучше подвергнуться риску потерять место и даже отправиться в тюрьму, – ответили холостяки, – чем выдать такого славного приятеля, как Жером Палан".

"У нас ведь есть жены и дети", – возразили женатые.

На это ответить было нечего. Прежде всего надо заботиться о жене и детях, а не о чужих людях.

Так что, несмотря на добрую волю трех холостяков, довод женатых мужчин перевесил.

Решение было принято, а отыскать моего деда не представляло никакого труда, поскольку он имел обыкновение следовать за своими собаками, считая, что таким образом ему представляется больше возможностей сделать выстрел, чем если бы он держался впереди своры.

Лесники не сделали и трех сотен шагов, как столкнулись с ним нос к носу и были вынуждены, к великому сожалению и женатых, и холостых, схватить его, обезоружить, связать и повести в сторону Льежа.

Тем временем Тома Пише бежал, словно сам дьявол нашептывал ему на ухо свои недобрые советы.

В отличие от Жерома Палана, он решил опередить свору. Ориентируясь на собачий лай, он засел на склоне небольшого холма, увенчанного ветряной мельницей.

Здесь проходила хорошо известная ему звериная тропа. К тому же он увидел на земле совсем свежий след оленя; не приходилось сомневаться, что и собаки моего деда побегут этим же путем.

Тома Пише спрятался за изгородью.

Собачий лай приближался, и Тома понял, что настало время действовать. Мало-помалу они начали нападать на оленя и, хотя это был крепкий и сильный семилеток, уже через час, вполне вероятно, смогли бы свалить его.

Голоса собак слышались все ближе и ближе. Никогда еще ни на какой охоте сердце Тома Пише не билось с такой силой, как в эту минуту.

И вот появились собаки.

Тома прицелился в вожака и выстрелил.

С первого выстрела он уложил Фламбо.

Со второго – Раметту.

Фламбо был лучшим псом моего деда, а Раметта была гончей сукой.

Двух других собак звали Рамоно и Спирон.

Тома злобно прикончил суку в первую очередь, чтобы дед навсегда лишился возможности иметь щенков той же породы.

Совершив этот славный подвиг, Тома оставил Фламбо и Раметту лежать на земле и, пока Рамоно и Спирон гнали оленя дальше, отправился домой.

Другие лесники, как я уже говорил, задержали деда и препроводили его в Льеж, где находилась тюрьма, принадлежавшая князю-епископу; по дороге они разговаривали между собой не как стражники с заключенным, а как добрые друзья, возвращающиеся в город после лесной прогулки.

Более того, дед, казалось, совершенно забыл о своем собственном положении, и по дороге его мысли были заняты только его собаками и оленем, которого они гнали.

"Ей-Богу, это отличный зверь, – говорил он леснику Жонасу Дезе, шагавшему рядом с ним слева, – зверь благородный и красивый, говорю я вам, такой не мог не искусить охотника!"

"Да, но лучше бы вам было поддаться искушению в какой-нибудь другой день, но только не сегодня, господин Палан! – отозвался Жонас. – Какого дьявола вы полезли прямо волку в пасть?! Вы что, не слышали наших собак?"

"Да ваши несчастные собачонки гнали оленя так скверно, что я принял их за пастушьих собак, сгоняющих стадо, – заявил дед. – Послушайте, послушайте! В добрый час! Вот это охота так охота!"

И он с удовольствием вслушался в лай своих собак, превосходно преследующих оленя.

"Скажите откровенно, как это произошло?" – спросил шедший по правую руку от него лесник по имени Люк Те-велен.

"Вы хотите это знать?" – отозвался дед.

"Да, – подтвердили лесники, – это доставило бы нам удовольствие".

"Ну что ж, дело было так. Мои собаки гнали зайца, а я ждал его, притаившись во рву. Вдруг я увидел вашего оленя: в сотне шагов от меня он вошел в заросли. Десять минут спустя он вышел оттуда, гоня перед собой сильными ударами своих рогов несчастного годовалого олененка, пытаясь подставить его вместо себя моим гончим. Как сами видите, ваш олень оказался старым хитрецом. Пока собаки гнались за олененком, хитрый олень направился к своей лежке. Ей-Богу, мне показалось, что будет забавным лишить этого шутника возможности насладиться результатом его затеи. Я отозвал собак и пустил их по следу старого хитреца. А уж они-то не пошли по ложному следу, не в пример вашим собакам. Верно, Фламбо возглавлял погоню. А знаешь ли ты, Тевелен, что мои собаки гонят оленя уже три часа подряд? Ну-ка, ты слышишь их, ты слышишь их лай? Вот это глотки!"

"Ей-Богу, – сказал Жонас, – всем известно, что у вас самые лучшие гончие в округе; ну и что из того? Ваша затея погубит их, господин Палан. Скверное дело! Скверное дело!"

Но дед не слушал Жонаса Дезе: он вслушивался в лай своих собак.

"О, уж они-то не выпустят оленя, когда загонят его. Ты слышишь их, Жонас? А ты Люк, слышишь их? Они уже где-то у Руайомона. Браво, Фламбо! Браво, Раметта! Браво, Рамоно! Браво, Спирон! Ату, ату!"

И дед, забыв, что он арестован, потирал руки от радости и во всю силу своих легких насвистывал победный охотничий клич.

В эту минуту раздались два ружейных выстрела.

"А-а, – протянул он, – похоже, вашим охотникам не хватает терпения дождаться травли и они невпопад палят по оленю".

Затем, слыша, что собаки продолжают лаять, он добавил:

"Вот оно как! Что же это за растяпа только что стрелял и упустил подобного зверя?! Я советую ему сначала научиться стрелять по слону".

Лесники обменялись встревоженными взглядами, не понимая, откуда прозвучали эти два ружейных выстрела.

Неожиданно радость на лице деда сменилась озабоченностью.

"Люк, Жонас! – воскликнул он, обращаясь к своим конвоирам. – Скольких собак вы слышите?"

"Что-то не разобрать", – ответили они в один голос.

"Подождите-ка, подождите, – остановил их дед, – теперь я слышу только двух – Рамоно и Спирона. А где же Фламбо? А где Раметта? О-о!"

"Да вы просто путаете их голоса один с другим, метр Жером", – попытались успокоить его лесники.

"Это я-то?! Да вы что! Я знаю голос каждой моей собаки так, как любовник знает голоса своих возлюбленных. Черт побери, повторяю: оленя гонят только Рамоно и Спирон. Уж не случилось ли что-то с двумя другими?!"

"Пойдем же, метр Жером, – поторопил его Жонас, – что там может случиться с вашими собаками? Вы просто большой ребенок, если говорите подобное. Фламбо и Раметта прекратили гон или же вместо оленя помчались за каким-нибудь зайцем, прыгнувшим у них перед глазами".

В ответ лесник услышал:

"Мои собаки прекращают гон только тогда, когда я их зову, слышишь, Жонас? И на охоте они не погонятся вместо оленя за зайцем, даже если заяц прыгнет не то что у них перед глазами, а прямо им в глаза. Наверняка с ними что-то случилось – и с Раметтой, и с Фламбо!"

И тут мой бедный дед, еще за минуту до этого такой радостный, казалось, был готов заплакать.

Через каждые десять шагов он останавливался и прислушивался.

Затем все в том же отчаянии он воскликнул:

"Что бы вы там ни говорили, теперь остались только Спирон и Рамоно! А что же сталось с двумя другими собаками? Что с ними сталось, спрашиваю я вас?"

Лесники, друзья деда, успокаивали его как только могли и пытались убедить, что две другие собаки, оставшись без поддержки хозяина, вернулись домой. Но он даже не стал утруждать себя ответом.

Он только горестно качал головой и, не сдерживая тяжелых вздохов, повторял:

"Говорю вам, с ними стряслась беда, это я вам точно говорю".

Так и продолжалось на протяжении всего пути от Франшимона до Льежа, где лесники монсеньера епископа передали арестованного в руки стражников.

Бедного деда бросили в камеру площадью в восемь квадратных футов, расположенную в той части епископского дворца, которая служила тюрьмой.

С громким лязгом дверь закрылась за ним на засов; но ужас, исходивший от этой норы, вовсе не коснулся бы сердца узника, будь он спокоен насчет участи Фламбо и Раметты.

IV

На следующий день, все еще измученный мыслями о двух своих любимых собаках, Жером Палан вскоре по31 чувствовал всю тяжесть свалившейся на него беды, и, поскольку у него не было религиозной веры, дарующей покорность судьбе, он сразу же пал духом под бременем несчастья.

Приученный к деятельной жизни, привыкший к свежему горному воздуху, к ежедневным физическим усилиям, к радостному существованию среди людей, он не мог выносить тюремного одиночества.

Тщетно вставал он на свою табуретку, тщетно повисал на тюремной решетке, чтобы вдохнуть хотя бы глоток воздуха, который ветер приносил ему с Арденн; тщетно старался он разглядеть на туманном горизонте, далеко за Маасом, огибавшим город огромной серебристой лентой, дорогие его сердцу леса Тё; тщетно уносился он туда в своем воображении; тщетно пытался он вновь обрести в своей памяти их свежие запахи, лучи света, пронизывающие густую листву, смутный шум ветвей, колеблемых ветерком и шепчущих в ночи, – мрачная реальность сразу же дохнула на его золотые грезы и развеяла их, как ветер развеивает осенние листья, и дед, внезапно очнувшись и видя себя в холодной голой камере, среди влажных серых стен, предался отчаянию и начал жаловаться на судьбу.

И предавался отчаянию он так сильно, жаловался на свою участь так горько, что тяжело заболел.

Вскоре некий врач получил разрешение посетить его в тюрьме.

Движимый духом корпоративности, этот врач, естественно, отнесся к аптекарю участливо.

Он преувеличил серьезность заболевания и настоял, чтобы заключенному предоставили камеру не такую унылую, как та, в которую он был помещен, и пищу более обильную, чем та, которую ему давали до тех пор; и, поскольку дед очень скучал, врач дал обещание доставить ему тайком книги.

Одновременно он предпринял определенные меры к тому, чтобы за солидную сумму возмещения князь-епископ простил деду его прегрешения и, получив таковую, отпустил его на свободу.

Поскольку благодаря ходатайствам моей бабушки бургомистр и старшины города Тё обратились к монсеньеру с такой же просьбой, через месяц заключения дед узнал от своего друга-врача, что за сумму в две тысячи флоринов он будет незамедлительно освобожден.

Моей бабушке тут же было отправлено письмо с этой радостной вестью и просьбой принести означенную сумму, почти равную всем семейным сбережениям.

В постскриптуме письма говорилось: чем раньше придет с деньгами моя бабушка, тем раньше ее муж выйдет на свободу.

Бабушка передала через нарочного ответ, что завтра, в два часа пополудни, она будет в епископском дворце.

Эта добрая весть настолько обрадовала деда, что он всю ночь не мог сомкнуть глаза.

Значит, вскоре он снова увидит родной дом, свое большое кресло у очага, свое ружье, висящее над камином, отличное ружье, крайне редко дающее промах; услышит, как радостным лаем приветствуют его появление собаки, которых он в эти минуты надеялся увидеть всех четырех, присоединяясь к мнению Люка и Жонаса, что две гончие просто сбились со следа; утешая себя мыслью об их возможной ошибке, он говорил себе так же, как говорил председатель тулузского суда Людовику XV: "Не бывает такого хорошего коня, который ни разу бы не споткнулся"; наконец, он мечтал также (и это стало бы отнюдь не самой малой его радостью) расцеловать жену и детей.

Но, какими бы лучезарными ни были эти его грезы, они ничуть не ускоряли ход времени, тянувшегося для него мучительно медленно; нет ничего удивительного в том, что ему в голову пришла роковая мысль: чтобы скоротать время, он вытащил из своего тайничка одну из книг, принесенных врачом, зажег маленькую лампу и стал читать.

К несчастью, какой бы интересной ни была эта книга, дед над ней уснул, и притом столь глубоко, что надзиратель, увидев свет в камере, смог неслышно войти, причем так тихо, что заключенный этого не заметил, и забрать книгу из его рук.

Надзиратель совсем не умел читать, и это только усугубило несчастье.

Он отнес книгу казначею монсеньера епископа, ведавшему всеми хозяйственными делами во дворце.

Казначей счел происшествие достаточно серьезным.

Он передал том монсеньеру епископу, а тот, взглянув лишь на заглавие, тут же бросил книгу в огонь и немедленно решил, что аптекарь из Тё должен заплатить двойной выкуп, а именно: один выкуп за нарушение правил охоты, а второй – за чтение антихристианских сочинений.

Это означало, что теперь надо было пожертвовать не только скромными семейными сбережениями деда, но и его ремеслом, поскольку, для того чтобы набрать сумму в четыре тысячи флоринов, требовалось продать аптеку.

А на это нужно было время.

И все это время дед по-прежнему оставался в тюрьме.

Наконец, моей бабушке удалось продать аптеку, и, взяв с собой деньги, она пошла освобождать бедного узника, который, хотя и знал, на каких условиях ему собирались вернуть свободу, с нетерпением ждал ее затянувшегося прихода, несмотря на то, что вместе со свободой к нему приходило полное разорение.

Стремление деда как можно скорее вырваться из тюрьмы объяснялось еще и тем, что, после того как он был уличен в чтении безбожной книги, его водворили в прежнюю камеру.

И вот в один прекрасный день заскрипели засовы мрачной тюрьмы, открылась массивная дверь – и моя бабушка упала в объятия супруга.

"Наконец, наконец-то ты свободен, бедный мой Жером! – воскликнула она, покрывая поцелуями исхудавшее лицо мужа. – Ты свободен! Правда, мы разорены окончательно".

"Ну что ж! – ответил исполненный радости дед. – Хоть мы и разорены, я на свободе: будь спокойна, женушка, я стану трудиться и заработаю ту сумму, которую мы истратили на мое освобождение. Однако, женушка, давай-ка поторопимся уйти отсюда, а то я здесь задыхаюсь".

Оговоренная сумма была отсчитана и вручена казначею монсеньера.

Во время этой церемонии Жером Палан не мог удержаться и не глядеть на него косо.

Затем, весь дрожа от сдерживаемой ярости, он выслушал короткий выговор, которым аббат сопроводил получение выкупа, и, схватив расписку и взяв под руку жену, поторопился выйти из тюрьмы и покинуть город.

По дороге моя бабушка, не упрекнув мужа ни единым словом, много говорила о нужде, ожидающей их детей.

Нетрудно понять, что ей хотелось бы, чтобы муж вернулся домой, глубже осознав всю серьезность их положения, и отказался бы в дальнейшем отдавать такому дорогостоящему развлечению, как охота, столь значительную часть своей жизни.

Но дед, по мере того как он все ближе подходил к Тё, все меньше вникал в слова жены и, весь поглощенный какой-то неотступной мыслью, казалось, почти не слушал супругу.

Вдыхая воздух городских улиц, вскоре сменившийся воздухом полей, он стал снова чувствовать тревогу, оставленную им на пороге тюрьмы.

Иными словами, его снова охватывала дрожь при мысли, не случилось ли что-то недоброе с двумя его собаками, чей лай он перестал слышать в тот день, когда лесники арестовали его и повели в льежскую тюрьму.

И все же, несмотря на всю свою обеспокоенность, он не стал расспрашивать жену о собаках.

Однако, войдя в дом, он даже не взглянул на свою опустевшую аптеку и на свою заброшенную лабораторию, а ведь они, переходившие от отца к сыну в течение более сотни лет, теперь должны были через несколько дней перейти в руки чужого человека.

Он обнял двух своих детишек, ждавших его на пороге.

Они бросились ему на шею, но он тут же оторвал их от себя и побежал прямо на псарню.

Несколько секунд спустя он вернулся оттуда с угрюмым взглядом, с искаженными чертами лица, бледный как смерть.

"Мои собаки! – кричал он. – Где мои собаки?!"

"Какие собаки?" – спросила, вся дрожа, моя бабушка.

"Фламбо и Раметта, черт побери!"

"Да неужели ты не знаешь?.." – отважилась произнести бабушка.

"Отвечай мне, где они? Может, ты продала их, чтобы туже набить мошну этого проклятого епископа? Или они сдохли? Отвечай же!"

Мой отец, избалованный ребенок, ответил вместо матери, которая из-за гнева мужа лишилась дара речи и пребывала в ужасе и отчаянии.

"Папа, они мертвы".

"Мертвы?! Как же это?"

"Их убили".

Мой отец очень любил Фламбо, с которым он всегда играл, и потому о смерти своего доброго друга сообщил моему деду, плача горькими слезами.

"Ах, они мертвы! Ах, их убили!" – только и произнес дед, усадив ребенка на колени и целуя его в лоб.

"Да, папа", – подтвердил мальчик, заливаясь слезами.

"Но как же они погибли, мой дружок? Кто их убил?"

Ребенок молчал.

"Скажи, кто?" – вскричал дед, начиная впадать в ярость, хотя до тех пор он с большим трудом сохранял видимость хладнокровия.

"Боже мой, бедный мой муж, – решилась вступить в разговор моя бабушка, – я думала, ты знаешь, что монсеньер приказал убить твоих собак".