Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 43 страниц)

"Хотел бы я, чтобы и мой отец дал мне такие же уроки", – подумал Карл.

Он нежно поцеловал детей; кроме этого, ему нечем было их одарить, ведь все его золото было потеряно во время исполненного опасностей странствования с вероломным гномом.

Он спросил, как ему добраться домой, и крестьянский мальчик, по возрасту чуть старше его спасателей, предложил провести его через высокие горы и дальше до самого дома, находившегося, по словам мальчика, очень далеко отсюда, что весьма удивило фермера.

В изорванной одежде и с израненными ногами, Карл отправился в путь вместе со своим юным и ловким провожатым, с величайшим почтением поддерживавшим своего подопечного во время трудных переходов и на каменистых горных тропах; взрослый мужчина чувствовал себя пристыженным и краснел, наблюдая, как этот обыкновенный ребенок, не заботясь о самом себе, удаляется на такое огромное расстояние от своей деревни, чтобы услужить бедному, исстрадавшемуся чужестранцу, и при этом напевает ему свои горские песенки, чтобы дорога казалась Карлу короче и чтобы он забыл о своей усталости и боли; мало того: когда они добрались до какого-то более или менее спокойного места, маленький крестьянин сел в тени рядом с Карлом, извлек из своей котомки ее содержимое и охотно разделил провизию между собой и своим спутником.

Под конец пути дорога стала такой легкой и такой прямой, что услужливый провожатый Карла настроился расстаться с ним и вернуться домой; однако, прежде чем это сделать, он пожелал непременно оставить содержимое своей котомки Карлу, опасаясь, что тот будет страдать от голода. Карл никак не хотел с этим согласиться, опасаясь того, что могло произойти со слабым ребенком, оставшимся без еды. Настояв на своем отказе, Карл поцеловал мальчика, высказал ему тысячу благодарностей и стал спускаться с горы. Итак, Карл научился думать о других.

День за днем он шел через долины, заглушая голод ягодами диких кустарников и утоляя жажду живой водой ручьев; наконец он добрался до какой-то деревни, состоявшей из разрозненных хижин. Усталость и недостаток пищи истощили его тело, некогда такое крепкое; он еле плелся, пошатываясь, в надежде обнаружить кого-нибудь, кто придет к нему на помощь; однако он не увидел никого, кроме хорошенькой светловолосой девочки, которая сидела на пороге своего жилища и ела хлеб, обмакивая его в молоко. Карл попытался приблизиться к ней, но, не в состоянии сделать больше и шага, упал, растянувшись во весь свой рост; девочка живо вскочила, увидев, как он рухнул почти у ее ног, и услышав, как стонет истощенный и несчастный чужестранец; она приподняла ему голову, и по мертвенной бледности его лица и по худобе его тела сразу догадалась о причинах его страданий; не медля, она поднесла кружку молока к его губам и держала ее так до тех пор, пока незнакомец не осушил ее с присущей голодному жадностью. Это дитя, ни минуты не думая ни о чем другом, кроме страданий Карла, умирающего от истощения, по доброй воле и с радостью пожертвовала ему собственный завтрак. – Помни же об этом, Карл! – Он и в самом деле помнил об этом, когда, собравшись с силами, продолжил путь, храня в сердце только что полученный им урок.

Ему предстояло пройти еще весьма длинный и весьма утомительный отрезок дороги к дому… Его дом! Ах, сердце у Карла упало, когда он вспомнил, что этот дом ему уже не принадлежал; теперь это был дом его сестры и его друга, с которыми он обращался так холодно и эгоистично вплоть до минуты расставания с ними, когда его голова была одурманена обещанными коварным гномом горами золота; когда он воображал, что вскоре будет обладать несметными богатствами; когда, наконец, он старался своим поведением держать сестру и друга на достаточно большом расстоянии от себя, чтобы не могла зайти речь о дележе с ними чего-либо, даже если бы они впали в нищету. С тех пор как новые чувства, порожденные пролившейся на него со всех сторон людской добротой без всякого расчета на вознаграждение, овладели его сердцем, он стал сознавать, что не имеет никакого права взывать к милосердию сестры и ее мужа, ибо недостоин их дружбы; и Карл только вздыхал, размышляя о том, каким он был прежде.

Ночь застигла его в невозделанной мрачной пустоши, и, словно усугубляя его беды, крупными хлопьями повалил снег, застилая ему глаза. Он запахнул поплотнее свой изорванный плащ и стал бороться с порывами ледяного ветра, бушевавшего вокруг него с какой-то мстительной силой. Кончилось тем, что обледеневший снег покрыл толстым слоем его закоченевшие ноги, и он продвигался все медленнее и медленнее, а идти ему становилось все тяжелее и тяжелее. Метель усилила свое неистовство, и Карла стало пошатывать; на мгновение он застыл, словно сраженный бешеным ветром, потом опустился на землю и вскоре был наполовину занесен снегом.

Сквозь шум метели пробилось звяканье колокольчика; оно возвещало приближение крытой повозки, стук колес которой заглушался густым снегом настолько, что можно было бы усомниться, действительно ли это повозка, если бы не видный издалека яркий свет ее фонаря. Через несколько минут она подъехала к месту, где лежал Карл; лошадь вздыбилась при виде контуров человека, простертого на земле; возница сошел с облучка, поднял замерзшего незнакомца и, приложив немалые усилия, уложил его, целого и невредимого, в повозку, а затем на самой большой скорости довез до ближайшего хутора, светившиеся окна которого он увидел издали. Там несчастного вернули общими стараниями к жизни, и первое, что предстало перед его глазами, было лицо его добрейшего зятя Вильгельма, который не смог узнать в умирающем страннике, оборванном бродяге, своего шурина Карла, такого богатого и себялюбивого; тот в нескольких словах рассказал, как он вместе с гномом странствовал больше года, что и ему самому казалось непостижимым; однако Вильгельм подтвердил, что это – самая что ни на есть правда, и тут же заверил Карла, что готов принять его в своем доме и предоставить ему, предав полному забвению прошлые его прегрешения, все то, что всегда готова дать искренняя привязанность. Эти заверения явились целительным бальзамом для телесных и душевных ран раскаявшегося Карла. Затем Вильгельм ушел, предоставив ему возможность отдохнуть на мягкой и удобной деревенской постели.

На следующее утро, не скрывая чувства стыда, Карл зашагал к хорошо знакомому порогу своего прежнего жилища; но, как только его нога коснулась первой ступеньки лестницы, его сестра бросилась в объятия брата и расцеловала его; Карл спрятал свое лицо на груди этой великодушной женщины и разрыдался.

Гном, который не переставал следовать за Карлом в надежде, что тот снова окажется в его власти, так и замер при виде этого трогательного зрелища; он с презрительным выражением лица смотрел на брата и сестру, но при этом постепенно становился все менее и менее зримым для глаза, а потом полностью исчез из виду.

Дух себялюбия покинул Карла навсегда, и он многими искренними поступками воздал благодарность Господу за жестокое испытание, которое послужило причиной происшедшей в нем перемены и показало ему, что милосердно заботясь об интересах и благополучии других людей, он действует и во благо себе самому и самым действенным образом способствует собственному счастью. Так что он и в самом деле открыл для себя сокровище, которое в тысячу раз дороже всего золота на земле.

НИКОЛА-ФИЛОСОФ

Прослужив у своего хозяина семь лет, Никола заявил ему:

– Хозяин, я свое отработал и теперь хотел бы вернуться к моей матушке, так что расплатитесь со мной.

– Ты служил мне толково и честно, – ответил работнику хозяин, – и вознаграждение тебе будет соответствовать твоей службе.

И он дал ему слиток золота, весивший, вполне возможно, пять или шесть фунтов. Никола вынул из кармана платок, завернул в него слиток и, положив узелок на плечо, отправился в путь к родному дому.

Он шагал себе и шагал по дороге, пока не встретил всадника, в радостном и бодром настроении возвращавшегося домой на отличной лошади.

– Эх, – громко произнес Никола, – хорошо иметь лошадь! Сидишь себе в седле, будто в кресле, и двигаешься вперед, даже не замечая этого и не изнашивая башмаков.

Услышав эти слова, всадник крикнул ему:

– Эй, Никола, почему же ты идешь пешком?

– Ах, лучше и не говорите мне об этом, – откликнулся Никола, – такое тем более меня огорчает, что на плече у меня слиток золота, причем настолько тяжелый, что уж и не знаю, почему я не брошу его в какую-нибудь канаву.

– Так, может быть, ты хочешь поменяться со мной? – спросил всадник.

– Как поменяться? – заинтересовался Никола.

– Я тебе отдаю мою лошадь, а ты мне отдаешь слиток золота.

– Да ради Бога, – согласился Никола, – но предупреждаю: слиток этот дьявольски тяжелый.

– Что ж, это нисколько не помешает тому, чтобы наша сделка состоялась, – промолвил всадник.

Он спешился, взял золотой слиток, помог Никола взобраться на лошадь и вручил ему поводья.

– Когда тебе захочется ехать помедленнее, – пояснил он, – ты потянешь поводья на себя и произнесешь: "Н-но!" Когда же тебе захочется ехать побыстрее, ты ослабишь поводья и скажешь: "Оп!"

И всадник, ставший пешеходом, ушел со своим золотым слитком, а Никола, ставший всадником, продолжил свой путь верхом на лошади.

Никола не помнил себя от радости, чувствуя, как прочно сидится ему в седле; будучи довольно неопытным наездником, он двигался сначала шагом, потом перешел на рысь, а затем осмелел и подумал, что было бы неплохо хоть несколько минут проехаться галопом.

Так что он ослабил поводья и прищелкнул языком, крича: "Оп! Оп!"

Лошадь взбрыкнула, и Никола отлетел от нее на десяток шагов.

Избавившись от ездока, лошадь помчалась во всю прыть, и Бог знает, где бы она остановилась, если бы ей не преградил путь крестьянин, который вел свою корову.

Никола, весь в ушибах, поднялся и побежал за лошадью, но крестьянин уже держал ее за поводья; опечаленный своей неудачей, Никола сказал этому доброму человеку:

– Спасибо, приятель!.. Глупое дело ехать на лошади, тем более на такой кляче, как эта, которая брыкается и при этом сбрасывает хозяина, да так, что тот может сломать себе шею. Что касается меня, то одно я знаю твердо – никогда больше я не сяду на лошадь. Ах, – со вздохом продолжал Никола, – я предпочел бы иметь корову; идешь за ней сзади в свое удовольствие, и она вдобавок дает тебе молоко, не говоря уж о масле и сыре. Даю честное слово, я многое дал бы за то, чтобы иметь корову вроде твоей.

– Ну и слава Богу! – отозвался крестьянин. – Если она тебе нравится, бери ее. Я согласен обменять ее на твою лошадь.

Никола, вне себя от радости, взял корову за веревку, крестьянин же сел верхом на лошадь и исчез из виду.

А Никола пустился в путь, гоня корову перед собой и радуясь только что совершенной им чудесной сделке.

Он зашел в первую попавшуюся харчевню и на радостях съел все, что дал ему с собой его хозяин, а именно добрый ломоть хлеба и сыр; затем, имея в кармане два лиара, он заказал себе полкружки пива; покончив с едой и питьем, он повел корову дальше к своей родной деревне.

К полудню жара стала просто удушающей, и как раз в это время Никола очутился посреди пустоши, простиравшейся на целые два льё.

Зной был таким нестерпимым, что у бедного Никола дюйма на три вывалился язык.

"От жары есть спасение, – сказал себе Никола. – Сейчас я подою мою коровку и попотчую себя молоком".

Он привязал корову к засохшему дереву и, не имея ведра, вместо него положил на землю свой кожаный картуз;

однако, несмотря на все его старания, ему не удалось выдоить из вымени животного ни капли молока.

Конечно, молоко у коровы было, да вот только Никола плохо принялся за дело, так плохо, что животное взбрыкнуло – как говорится, по-коровьи – и одной из своих задних ног нанесла ему такой удар по голове, что он упал навзничь и какое-то время катался с боку на бок, безуспешно пытаясь встать на ноги.

На его счастье, рядом проходил колбасник, толкавший перед собой тележку, в которой лежала свинья.

– Эй! – окликнул его колбасник. – Что с тобой, приятель? Уж не пьян ли ты?

– Нет, – ответил Никола. – Напротив, я умираю от жажды.

– Ну, это еще не довод: никто не страдает от жажды так, как пьяница; впрочем, бедняга, выпей на всякий случай глоточек.

Колбасник помог Никола встать на ноги и протянул ему свою дорожную флягу.

Никола приблизил ее к губам и сделал большой глоток.

Затем, придя в себя, он спросил у колбасника:

– Не могли бы вы сказать мне, почему моя корова не дает молока?

Колбасник не стал говорить Никола, что тот просто не умеет доить коров.

– Твоя корова старая, – сказал он ему, – и от нее уже не будет никакого толка.

– Даже если пустить ее на мясо? – поинтересовался Никола.

– Да какой же дурак будет жевать старую говядину? Это все равно, что есть дохлятину!

– Ах! – вздохнул Никола. – Была бы у меня хорошенькая свинка вроде вашей! Она вся в дело идет: из ее мяса можно сделать солонину, из требухи – сосиски, из крови – кровяную колбасу.

– Послушай, – сказал колбасник, – чтобы оказать тебе любезность… но только чтобы оказать тебе любезность… я дам тебе свою свинью, если ты пожелаешь отдать мне твою корову.

– Да вознаградит тебя Господь, добрый человек! – обрадовался Никола.

И, передав корову колбаснику, он снял с тележки свинью и взялся за ее поводок.

Затем он продолжил свой путь, размышляя о том, что все происходит в соответствии с его желаниями.

Но не успел он сделать и полсотни шагов, как его догнал какой-то парень. Под мышкой он нес жирного гуся.

Чтобы как-то скоротать время, Никола стал рассказывать ему о своем везении и о своих удачных обменах.

Со своей стороны тот поведал ему, что гуся он несет для пирушки по случаю крестин.

– Подержи-ка его на весу, – предложил парень своему попутчику. – Чувствуешь, какой он тяжелый! Недаром его два месяца откармливали каштанами. Тому, кто откусит от него кусок, придется вытирать жир со всего подбородка.

– Да, – согласился Никола, взвешивая гуся на руке, – вес у него есть, но моя свинья по весу равна двадцати таким гусям, как твой.

Парень огляделся с озабоченным видом и, покачав головой, обратился к Никола:

– Послушай, я знаком с тобой не больше десяти минут, но ты мне кажешься славным малым; хочу сообщить тебе кое-что, имеющее отношение к твоей свинье: с ней не все благополучно; дело вот в чем: в деревне, через которую я только что прошел, у сборщика податей украли свинью. Боюсь, что это та самая свинья, которую ты ведешь. О краже уже заявлено в жандармерию, и в погоню за вором послали людей. Как ты сам понимаешь, тебе придется плохо, если увидят, что ты тащишь за собой эту свинью. Наименьшая беда, какая может с тобой приключиться, – это сесть в тюрьму до тех пор, пока все не выяснится.

При этих словах Никола охватил страх.

– Господи Иисусе! – воскликнул он. – Дружище, помоги мне выпутаться из этой неприятности; ты все знаешь в этом краю, который я покинул пятнадцать лет тому назад, а значит, ты сумеешь лучше постоять за себя, чем я. Дай-ка мне твоего гуся, а сам возьми мою свинью.

– Черт возьми! – отозвался парень. – Я ввязываюсь в опасное дело. Да что поделаешь, не могу же я оставить товарища в беде.

И, вручив гуся Никола, он взял свинью за поводок и поспешил уйти с ней на окольную дорогу.

Никола продолжил свой путь, избавившись от своих страхов и с радостью неся под мышкой свое новое приобретение.

"Если хорошенько поразмыслить, – говорил он себе, – то получается, что я не только избавился от своих страхов, но еще и совершил отличную сделку. Прежде всего, теперь у меня есть гусь; скоро он превратится в отличное жаркое и при зажаривании даст мне столько жира, что три месяца будет чем намазывать хлеб, не говоря уж о белых перьях, которыми я набью отличную подушку и уже завтра вечером усну на ней без всяких убаюкиваний. Уж кто-кто, а моя матушка будет довольна: она ведь так любит гусей!"

Только он подумал об этом, как оказался бок о бок с человеком, из руки которого свисал какой-то предмет, завернутый в платок.

Этот предмет то и дело дергался, раскачивая узелок, и потому было ясно, что в платке находится живое существо и что оно весьма сожалеет об утраченной свободе.

– Что это у вас там, приятель? – поинтересовался Никола.

– Где это – там? – переспросил путник.

– В вашем платке.

– A-а, пустяк, – со смехом ответил попутчик Никола.

Затем, оглядевшись вокруг, чтобы никто его не подслушал, он уточнил:

– Это куропатка, которуя я только что поймал в силок; правда, я успел как раз вовремя, чтобы взять ее живой. А вы что несете?

– Да вы сами видите, это гусь, и, надеюсь, отличный.

И с чувством гордости за своего гуся, Никола показал его браконьеру.

Тот с презрительным видом посмотрел на гуся, взял его и обнюхал.

– Гм! – произнес он. – И когда вы собираетесь его съесть?

– Завтра вечером, когда встречусь с моей матушкой.

– Вот будет удовольствие! – рассмеялся браконьер.

– Я и в самом деле надеюсь получить удовольствие. Но почему вы смеетесь?

– Да потому что ваш гусь годится только сегодня на ужин, да и то при условии, что вам по вкусу гуси с душком.

– Черт побери, вы так думаете? – забеспокоился Никола.

– Дружище, то, что я сейчас вам скажу, поможет вам в жизни: когда покупают гуся, его покупают живым; забивают же его, когда хотят, а едят, когда надо; поверьте мне, если вы хотите извлечь из вашего гуся хоть какую-то пользу, попросите зажарить его в первой же попавшейся на вашем пути харчевне и съешьте его до последнего кусочка.

– Нет, – сказал Никола, – сделаем лучше, возьмите моего дохлого гуся и дайте мне вашу живую куропатку: я забью ее завтра утром и ее можно будет с удовольствием съесть завтра вечером.

– Кто-нибудь другой отказал бы тебе; но я добрый человек; хотя моя куропатка живая, а твой гусь дохлый, я отдаю ее тебе за гуся, не требуя никакой придачи.

Никола взял куропатку, завернул ее в свой платок, завязал четыре его уголка и, спеша попасть домой как можно раньше, расстался с попутчиком, предоставив ему возможность зажарить в харчевне гуся, а сам продолжил свой путь через деревню.

На окраине деревни он увидел точильщика.

Затачивая ножи и ножницы, тот напевал первый куплет песенки, которую знал и Никола.

Никола остановился и стал петь второй куплет.

Точильщик пропел третий.

– Что ж! – сказал Никола. – Раз вы веселы, значит, вы довольны.

– Ей-Богу, так оно и есть! – откликнулся точильщик. – Дела идут хорошо, и всякий раз, когда я запускаю круг, мне перепадает серебряная монетка. Но что это дергается в вашем платке?

– Это живая куропатка.

– Ах, вот как!.. И где вы ее поймали?

– Я ее не поймал, я ее выменял за гуся.

– А гуся?

– Гуся я получил, отдав за него свинью.

– А свинью?

– За свинью я отдал корову.

– А корову?

– Я выменял корову за лошадь.

– А лошадь?

– За лошадь я отдал слиток золота.

– А откуда слиток золота?

– Это плата за мои семь лет работы.

– Черт побери, вы всегда умели выпутаться из затруднения!

– Да, до сих пор дела мои шли очень неплохо; однако, когда я вернусь к матери, мне понадобится ремесло вроде вашего.

– И правда, ремесло у меня отличное.

– А трудное оно?

– Да вы сами видите: нужно только вращать точильный круг и прижимать к нему ножи или ножницы, которые хочешь заточить.

– Да, но для этого нужен камень.

– Да вот, пожалуйста, – сказал точильщик, подтолкнув ногой старый точильный круг, – этот камень принес денег больше, чем весит сам, а весит он немало!

– Наверное, дорого стоит такой камень, как этот?

– Да, немало! – подтвердил точильщик. – Но я человек добрый: дайте мне вашу куропатку, а я дам вам мой точильный круг. Это вас устроит?

– Еще бы! Что за вопрос?! – воскликнул Никола. – Ведь всякий раз, когда я запущу круг, я получу денежки; так о чем мне теперь беспокоиться?

И он отдал точильщику свою куропатку, а сам взял старый точильный круг, лежавший среди всякого мусора.

Когда он уходил с камнем под мышкой, сердце его было полно радости, а глаза победно сияли.

"Похоже, я родился в рубашке! – говорил себе Никола. – Стоит мне чего-нибудь пожелать – и мое желание исполняется!"

Но как бы там ни было, он находился в пути с раннего утра и, прошагав с тяжелым точильным кругом одно или два льё, почувствовал страшную усталость; его мучил и голод, поскольку утром он съел весь свой дневной запас провизии – так сильно он обрадовался, обменяв, как мы помним, лошадь на корову! Под конец его охватила такая усталость, что он был вынужден остановиться; точильный круг тяготил его все больше и больше, словно камень тяжелел по мере того, как силы бедняги убывали.

Передвигаясь, словно черепаха, он добрался до родника, где бурлила настолько прозрачная вода, что в ней отражалось небо; то был источник, в котором нельзя было увидеть дна.

– Ну и ну! – воскликнул Никола. – Сказано же, что удача будет со мной до конца! В ту минуту, когда я уже умирал от жажды, рядом оказался родник!

И, положив свой точильный круг на краю источника, Никола лег на живот и минут пять утолял свою жажду.

Но, поднимаясь с колен, он поскользнулся; пытаясь ухватиться за точильный круг, чтобы удержаться, он его толкнул; камень упал в воду и исчез в глубине источника.

Какую-то минуту оставаясь на коленях, чтобы произнести благодарственную молитву, Никола сказал:

– Воистину, Господь Бог на деле выказал свою доброту, избавив меня от этого тяжелого и противного камня и не дав мне повода хоть в чем-нибудь упрекнуть самого себя.

И, освободившись от всякого бремени, с пустыми руками и пустыми карманами, но с радостным сердцем, он почти бегом продолжил свой путь к родному дому.

ТЩЕСЛАВНЫЙ МЯЧИК И РАССУДИТЕЛЬНЫЙ ВОЛЧОК

Все вы знаете, что такое мячик, мои дорогие маленькие друзья, ибо у меня нет сомнений, что вы уже научились бросать его об стенку и играть им в пятнашки.

Все вы знаете, что такое волчок, этот конус с круглой шляпкой, который вы заставляете сильными ударами ремешков бежать и кружиться перед вами.

Обсудив заранее два этих важных вопроса, я расскажу вам историю, случившуюся с мячиком и волчком.

Это было в те далекие времена, когда еще не умели делать мячики ни из эластика, ни из каучука, а изготовляли их из пробковой коры…

Что же касается волчка, то развитие науки не коснулось его: то, что были изобретены электричество, паровой двигатель и телеграф, ничего не изменило ни в его форме, ни в его материале.

Объясняется это очень просто: мячик путешествует, уходит, возвращается, поднимается ввысь, вновь и вновь падает и подскакивает, убегает вперед, видит окрестные края; тогда как волчок не отрывается от земли и довольствуется тем, что вращается вокруг самого себя с такой быстротой, что бывает совсем сбит с толку и совершенно не ведает о происходящем вокруг него и, тем более, над ним.

Наш мячик и наш волчок принадлежали одному и тому же ребенку, милому маленькому мальчику лет десяти-двенадцати, и находились один подле другого в коробке, где было еще много других игрушек.

Однажды вечером, едва только мячик и волчок вернулись в свое жилище, волчок сказал мячику:

– Почему бы нам не пожениться, ведь после того как миновало время недавних новогодних подарков, мы и так уже живем бок о бок и обитаем в одном и том же доме?

Однако мячик, сшитый из зеленого сафьяна, который до того как стать мячиком, служил туфлей, был преисполнен гордости своим происхождением, поскольку эта туфля была уверена, будто она ведет свой род от той туфельки, что принесла удачу Золушке. И мячик, скажу я вам, не только ничего не ответил, но откатился так, чтобы даже не касаться волчка.

Волчок вздохнул и смолк.

На следующий день, когда для мальчика, которому принадлежали игрушки, настал час отдыха, он взял волчок, раскрасил его попеременно красными и желтыми полосками, а посредине этих полос воткнул красивый, ослепительно сияющий медный гвоздь.

Когда волчок кружился, этот роскошный убор производил потрясающее впечатление.

Так что на волчка посыпалось множество похвал, и это вселило в него некоторую надежду.

И вот, возвращаясь в коробку, волчок сказал мячику:

– Взгляните на меня, соседушка. Что вы скажете теперь? Не подтолкнет ли вас мой новый убор к решению сделать меня вашим супругом? Что касается внешности, то вы в желтом и зеленом, а я – в желтом и красном. Что же касается наших склонностей, то вы танцуете, а я вальсирую. По моему мнению, мы вполне подходим друг другу.

– Это ваше мнение, – услышал он в ответ, – но не мое. Прежде всего, вы не знаете, кто я. Я дочь туфли, принадлежавшей герцогине и к тому же происходившей от одной знаменитой туфельки. Помимо того, моя внутренность изготовлена из испанского пробкового дерева, тогда как вы не что иное, как простая деревяшка.

– Это правда, – ответил волчок, – что я сделан не из красного дерева, не из эбенового, не из палисандра, а из самшита, но самшит – это дерево совсем иной крепости, чем все эти деревянные безделицы. К тому же я выточен самим бургомистром: у него есть токарный станок и в минуты досуга он вытачивает всякого рода красивые игрушки вроде меня.

– Вы говорите правду? – спросил мячик.

– Пускай меня отхлещут ремнем, если я лгу, – ответил волчок.

– Ну что ж, в таком случае я полагаю, что могу довериться вам, – произнес мячик. – Обстоятельства мои таковы: мы не можем быть с вами помолвлены, поскольку я почти что невеста воробья, обитающего в стене, от которой я отскакиваю чуть ли не каждый день. Всякий раз, когда я взлетаю в воздух, он высовывает голову из своей щели и говорит мне:

"Итак, решено: вы перебираетесь ко мне. У меня пре-миленькая маленькая квартирка, вся набитая сеном и устланная перышками. Я предлагаю вам половину ее, не говоря уж о том, что, как только вы станете моей женой, у вас вырастут крылья и вы превратитесь в птицу".

И в этом есть выгоды, не правда ли?

– Так что вы ответили согласием? – спросил волчок.

– Если и не вслух, то про себя, – отвечал мячик, – во всяком случае, я считаю, что мы помолвлены. Но будьте спокойны: даже если я стану птицей, я вас не забуду.

– Хорошенькое утешение! – заметил волчок.

Но, принадлежа к роду самшитовых волчков, он имел собственную гордость и с этой минуты ни единым словом не обратился больше к мячику, который, погрузившись в раздумья о воробье, в свою очередь хранил молчание.

На следующий день мальчик взял мячик и волчок, чтобы, как обычно, поиграть с ними; но, поскольку ему взбрело в голову начать с мячика, он поставил волчок в уголок, сказав ему:

– Стой спокойно; твой черед сейчас настанет.

Волчок повиновался, однако повернулся таким образом, чтобы мячик, взлетая в воздух, опускаясь и снова подпрыгивая, мог видеть его желто-красную раскраску и его красивый сверкающий гвоздь.

Вскоре мячик взмыл в воздух с такой легкостью, что и на самом деле можно было подумать, будто у него начали расти крылья.

Тем не менее он всякий раз опускался, но, касаясь земли, подпрыгивал с такой силой, что ощущалось его решительное желание обитать в мире птиц.

Но вот как-то раз мячик взлетел так высоко, что мальчик напрасно ожидал его возвращения: мячик не опустился на землю.

Мальчик долго искал его. Наконец, раздосадованный тем, что ему не удалось найти мячик, он взял в руки волчок, сказав:

– Проклятый мячик! Куда, черт возьми, он мог запропаститься?

– Ах, я-то хорошо знаю, куда, – вздохнул волчок. – Вышел замуж за воробья, чтобы поселиться в его гнезде. Дай-то Бог мячику счастья! Но я сомневаюсь, что какой-нибудь мячик сгодится на то, чтобы стать женой воробья. Что касается меня, то я был не прав, даже на миг возмечтав о мячике, и если я встречу какую-нибудь красивую юлу, которая будет во мне нуждаться, то, будь она благородного происхождения или нет, я женюсь на ней.

Желаниям волчка чудесным образом благоприятствовал случай. На следующий Новый год маленькому мальчику подарили множество игрушек, в числе которых была и немецкая юла.

Вначале волчок был немного смущен большим животом и ворчливым характером своей новой подруги; однако, приглядевшись, он вскоре заметил, что это славная девушка и что если она и ворчала, то лишь когда ее заставляли кружиться, но все остальное время она проводила в молчании; убедившись в ее мирном нраве, он сделал ей те же самые предложения, какие прежде делал мячику, и на этот раз они были приняты.

Три года они прожили в самом тесном и самом счастливом союзе.

Порою, в особенности в первый год их жизни, волчок думал о мячике; чаще всего это бывало весной, когда при виде вылезавшей из воробьиного гнезда оравы птенцов он говорил себе:

"Вот дети моей бывшей подруги и ее воробья; наверное, у нее действительно выросли крылья и она счастлива там наверху; что ж, тем лучше!"

Затем он обращал взгляд на немецкую юлу, и она казалась ему столь величественной с ее огромным животом, что он почитал себя самым счастливым волчком из всех, какие когда-либо были на свете.

По прошествии трех лет мальчик, ставший уже более сильным, играл однажды со своей немецкой юлой и раскрутил ее так стремительно, что она налетела на угол стены и, будучи пустой внутри, разбилась.

Волчок остался вдовцом.

У мальчика, который, по-видимому, заметил определенную близость в отношениях между волчком и немецкой юлой, возникла странная мысль – заставить волчка носить траур по юле.

И тогда он выкрасил всего волчка в черный цвет.

Волчок обрел большое утешение в этом одеянии, пришедшемся ему по душе.

Мальчик же, желая сделать все возможное, чтобы развлечь волчка, изо всех сил заставлял его кружиться. И вот в конце концов однажды он хлестнул его с такой силой, что тот скрылся из виду и в свою очередь исчез, так же, как некогда это случилось с мячиком.

Мальчик, очень любивший своего волчка, тщетно искал его.

Волчок же упал в огромный мусорный бак, стоявший под водосточной трубой в дальнем углу двора.

Сначала он был несколько оглушен при своем падении, но, придя в себя и осмотревшись, обнаружил, что находится среди всякого рода отбросов, среди которых изобиловали капустные кочерыжки, ботва моркови и хвостики артишоков.

Потом, вглядевшись повнимательнее, он заметил какой-то круглый предмет, напоминавший сморщенное яблоко, но после более углубленного обследования признал в нем старый мячик.

– Боже милостивый! – произнес тот, заметив волчка и не узнав в нем своего старого друга из-за его траурного одеяния. – Вот хотя бы один из мне подобных, с кем можно будет побеседовать.

И, обратившись к волчку, смотревшему на него с удивлением, он произнес:

– Сударь, не могли бы вы поделиться со мной новостями о том мире, откуда вы прибыли?

– Охотно, – ответил волчок, начиная осознавать, с кем он имеет дело. – Но, прежде всего, с кем я имею честь говорить?