Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 43 страниц)

– Куда это вы летите так быстро? – спросила ее маленькая голубая синичка, сновавшая по стволу дерева.

– Тороплюсь увидеть как можно больше, – ответила Тини, – ведь мне придется расстаться с моими крыльями еще до захода солнца.

– Они как раз только что отвалились, – промолвила птичка, – и я предохранила вас от падения с высоты.

В то же мгновение Тини с большим удивлением обнаружила свои крылья лежащими на земле.

– Спасибо, добрая птичка! – грустно сказала она. – Но как же мне теперь вернуться домой?

– Не падай духом, – произнесла синичка. – Добрая фея возьмет тебя под свое покровительство, так что смело ступай вперед.

И с этими словами она улетела.

В это время к готовой заплакать Тини с важным видом подошел огромный страус, с явной гордостью выставляя напоказ свои великолепные перья, и сказал ей:

– Девочка, может быть, вы сумеете решить, кто красивее: я или та противная птица, что сидит вон на том дереве?

– Противная птица?! Неужели? – воскликнул странный на вид тукан, щелкая клювом почти такой же величины, как он сам. – Хотел бы я знать, где еще можно встретить такую бестолковую птицу, как страус, у которой все тело в изобилии покрыто перьями, тогда как ноги совершенно голые; его крылья своей красотой приманивают к нему врагов, стремящихся его убить, но при этом они неспособны унести его подальше от опасности. По правде говоря, один мой восхитительный клюв представляет собой большую ценность, чем вся его особа.

– Ну что ж, – ответил страус, – пусть это решит девочка.

Тини, которой очень понравился красивый страус и которая едва удерживалась от смеха при виде диковинного тукана, набралась в конце концов храбрости и сказала:

– Вас, страус, я нахожу гораздо красивее тукана!

Возмущенный тукан улетел прочь, а страус, пришедший в восторг от решения девочки, горделиво повернулся к ней и спросил:

– Куда вы идете, малышка?

– О, очень, очень далеко! – ответила она. – Боюсь, мне никогда не вернуться домой, ведь я так долго летала на своих крыльях повсюду.

– Садитесь мне на спину, – произнес страус, опускаясь на колени, чтобы Тини могла сесть между его крыльями.

Когда она удобно устроилась, страус поднялся и помчался, словно ветер, через горы, долины, пески и леса; он бежал, пока они не оказались на берегу моря; там страус, разумеется, остановился, поскольку дальше двигаться со своей маленькой подопечной он не мог.

– А теперь, мой добрый страус, что мне следует делать? – спросила Тини.

– Подождите немного, – ответил страус. – Вот подплывает отличная раковина, которая, я уверен, поможет вам перебраться через море.

И в самом деле, покачиваясь на волнах, к берегу подплыла раковина.

– Садитесь, девочка, – сказала она. – Я доставлю вас в целости и сохранности, поскольку добрая фея приказала мне сделать это.

Тини не колебалась ни минуты. Она залезла в раковину, которая быстро понесла ее среди пенистых волн и к закату высадила на берег совсем близко от того места, где жила девочка.

Пока Тини шла к своему дому, видя перед собой свет, горевший в его окне, она думала о том, как добра фея, пожелавшая объяснить ей, сколь легко увидеть недостатки других, когда самовлюбленность заставляет тебя верить, что сам ты безупречен.

Сборник

«Сказочник»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Должен сказать вам, мои дорогие маленькие читатели, кому в особенности и предназначен этот сборник, что в 1838 году, то есть задолго до вашего рождения, я предпринял путешествие в Германию.

Я остановился на месяц во Франкфурте с тем, чтобы дождаться там моего друга Жерара де Нерваля, знавшего великое множество прелестных сказок.

Увы, мои дорогие маленькие читатели, когда-нибудь вы узнаете, как он жил и как он умер. Его жизнь больше, чем занимательная история, и значительнее, чем сказка: его жизнь – это легенда.

Мне оказало гостеприимство одно семейство, отцом которого был француз, матерью – фламандка, а дети унаследовали понемногу качества обоих родителей.

В семье были два мальчика и одна девочка.

Одному мальчику было семь лет, другому – пять, а девочке – всего четырнадцать месяцев.

Теперь один из них служит младшим лейтенантом, а другой – сержантом в Африке. Малышка выросла и стала красивой девушкой двадцати одного года.

Так что у меня имелись все основания сказать вам, что мое путешествие состоялось задолго до вашего рождения.

Под предлогом того, что они видят, как я часами пишу в первую половину дня, мальчики каждый вечер после обеда просили меня рассказать им какую-нибудь сказку.

Что же касается девочки, которой я иногда рассказывал сказки и которая впоследствии сама просила меня об этом, то она в ту пору требовала только свою соску и, надо сказать, сосала ее с необычайной страстью.

Я быстро исчерпал весь свой запас сказок, ведь вы сами знаете ненасытную жадность слушателей вашего возраста. Едва выслушав одну сказку, они одобряют рассказчика тем, что просят его: "Еще!", и благодарят его тем, что просят: "А теперь другую!"

Если в запасе у меня уже не оставалось сказок, я сочинял их сам. Досадно, что я не могу вспомнить теперь придуманные мною сказки, поскольку среди множества их было несколько действительно занятных.

Окончательно истощив свое воображение, я говорил моим маленьким приятелям:

– Дети, со дня на день я жду моего друга Жерара де Нерваля. Он знает много чудесных сказок и расскажет их вам столько, сколько вы пожелаете.

Это было не совсем то, чего хотели мальчики. Но поскольку однажды утром пришло письмо, извещавшее, что Жерар прибудет через день, а также благодаря тартинкам с маслом и клубникой, блюду сугубо немецкому, дети набрались терпения.

Через день Жерар в самом деле приехал, и это был настоящий праздник в доме; дети, высматривавшие Жерара, при моих словах: "А вот и сказочник!", выбежали навстречу гостю и бросились ему на шею, восклицая:

– Милости просим, гос п од и н с казоч н и к! Много ли вы знаете сказок? Надолго ли вы останетесь у нас? Сможете ли вы рассказывать нам каждый день по одной сказке?

Жерару объяснили, о чем шла речь. После этого его ждал неподдельно радушный прием, и Жерар дал обещание рассказать сказку в тот же вечер после обеда.

Дети весь день то и дело посматривали на настенные часы и жаловались на голод.

Наконец, объявили: "Сударь, кушать подано".

В Германии, дети мои, принято говорить: "Сударь, кушать подано".

Во Франции принято говорить: "Сударыня, кушать подано".

Когда-нибудь потом родители объяснят вам разницу между этими двумя способами приглашать хозяина и хозяйку дома к столу. Эта разница объясняет дух двух народов не хуже и даже лучше, чем какое-нибудь длинное научное рассуждение.

Если бы за столом сидели только дети, обед безусловно продлился бы не более десяти минут.

Еще до десерта они повскакивали со своих стульев и стали тянуть Жерара за полы его знаменитого пальто блеклого красного цвета, о котором он сам написал отдельную историю.

Жерар попросил лишь дать ему время выпить кофе. (Кофе был одной из страстей Жерара.)

Выпив кофе, он уже не мог больше отнекиваться.

Маленькую Анну, дав ей любимую соску, положили в колыбельку, после чего все сели на балконе, который образовывал террасу и выходил в сад.

Шарль, старший из мальчиков, вскарабкался на мои колени, а Поль, его младший брат, устроился у ног Жерара; все обратились в слух, словно речь шла о рассказе Энея Дидоне, и Жерар начал цикл сказок, которые я теперь намереваюсь изложить вам и которые целую неделю с семи до девяти вечера слушали, затаив дыхание, двое прелестных детей нашего франкфуртского хозяина.

Смею надеяться, что, всячески развлекая маленьких читателей, эти сказки не дадут чересчур поскучать и взрослым.

ОЛОВЯННЫЙ СОЛДАТИК И БУМАЖНАЯ ТАНЦОВЩИЦА

Жили когда-то двадцать пять солдатиков, и все они приходились друг другу родными братьями, ведь они не только родились в один и тот же день, но еще и были отлиты из одной и той же расплавленной старой оловянной ложки. Все солдатики держали в руках ружья и смотрели прямо перед собой. Их мундиры были просто великолепны – голубые на красной подкладке.

Когда однажды кто-то снял крышку с коробки, куда их поместили сразу же после появления на свет и откуда им с того дня не приходилось выходить, они услышали первые в своей жизни слова, и слова эти были такие:

– О, какие же красивые солдатики!

Стоит ли говорить, что эти слова внушили им немалую гордость.

Слова эти вырвались у маленького мальчика, которому подарили солдатиков в день его именин, а звали мальчика Жюль.

Сначала он подпрыгнул и захлопал от радости в ладоши, а затем расставил солдатиков в один ряд на столе.

У всех солдатиков были совершенно одинаковые мундиры, и, более того, все они были на одно лицо.

Мы уже пояснили это сходство, заранее сообщив, что они были братьями.

И только один солдатик отличался от остальных: у него была лишь одна нога.

Сначала мальчик подумал, что солдатик потерял свою ногу в одной из тех жестоких схваток, какие братья затевали между собой. Однако ученый врач, друг их дома, внимательно рассмотрев культю несчастного калеки, заявил, что солдатик – инвалид от рождения, так как отливали его последним и на вторую ногу для него не хватило олова.

Но большой беды в том не было: на своей одной ноге солдатик держался не менее устойчиво, чем его братья – на двух.

Вот об этом-то солдатике я и расскажу вам историю.

На столе, кроме коробки с оловянными солдатиками, лежало еще несколько других игрушек; дело в том, что у мальчика была сестренка по имени Антонина, и, чтобы она не завидовала брату, в день его именин ей тоже дарили игрушки, и vice versa^[6].

Vice versa, мои юные друзья, это два латинских слова, которые означают, что в день именин девочки взрослые поступали по отношению к мальчику таким же образом, как в день именин мальчика – по отношению к девочке.

Итак, я сказал, что на столе, кроме коробки с оловянными солдатиками, лежало еще несколько других игрушек; среди них сразу же привлекал взгляд очаровательный маленький замок из картона, с башенкой на каждом из четырех углов, причем на острие каждой башенки вращался флюгерок, указывающий направление ветра. Окна замка были открыты настежь, и сквозь открытые окна можно было разглядеть внутренние покои замка. Перед замком стояли купы деревьев, а возле них на лужайке лежало маленькое зеркальце неправильной формы, изображавшее чистое и прозрачное озерцо; белые восковые лебеди плавали по нему и отражались в нем. Все это было крохотным и невероятно привлекательным!

Но среди всего этого самой привлекательной и самой крохотной выглядела маленькая дама, стоявшая на пороге парадной входной двери. Ее сделали из папье-маше и нарядили в светлое платье из тонкого батиста; на плечи ей вместо шали набросили голубую ленточку; к тому же поясок дамы украшала великолепная роза, размером не меньше, чем ее личико.

– Что ж! – сказал мальчик. – У меня есть солдат-инвалид, ни к чему не пригодный и выбивающийся из ряда; поставлю-ка я его на карауле перед картонным замком моей сестры.

Как он решил, так и сделал: оловянный солдатик стал на часах напротив бумажной дамы.

Дама из папье-маше – а она была танцовщицей – застыла в танцевальном па, вытянув руки и подняв ножку так высоко вверх, что тесемки ее туфельки касались ее волос.

Поскольку танцовщица была очень гибкой, ее поднятая высоко ножка настолько слилась с ее телом, что оловянному солдатику казалось, будто у дамы только одна нога – так же, как у него.

"Ах, вот такую женщину взять бы мне в жены! – подумал он. – Но, к сожалению, это знатная дама: она живет в замке, тогда как я обитаю в коробке, да еще нас в этой коробке двадцать пять солдатиков! Разве это подходящее жилище для баронессы или графини?! Так что удовольствуемся тем, что будем ее разглядывать, не позволяя себе признаться ей в своих чувствах".

И, стоя в положении "на караул", он во все глаза глядел на крохотную даму, которая все в той же позе продолжала стоять на одной ноге, ни на мгновение не теряя равновесия.

Когда наступил вечер и за мальчиком пришли, чтобы уложить его спать, он поместил всех своих оловянных солдатиков в коробку, оставив инвалида – то ли по недосмотру, то ли намеренно – и ночью стоять на часах.

Но, если это было сделано с умыслом или по злобе, то мальчик очень ошибся. Никогда ни один солдат из плоти и крови не бывал довольнее, чем наш оловянный солдатик, когда он убедился, что его не собираются сменить на посту и ему можно всю ночь созерцать прекрасную даму.

Оловянный солдатик боялся только одного – лишиться лунного света; надолго закрытый в коробке, он не знал даже, в какой четверти находится теперь месяц. Так что он ждал ночи с тревогой.

К десяти часам вечера, когда все в доме легли спать, взошла луна и бросила в окно свой серебряный луч, и тогда дама, на какое-то время скрытая тьмой, предстала вновь, да еще более красивой, чем прежде, – этот ночной свет восхитительно украшал ее личико.

"Ах, – сказал себе оловянный солдатик, – похоже, ночью она еще красивее, чем днем".

Пробило одиннадцать часов, а затем и полночь.

Когда ходики прокуковали в последний раз, лежавшая на столе среди других игрушек музыкальная табакерка, игравшая три мелодии и кадриль, стала исполнять сначала "У меня есть отличный табак", затем "Мальбрук в поход собрался" и вслед за этим "Река Тахо".

Наконец, после того как отзвучала последняя нота "Реки Тахо", табакерка заиграла кадриль, представлявшую собой разновидность жиги.

И вот тогда, при первом же такте этой жиги, крохотная танцовщица сначала опустила свою почти касавшуюся головы ножку, затем одним усилием оторвала вторую ножку от пола и сделала па такой красоты, словно его сочинил сам балетмейстер сильфид.

В это время оловянный солдатик, не пропустивший ни одного из этих флик-фляков, жете с батманом и пируэтов танцовщицы, услышал, как его братья предпринимают все усилия, чтобы приподнять крышку коробки; но мальчик закрыл их так надежно, что им не удалось достичь цели, и потому счастливый часовой был единственным, кто упивался талантом очаровательной артистки.

И не удивительно! Она несомненно была лучшей из балерин, когда-либо живших на свете. По всей вероятности, она была ученицей как Тальони, так и Эльслер. Балерина порхала подобно Тальони и при необходимости танцевала на пуантах подобно Эльслер; так что бедный солдатик увидел то, что еще не было дано видеть ни одному человеку, – танцовщицу, которая в один и тот же вечер могла станцевать качучу из "Хромого беса" и партию настоятельницы монастыря из "Роберта Дьявола".

Оловянный солдатик не сдвинулся с места, и у него – в то время как очаровательная балерина, легкая, словно птичка, казалось вовсе и не думает о танце, – у него пот ручьями струился по лбу. Дело в том, что танцовщица, похоже, выказывала ему почести своими самыми изящными па, и не раз, в знак своего большого интереса к его особе, она, делая пируэты, почти касалась его носа кончиком своей маленькой розовой стопы.

Однако посреди этого неслыханного блаженства, которое испытывал бедняга-часовой, блаженства созерцать балет, исполняемый для него одного, солдатика постигло большое разочарование.

Состояло оно в том, что он понял свое первоначальное заблуждение: прекрасная дама обладала обеими ногами. И поскольку исчезло это их сходство, на которое он немного рассчитывал, надеясь сблизиться со знатной дамой, солдатик оказался отброшенным от нее на тысячу миллионов льё.

На следующий день дети, радуясь возможности снова увидеть свои игрушки, поднялись едва ли не с рассветом.

Стояла отличная погода, и мальчик решил устроить на подоконнике смотр своим оловянным солдатикам.

В течение трех часов игрушечное войско под командованием мальчика и к его великой радости проделывало самые различные перестроения.

Поскольку в стране настойчиво поговаривали о возможном вторжении вражеских уланов, он опасался, не застигнут ли врасплох его войско, а потому, найдя одноногого солдатика на том же месте, где он оставил его вчера, и вполне полагаясь теперь на его бдительность, он поставил своего вчерашнего часового на опаснейшем посту – у самого края подоконника.

И вот, пока мальчик завтракал, то ли часового увлек с собой сквозняк, то ли у бедного инвалида, стоявшего на самом краю подоконника, случилось головокружение и он на своей единственной ноге не смог удержаться, то ли, наконец, вражеские уланы застигли его в ту минуту, когда он меньше всего этого ожидал, но, так или иначе, солдатик низвергся вниз головой с четвертого этажа.

Падение его было просто ужасным!

Спасти его могло только чудо – и чудо свершилось.

Поскольку, даже падая, верный воин не выпустил из рук свое оружие, штык его ружья вонзился в землю.

Штык вошел в землю между двумя камнями мостовой, и солдатик стоял теперь головой вниз, ногою вверх.

Первое, что заметил мальчик, войдя после завтрака в свою комнату, – это исчезновение часового.

Он здраво рассудил, что солдатик, должно быть, выпал из окна и, попросив няню своей сестрички мадемуазель Клодину сопроводить его, спустился вместе с ней и стал под окном искать пропавшего.

Несколько раз мальчик и Клодина в своих поисках едва не касались оловянного солдатика рукой или ногой, но, упав, он оказался настолько незаметен в своем положении, что, несмотря на все их усердие, его так и не смогли разглядеть.

Если бы солдатик крикнул искавшим его людям: "Сюда! Я здесь!" – они бы его обнаружили и присоединили к его братьям, что избавило бы маленького инвалида от многих бед.

Но он, будучи непреклонным сторонником строгой дисциплины, решил, наверное, что часовому на посту не годится заговаривать с кем бы то ни было.

Тем временем начали падать крупные капли дождя; в небе собиралась страшная гроза; мальчик, словно опытный полководец, подумал, что благоразумнее покинуть одного увечного солдатика, которому падение с четвертого этажа вряд ли добавило вторую ногу, чем подвергать опасности наводнения и ударам грома войско из двадцати четырех солдат, облаченных в новенькие мундиры и вполне здоровых.

Так что мальчик поднялся на четвертый этаж, велев няне своей сестры следовать за ним, что та и поспешила исполнить.

Затем он убрал с плаца двадцать четыре солдатика, спрятал их в коробку, закрыл окно, чтобы в комнату не проник дождь, затянул занавески, чтобы не видеть молнии, и позволил грозе бушевать сколько ей угодно, не став предаваться размышлениям и лишь мимоходом крикнув сестре:

– Что-то у твоей танцовщицы грустный вид! Уж не была ли она, часом, влюблена в моего оловянного солдатика?

– Ну да! – откликнулась девочка. – Кого же ей и выбирать, как не одноногого!

– Кто знает, – не по возрасту философски заметил мальчик, – женщины так своенравны!

И он отправился на урок.

В это время дождь шел как из ведра, заливая потоками воды оловянного солдатика, так и торчавшего вниз головой на штыке, острие которого застряло между двумя камнями брусчатки.

Этот ливень оказался для него большой удачей. В его положении и без такого нежданного холодного душа беднягу наверняка ожидал бы апоплексический удар.

Гроза прошла, как проходят все грозы, и вернулась прекрасная погода. Двое уличных мальчишек стали играть шариками о стену дома, как раз под тем окном, из которого выпал оловянный солдатик.

Один из шариков остановился возле кивера оловянного солдатика.

Поднимая шарик, мальчишка вместе с ним поднял оловянного солдатика и поставил его на ноги, а вернее, на одну ногу.

Бравый пехотинец сохранял непоколебимое спокойствие, несмотря на свою любовь к бумажной танцовщице, несмотря на свою бессонную ночь, несмотря на свое падение с четвертого этажа. Он всегда оставался тверд на боевом посту, а взгляд его был устремлен на десять шагов вперед.

– Надо отправить его в плавание, – предложил один из мальчишек.

Сделать это было совсем несложно: ручьи превратились в настоящие реки. Недоставало только судна, но его можно было сделать из любого листа бумаги.

Мальчишки побежали к бакалейщику и попросили его дать им какую-нибудь газету.

Жена бакалейщика как раз перед этим родила сына – то, чего очень желал бакалейщик, у которого прежде появлялись на свет только девочки и который боялся, что его род угаснет. Так что хозяин лавочки пребывал в добром расположении духа. Будучи человеком щедрым, он не пожалел для мальчишек газеты, которую они у него просили. Из нее мальчишки сделали кораблик и сразу же спустили его на воду, а перед тем поместили в него оловянного солдатика, оказавшегося на судне одновременно его капитаном, помощником капитана, боцманом, лоцманом и экипажем.

Кораблик поплыл, испытывая бортовую и килевую качку, словно настоящее судно.

Мальчишки бежали за ним, радостно хлопая в ладоши.

Кораблик, невзирая на быстрое течение потока, вел себя превосходно, поднимаясь вместе с волной и опускаясь вместе с ней, лавируя среди всякого рода обломков, плававших там и сям, наталкиваясь на прибрежные скалы, но не терпя при этом крушения, не идя ко дну и даже не давая течи.

Несмотря на все эти затруднения, оловянный солдатик стоял с ружьем в руках на носу кораблика, неколебимый на своем посту, и выглядел так невозмутимо, словно он плавал по бурным волнам всю свою жизнь.

И только когда судно поворачивало на другой галс, что иногда с ним случалось при встрече с водоворотом, можно было заметить, как солдатик бросает быстрый и печальный взгляд на дом, где он оставил самое дорогое, что было у него на свете.

Вскоре ручью предстояло слиться с рекой.

Несомый ручьем, поплыл по реке и кораблик.

Тут мальчишкам пришлось расстаться с ним; они провожали суденышко взглядом до тех пор, пока оно не скрылось из виду под аркой моста.

Под аркой этого моста было так темно, что, не будь покачиваний кораблика, оловянный солдатик мог бы подумать, что он все еще находится в своей коробке.

Вдруг он услышал, что ему кричат:

– Эй, там, на борту, плывите сюда!

Но суденышко, вместо того чтобы подчиниться приказу, продолжало свой путь.

– Что везете? – слышался все тот же голос.

Ответа на второй вопрос не последовало точно так же, как и на первый.

– Ну, чертов контрабандист, – слышался все тот же голос, – ты будешь иметь дело со мной!

В эту минуту суденышко сделало один из тех поворотов на другой галс, о которых мы уже говорили, и оловянный солдатик увидел огромную водяную крысу, бросившуюся преследовать его.

– Остановите его! Остановите его! – вопила водяная крыса. – Он не заплатил пошлину!

И она плыла за корабликом, скрипя зубами от злости и крича плывшим тем же путем, что и она, щепкам и клочкам соломы:

– Задержите его! Да задержите же его, наконец!

К счастью или к несчастью – к счастью, быть может, для оловянного солдатика, который, будучи убежден в своей невиновности, ничуть не боялся быть остановленным таможенниками, – так вот, к счастью или к несчастью, течение было таким быстрым, что суденышко вскоре оказалось вне пределов досягаемости не только для самой водяной крысы, но даже и для ее воплей.

Но стоило нашему мореплавателю избежать одной опасности, как он тут же столкнулся с другой.

Ему послышалось вдали нечто похожее на шум водопада.

По мере того как кораблик плыл все дальше вперед, течение реки становилось все быстрее.

Оловянный солдатик, никогда раньше не покидавший свою коробку, не знал окрестностей города. Однако этот нарастающий грохот, эта увеличивающаяся скорость течения, а в особенности учащенное биение собственного сердца говорили бедняге, что его несет все ближе к какой-то Ниагаре.

На мгновение у него мелькнула мысль броситься в воду и вплавь добраться до берега, но берег находился весьма далеко, а плавал он так, как и положено оловянному солдатику.

Кораблик все дальше летел вперед, словно стрела. Но стрела, приближаясь к цели, замедляет свой полет, а суденышко неслось к ней все быстрее.

Бедный солдатик держался настолько стойко и прямо, насколько мог, и даже глазом не моргнул, несмотря на угрожавшую ему огромную опасность.

Вода становилась зеленой и прозрачной. Казалось, что это не кораблик летит вперед, а берега бегут от него назад. Деревья убегали, все растрепанные, как если бы, напуганные ревом, они стремились как можно скорее умчаться прочь от водопада.

Суденышко головокружительно неслось вперед.

Блюдя честь своего мундира, храбрый оловянный солдатик не хотел, чтобы его могли упрекнуть в том, что он бросил оружие, и еще крепче прижал ружье к груди.

Кораблик два-три раза повернулся вокруг своей оси и стал протекать.

Вода прибывала быстро. Через десяток секунд она доходила солдатику до горла.

Суденышко начало постепенно тонуть.

И чем глубже погружалось оно в воду, тем больше распадалось; оно уже почти утратило свою форму и стало походить на плот.

Вода накрыла оловянного солдатика с головой.

Однако суденышко вновь всплыло на поверхность воды и солдатик еще раз увидел небо, речные берега, весь окружающий пейзаж и прямо перед собой – пенную пропасть.

В этот последний миг он подумал о своей маленькой бумажной танцовщице, такой легкой, такой милой, такой крохотной.

Вдруг он ощутил, что его наклонило вперед. Кораблик под его ногой разорвался и устремился к пропасти столь молниеносно, что не хватило бы времени даже на то, чтобы воскликнуть "Уф-ф!".

Огромная щука, открывшая пасть в надежде, что ей что-нибудь перепадет на обед, схватила солдатика и тут же проглотила его.

Сначала бедный оловянный солдатик просто не мог сообразить, что с ним произошло и где он находится.

Чувствовал он лишь то, что ему очень скверно и что он лежит на боку.

Время от времени, словно через приоткрывающееся слуховое окно, до него доходил синевато-зеленый свет и он смутно видел предметы, чьи формы были ему совсем незнакомы.

Его покачивало от какого-то быстрого прерывистого движения, и это мало-помалу навело его на мысль, что он, вполне вероятно, находится в чреве какой-то рыбы.

Как только его осенила эта догадка, он сориентировался и понял, что доходившие до него проблески есть не что иное, как свет, проникавший через грудные полости рыбы, когда она открывала свои жабры, чтобы набрать воздуха.

Через четверть часа у солдатика сомнений больше уже не оставалось.

Что же делать? Он было подумал, не проложить ли ему дорогу своим штыком, однако, если на свою беду он продырявил бы плавательный пузырь рыбы, она, не имея возможности сделать запасы воздуха, с помощью которого ей удается всплывать на поверхность воды, опустилась бы на дно реки.

Что сталось бы тогда с ним, несчастным солдатиком, погребенным в мертвой рыбе?

Нет, уж лучше оставить рыбу в живых: сколь ни сильны ее желудочные соки, им, скорее всего, не удастся растворить его оловянное тело.

Его присутствие в животе рыбы несомненно будет ее раздражать, и она в конце концов, дня через два-три, извергнет его из себя.

Пример тому в прошлом уже был – Иона!

С той минуты, когда ему стало ясно, что он оказался в чреве рыбы, потерпевший кораблекрушение не удивлялся более ничему. Все для него объяснилось: резкие движения вправо и влево, погружение в воду, выныривание на ее поверхность; и, насколько солдатик мог судить о беге времени, он провел таким образом целые сутки в состоянии относительного покоя.

Неожиданно щука стала сотрясаться с ужасающей силой, и нашему герою никак не удавалось понять, отчего это происходило. Или с щукой произошло что-то серьезное, или же ею овладела какая-то сильная страсть: рыба извивалась, била хвостом, и на несколько мгновений солдат, до тех пор лежавший на боку, оказался в вертикальном положении.

Щука была извлечена из воды силой, которая превосходила ее собственную силу и попытки сопротивления которой оказались для нее безуспешными.

Щука имела крайне неприятное дело с рыболовным крючком.

Судя по тому, насколько тяжелей стала дышать щука, судя по тому, насколько легче стало дышать самому оловянному солдатику, он сообразил, что щуку извлекли из ее родной стихии. Еще час или два шла борьба между жизнью и смертью; наконец жизнь была побеждена и рыба застыла в неподвижности.

За время ее агонии щуку перенесли из одного места в другое; но куда же? Оловянный солдатик не знал об этом ровным счетом ничего.

И вдруг он словно увидел вспышку молнии. Ему явился свет, и он услышал голос, с удивлением произнесший:

– Гляди-ка, оловянный солдатик!

Случай привел нашего путешественника в тот самый дом, откуда ему пришлось отправиться в странствия, и это восклицание вырвалось у няни маленькой девочки, мадемуазель Клодины, которая присутствовала при вскрытии щуки и узнала того, кого накануне она и мальчик тщетно искали на улице, под стеной дома.

– Вот те на! – удивилась кухарка. – Ну и дела! Каким образом этот чертов оловянный человечек господина Жюля мог оказаться в брюхе рыбы?!

Кроме оловянного солдатика никто не мог бы ответить на этот вопрос, но он промолчал, не желая, вероятно, опускаться до разговора с прислугой.

– Ах, – сказала няня, – вот уж обрадуется господин Жюль!

И, подставив оловянного солдатика под струю воды из крана, она вымыла его, в чем он крайне нуждался, и вновь поставила на стол в гостиной.

Все вещи в комнате пребывали точно такими, какими оставил их оловянный солдатик. Музыкальная табакерка находилась на своем месте; двадцать четыре солдатика разбили бивак в рощице из окрашенных в красное деревьев с острыми закрученными листьями; наконец, бумажная танцовщица по-прежнему стояла у парадной двери, но уже не привстав смело на пуантах, а тяжело опустившись на обе ноги и – как если бы ноги не держали ее – опираясь спиной на парадную дверь.

Кроме того, угадывалось, что она много плакала; веки ее глаз страшно припухли, и она была так бледна, словно находилась при смерти.

Бедный солдатик был настолько взволнован тем состоянием, в каком он ее увидел, что ему пришла в голову мысль забросить подальше кивер, ружье, ранец, патронную сумку и упасть к ногам любимой.

В ту минуту, когда он обдумывал, следует ли ему так поступить, и с помощью всякого рода доводов пытался преодолеть в душе свою природную робость, в гостиную вошла девочка и увидела солдатика.

– Ах, так это ты, противный инвалид! – воскликнула она. – Это из-за тебя моя бумажная танцовщица проплакала всю ночь и к утру ослабела так, что едва держится на ногах. Так вот тебе наказание!

И ничего больше не говоря, мадемуазель Антонина с силой схватила оловянного солдатика и швырнула его в печь.

Этот жест был таким быстрым, таким мгновенным, таким неожиданным, что оловянный солдатик не смог оказать никакого сопротивления.

Он, только что перебравшийся из ледяной воды в теплую атмосферу, ощутил удушающий жар, оказавшись в добела разожженном очаге.

Этот жар, по сравнению с которым раскаленный воздух Сенегала показался бы освежающей прохладой, исходил ли он от огня, обжигавшего его тело, или от любви, опалившей его сердце?