Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 43 страниц)

Вы замок обновить хотите ныне.

Разбило время каменный колосс И обглодало башни постепенно,

И струйки дождевых осенних слез Сквозь крышу проникают к вам и стены.

Ветшает старый замок; новый дом Его заменит, светлый, величавый,

Но пусть навеки остаются в нем Всех предков добродетельные нравы.

Граф Осмонд был настолько удивлен, что смог ответить на эти слова лишь дружеским жестом; однако посол удовольствовался таким выражением любезности и, церемонно поприветствовав супругов, удалился.

Утром граф и графиня проснулись весьма удовлетворенные таким поворотом событий; основное затруднение было преодолено, и потому, опираясь на согласие своих добрых маленьких друзей, Осмонд пригласил опытного зодчего, который в тот же день, приговорив старый замок к разрушению, поставил часть своих работников на строительство, в то время как другая их часть добывала камни из карьера, рубила огромные дубы, которым предназначено было стать балками, и сосны, которым предназначено было стать брусьями. Меньше чем за месяц старый замок сровняли с землей, и, так как новый, по словам самого зодчего, мог быть выстроен не раньше чем через три года, граф и графиня в ожидании этого времени удалились на принадлежавшую им маленькую мызу неподалеку от их восхитительного поместья.

V

МЕДОВАЯ КАША

К счастью, строительство нового замка продвигалось быстро, поскольку днем там работали каменщики, а ночью трудились гномы. Сначала мастеровых очень пугало то, что каждое утро, возвращаясь к своему труду, они замечали, как на несколько рядов выросли стены замка. Строители сказали об этом зодчему, тот сказал об этом графу, и граф признался ему, не будучи полностью уверен в своей догадке, что это его маленькие друзья-гномы, зная, как он хочет поскорее вступить в свое новое жилище, стали трудиться по ночам на стройке. И правда, в один прекрасный день на строительных лесах была найдена миниатюрная, размером не больше ладони тачка, изготовленная из эбенового дерева и окованная серебром так восхитительно, что она казалась игрушкой, сделанной для детей короля. Каменщик, нашедший тачечку, показал ее своим товарищам, а вечером принес ее домой в подарок своему маленькому сыну; но в тот миг, когда ребенок вознамерился взять ее в руки, тачечка покатилась сама собой и пронеслась через порог с такой скоростью, что исчезла из виду за одно мгновение, хотя бедняга-каменщик погнался за ней со всех ног. И тут же он услышал негромкий прерывистый смех, язвительный, резкий, несмолкающий: то насмехались над ним кобольды.

Впрочем, каменщики были рады, что гномы взяли на себя строительные работы; если бы не их весьма существенное участие, замок не был бы построен и за шесть лет. Правда, в итоге счета, выставляемые зодчим, оказывались верными, ибо эти почтенные укладчики камней имели обыкновение завышать вдвое стоимость своих услуг – так что, дорогие мои добрые малыши, избави вас Господь разбираться когда-нибудь со своими расходами!

Так вот, к концу третьего года, в те дни, когда ласточки, расставшись с нашими окнами, расстаются и с нашим климатом; в ту пору, когда другие птицы, вынужденные зимовать в наших холодных краях, сами становятся более печальными и реже встречаются, новый замок стал обретать определенные очертания, хотя все еще был далек от завершения. Видя это, графиня Берта, наблюдавшая как-то раз за трудом мастеровых, сказала им своим мягким голосом:

– Так что, добрые мои труженики, продвигается ли дело настолько, насколько оно может быть вашими силами продвинуто? Зима уже стучится в дверь, а мы с графом так неуютно чувствуем себя на этой маленькой мызе, что хотели бы покинуть ее и поселиться в прекрасном замке, который вы нам возводите. Ну же, дети мои, поспешите и постарайтесь сделать все возможное, чтобы мы вошли туда через месяц, а я обещаю вам, что в день, когда вы выложите венцы самой высокой башни, я угощу вас такой медовой кашей, какой вам не доведется есть больше нигде и никогда; и более того, даю вам клятву, что в каждую годовщину этого великого дня вы, ваши дети и ваши внуки удостоитесь этого же знака внимания сначала от меня самой, а затем от моих детей и внуков.

В средние века приглашение отведать медовой каши не было таким пустячным, как это кажется на первый взгляд, поскольку то была манера пригласить вас на вкусный и обильный обед. Тогда говорили "Приходите завтра отведать со мной медовой каши", так же, как сегодня говорят "Приходите отведать мой суп"; и в том, и в другом случае подразумевался обед, с тем лишь различием, что кашу съедали в конце трапезы, тогда как суп, наоборот, едят в начале ее.

Не стоит удивляться, что после такого обещания у мастеровых потекли слюнки; они удвоили свое усердие и продвигали свою работу так быстро, что 1 октября строительство замка Вистгау было завершено.

Со своей стороны графиня Берта, верная собственному обещанию, велела приготовить великолепный обед для всех, кто участвовал в строительстве, однако, принимая во внимание большое число гостей, стол пришлось накрыть на открытом воздухе.

Для горячей похлебки погода казалась как нельзя более подходящей, и никто не счел неудобным обедать без укрытия над головой; но в те минуты, когда в пятидесяти огромных салатницах принесли еще дымящуюся медовую кашу, на все блюда стали падать толстые ледяные хлопья снега.

Эта неприятность, испортившая конец обеда, так сильно раздосадовала графиню Берту, что она решила в будущем избрать месяц роз для проведения этого праздника, и ежегодную трапезу, на которой должна была подаваться знаменитая медовая каша, назначили на 1 мая.

Более того, Берта подтвердила установление этого благочестивого и торжественного обычая особым актом: в нем было записано, что она обязуется сама и обязует своих потомков и наследников, каким бы образом ни перешел в их владение замок, каждый год 1 мая подавать своим вассалам медовую кашу; там же графиня заявляла, что ей в могиле не будет покоя, если это святое установление не будет точно соблюдаться.

Этот акт, начертанный нотариусом на пергаменте, был подписан Бертой, скреплен графской печатью и помещен в фамильном архиве.

VI

ПРИВИДЕНИЕ

На протяжении двадцати лет Берта сама с той же добротой и с той же пышностью председательствовала на основанных ею ежегодных трапезах; но на двадцать первом году она умерла в ореоле святости и упокоилась в склепе своих предков, оплакиваемая супругом, чью скорбь разделял весь край. Два года спустя сам граф Осмонд, благоговейно соблюдавший установленный его женой обычай, умер в свой черед, и единственным продолжателем рода стал его сын Ульрих фон Розенберг, который, унаследовав мужество Осмонда и добродетели Берты, ничего не ухудшил в судьбе крестьян и, напротив, сделал все возможное, чтобы ее улучшить.

Но внезапно грянула большая война, и многочисленные вражеские отряды, поднимаясь вверх по Рейну, захватывали один за другим замки, возведенные по берегам реки; враги двигались из глубины Германии, и это сам император шел войной на бургграфов.

У графа Ульриха не было сил оказать сопротивление; однако, будучи отчаянно храбрым рыцарем, он легко согласился бы погибнуть под руинами своего замка, если бы не думал о тех бедствиях, какие могло навлечь на край его безнадежное сопротивление. В интересах своих вассалов он удалился в Эльзас, оставив старого Фрица, своего управляющего, присматривать за владениями и землями, которым предстояло перейти в руки врага.

Генерала, который командовал войсками, продвигавшимися по этим местам, звали Домиником; он расположился в замке, пришедшемся ему по вкусу, а своих солдат разместил в его окрестностях.

Этот генерал был человек низкого происхождения, который начал службу простым солдатом и которому генеральское звание принесли не столько личное мужество и выдающиеся заслуги, сколько милости государя.

Говорю я вам это, дорогие мои дети, чтобы вы не подумали, будто я выступаю против тех, кто, будучи ничем, стал чем-то; напротив, я высоко ставлю тех, кто заслужил счастливой перемены в своей судьбе; есть два рода офицеров, выслужившихся из рядовых: те, кому везет, и те, кому приходится добиваться успеха.

Так вот, генерал был не более чем невежественный и грубый выскочка: выросший на бивачном хлебе и родниковой воде, он, словно стремясь наверстать упущенное время, приказывал щедро заполнять свой стол самыми изысканными блюдами и самыми дорогими винами, а все им не съеденное бросать собакам, вместо того чтобы отдавать тем, кто его окружал.

Поэтому в первый же день своего появления в замке генерал позвал старого Фрица и вручил ему список поборов, которые он рассчитывал взимать с этой местности, список настолько непомерный, что управляющий упал перед ним на колени, умоляя не возлагать столь жестокое бремя на бедных крестьян. Но в ответ генерал заявил ему, что для него самое неприятное – слышать жалобы людей, так что при первом же изъявлении недовольства, дошедшем до его ушей, он удвоит свои требования. За генералом стояла большая сила, у него было право завоевателя, и приходилось повиноваться ему.

Легко догадаться, что при таком своем характере г-н Доминик не очень-то приветливо отнесся к Фрицу, когда тот пришел рассказать ему об установлении графини Берты: генерал только презрительно посмеялся и ответил, что вассалы созданы для того, чтобы кормить своих сеньоров, а вовсе не наоборот, и что, следовательно, он предлагает обычным гостям графини Берты отобедать 1 мая там, где им заблагорассудится, но только не у него в замке.

Так что впервые после двадцати пяти лет вассалы из владений Розенбергов не смогли в этот торжественный день весело собраться вокруг гостеприимного стола; но страх, внушаемый Домиником, был столь велик, что никто не осмелился роптать. Впрочем, Фриц выполнил полученные распоряжения и предупредил крестьян, что их новый хозяин не намерен следовать прежним обычаям.

Что же касается Доминика, то он отужинал с обычной своей неумеренностью, после чего удалился к себе, предварительно поставив, как всегда, часовых в коридорах и у ворот замка, лег в постель и заснул.

Против обыкновения, генерал проснулся среди ночи; поскольку он всегда спал крепким сном до самого рассвета, то сначала ему пришло в голову, что уже настало утро; но он ошибался – еще не светало и в открытом окне виднелись сверкающие в небе звезды.

Кроме того, в душе его происходило что-то совершенно необычное: это походило на безотчетный страх, это походило на предчувствие, что сейчас произойдет нечто сверхъестественное. Генералу казалось, что воздух вокруг него дрожит, словно в нем трепещут крылья духов ночи; его любимая собака, привязанная во дворе прямо под его окнами, тоскливо завыла, и, слушая ее жалобный вой, новый владелец замка почувствовал, что его лоб покрылся холодной испариной. И в эту минуту башенные часы замка начали медленно и глухо бить полночь; с каждым ударом ужас этого человека, слывшего храбрецом, возрастал настолько, что на десятом ударе генерал уже не мог вынести овладевшей им тревоги и, приподнявшись на локте, собрался было открыть дверь, чтобы позвать часового. Но при последнем ударе часов, как только его нога коснулась пола, он услышал скрип открывающейся двери, хотя ему прекрасно помнилось, что он сам запер ее изнутри, и на его глазах она без чьего-либо усилия стала медленно поворачиваться на петельных крюках, будто ни замка, ни задвижки в ней не было; затем по комнате распространился бледный свет и, как показалось Доминику, к нему стали приближаться легкие шаги, от которых, однако, весь он покрылся дрожью. И вот у изножия его кровати появилась женщина, окутанная широким белым саваном; в одной руке она держала одну из тех медных ламп, какие принято зажигать у могил, а в другой – пергамент, заполненный текстом, подписанный и скрепленный печатью. Она медленно приближалась; ее длинные волосы ниспадали ей на плечи, взгляд был застывшим, а лицо – неподвижным; оказавшись рядом с тем, к кому она пришла, женщина поднесла лампу к пергаменту, на который стал падать яркий свет, и произнесла:

– Делай то, что здесь написано!

И она держала лампу у пергамента до тех пор, пока своим блуждающим взглядом Доминик не прочел до конца акт, непреложно устанавливающий обычай, следовать которому он отказался.

Когда это сопровождаемое ужасом чтение завершилось, призрак, сумрачный, безмолвный и холодный, удалился так же, как появился; дверь за ним закрылась, свет исчез, и непокорный преемник графа Осмонда снова упал на постель, где он оставался, словно пригвожденный, до самого утра во власти страха, стыдясь его и тщетно пытаясь его преодолеть.

VII

СОЛДАТСКИЙ ХЛЕБ И РОДНИКОВАЯ ВОДА

Однако при первых солнечных лучах чары развеялись, Доминик рывком встал с постели и, впадая в ярость из-за того, что поддался постыдному страху, велел привести часовых, которые в полночь стояли на страже в коридорах и у дверей. Несчастные явились, не в силах унять дрожь, ведь перед самой полночью они почувствовали приступ неодолимой сонливости, а когда проснулись, не могли сообразить, сколько же времени они спали. Но, к счастью, все они встретились у двери и договорились между собой заявить, что бдительно стояли на страже, а поскольку они полностью проснулись к тому времени, когда их пришли сменить на часах, им оставалось надеяться, что никто не заметил допущенного ими нарушения дисциплины. И правда, как ни допытывался генерал, часовые отвечали, что не понимают, о какой женщине идет речь, и что они ничего необычного не видели; и тогда управляющий замка, присутствовавший при этих расспросах, заявил Доминику, что посетила его не женщина, а призрак и что это был призрак графини Берты. Доминик нахмурил брови, однако, пораженный словами Фрица, остался с ним наедине и, узнав, что упомянутый выше обычай носил обязательный характер для самой графини Берты, для ее потомков и владельцев замка, кто бы они ни были, и что это записано в акте, заверенном нотариально и находящемся теперь в архивах, велел Фрицу доставить ему этот акт, а как только его увидел, узнал в нем пергамент, показанный ему призраком. До этого события Доминик понятия не имел об этом пергаменте, ведь, требуя разъяснять ему со всей точностью документы, обязывавшие других людей служить ему, он меньше всего заботился о документах, где речь шла о его обязательствах по отношению к другим.

Однако, несмотря на непреложность этого акта, несмотря на то что генерал внимательно его прочел и несмотря на настойчивость Фрица, с какой он убеждал, что нельзя пренебрегать полученным предупреждением, Доминик не пожелал принимать во внимание происшедшее и в тот же день пригласил весь свой штаб на большой пир, которому предстояло стать одним из самых роскошных застольев, когда-либо устроенных генералом.

И в самом деле, внушаемый Домиником страх был столь велик, что, хотя все распоряжения о подготовке пира были отданы лишь утром, к назначенному часу стол был накрыт с необычайной пышностью. Изысканнейшие блюда, превосходнейшие рейнские, французские и венгерские вина ждали гостей, которые, садясь за стол, возносили хвалы щедрости своего военачальника. Но сам генерал, заняв свое место, вдруг побледнел от гнева и со страшными проклятиями закричал:

– Какой это набитый дурак подал мне солдатский хлеб?

И действительно, перед ним лежал хлеб, какой раздают солдатам и какой он сам так часто ел в молодости.

Все присутствующие с удивлением переглянулись, не представляя, какой это смельчак решился на подобную шутку с таким гордым, мстительным и необузданным человеком, каким был генерал.

– Подойди-ка, негодяй, – сказал Доминик слуге, стоявшему за его спиной, – и унеси этот хлеб.

Слуга стал выполнять распоряжение со всем тем усердием, какое внушает страх, но все его попытки убрать хлеб со стола оказались тщетными.

– Господин, – промолвил он, сделав несколько бесполезных усилий, – должно быть, этот хлеб пригвоздили к столу: я не могу его унести.

Тогда генерал, чья сила равнялась силе четверых крепких мужчин, взял хлеб обеими руками и в свою очередь попытался убрать его прочь, но вместе с хлебом он поднял стол и через несколько минут, ослабев, упал на стул, вытирая пот со лба.

– Налей вина, негодяй, да притом самого лучшего! – раздраженно крикнул он, подставляя свой стакан. – Уверяю вас, я узнаю, кто затеял эту странную забаву, и, будьте спокойны, он получит по заслугам. Так что обедайте, господа, обедайте! А я выпью за ваш отменный аппетит!

И он поднес стакан к губам, но тут же выплюнул все, что попало ему в рот, и вскричал:

– Что за мошенник налил мне это гнусное пойло?

– Это я, господин, – ответил, весь дрожа, слуга, еще державший бутылку в руке.

– И что же у тебя в этой бутылке, несчастный?

– Токайское, господин.

– Ты лжешь, негодяй! Ведь ты налил мне воды.

– Должно быть вино превратилось в воду, переливаясь из бутылки в стакан господина, – предположил слуга, – ведь двум вашим соседям по столу я налил вина из той же самой бутылки, и эти господа могут подтвердить, что у них в стаканах настоящее токайское.

Генерал повернулся к двум своим соседям по столу, и те заверили его, что слуга сказал правду.

Тут Доминик нахмурился: он начинал догадываться, что шутка была, возможно, пострашнее, чем это показалось ему на первый взгляд, ведь если раньше он предполагал, что ее затеяли живые, то теперь стал думать, что, по всей вероятности, с ним ее сыграли мертвые.

Тогда, чтобы самому докопаться до истины, он взял бутылку из рук лакея и наполнил токайским стакан соседа. У вина был присущий ему цвет, и выглядело оно как жидкий топаз; затем из той же бутылки генерал налил вина в свой стакан; но, по мере того как вино вливалось в стакан, оно приобретало цвет, прозрачность и вкус воды.

Доминик горько усмехнулся этому двойному намеку на свое низкое происхождение, и, не желая оставаться рядом с этим черным хлебом, пригвожденным к столу словно в насмешку над ним, он жестом велел своему адъютанту, молодому человеку, принадлежавшему к высшей знати Германии, поменяться с ним местами. Тот повиновался, и генерал сел на другой стороне стола.

Однако на новом месте ему посчастливилось не больше, чем на прежнем: в то время как под рукой его адъютанта хлеб легко отделился от стола и вновь стал обычным хлебом, все куски хлеба, которые брал Доминик, сразу превращались в солдатский хлеб; точно таким же образом, в противоположность чуду, сотворенному в Кане Галилейской, вино в его стакане по-прежнему превращалось в воду.

Тогда Доминик в нетерпении пожелал съесть хотя бы что-нибудь; он протянул руку к большому вертелу с жареными жаворонками; но, как только он касался его рукой, жаворонки вновь обретали крылья, взлетали и падали прямо в рот крестьянам, издалека наблюдавшим за этим великолепным пиром.

Можете представить себе, как крестьяне удивились выпавшей на их долю удаче. Подобное чудо – большая редкость, поэтому оно наделало в мире столько шума, что и сегодня еще говорят о человеке, питающем безумные надежды: "Он верит, что жареные жаворонки сами упадут ему в рот".

Что касается Доминика, которому принадлежит честь дать жизнь этой поговорке, то он был разъярен; но, сообразив, что все его попытки бороться против сверхъестественной силы бесполезны, он заявил, что не хочет ни есть, ни пить и просто почтит своим присутствием пиршество, которое, несмотря на свое великолепие, прошло скучно, ибо гости не очень-то понимали, как себя держать.

В тот же вечер Доминик объявил, что он получил от императора письмо, в котором тот повелевает ему перенести свою главную ставку в другое место. И поскольку предписание, по словам генерала, было срочным, он уехал немедленно.

Нет нужды объяснять вам, дорогие мои дети, что письмо императора послужило лишь предлогом, а подлинной причиной поспешного отъезда прославленного завоевателя стало не его почтение к приказам его величества, а конечно же страх перед появлением призрака графини Берты в ближайшую ночь, а также то обстоятельство, что, оставаясь в этом проклятом замке, он был бы обречен есть солдатский хлеб и пить родниковую воду.

Как только генерал уехал, управляющий нашел в своем шкафу, где накануне ничего не было, тяжелый кошелек с серебром, к которому был прикреплен лист бумаги с короткой надписью: «На медовую кашу».

Старик был немало испуган, но, узнав почерк графини Берты, он незамедлительно использовал эти благословенные деньги на ежегодный обед, который на этот раз состоялся несколькими днями позже обычного, но был еще более роскошным, чем прежде.

То же самое повторялось каждый год 1 мая; деньги на обед всякий раз предоставляла графиня Берта, и это продолжалось вплоть до того времени, когда после ухода императорского войска Вольдемар фон Розенберг, сын Ульриха, снова поселился в замке – через двадцать пять лет после того, как его отец покинул свой фамильный дом.

VIII

ВОЛЬДЕМАР ФОН РОЗЕНБЕРГ

Граф Вольдемар ничуть не унаследовал приветливого нрава своих предков; возможно, долгая ссылка в чужом краю испортила его характер; к счастью, у него была жена, своей добротой и мягкостью исправлявшая все резкое и язви436 тельное в натуре супруга; так что в общем и целом бедные крестьяне, доведенные до отчаяния двадцатипятилетней войной, почли за счастье возвращение внука графа Осмонда.

Более того: поскольку, невзирая на изгнание, в семействе продолжал все так же жить обычай, завещанный графиней Бертой, то, когда наступило очередное 1 мая, день, которого несчастные крестьяне с нетерпением ожидали при каждом новом изменении в своем положении, чтобы иметь возможность увидеть и обсудить своих новых хозяев, муж поручил графине Вильгельмине руководить праздником. А так как она была очаровательной женщиной, все прошло как нельзя лучше, и крестьяне подумали, что они вернулись в золотой век графа Осмонда и графини Берты, о которых им так часто рассказывали их отцы.

На следующий год праздник состоялся как обычно, однако на этот раз граф Вольдемар отказался присутствовать на нем, заявив, что считает недостойным вельможи сидеть за одним столом со своими вассалами. Таким образом, только Вильгельмина оказала честь медовой каше, и мы должны отметить, что отсутствие знатного владельца замка отнюдь не омрачило пиршества; крестьяне еще раньше сумели понять, что именно доброму сердцу графини и ее влиянию на супруга они обязаны своим благополучием, которым им посчастливилось наслаждаться.

Так протекли два или три года, и в течение этого времени крестьяне все больше и больше замечали, что требовалась вся благочестивая доброта Вильгельмины для того, чтобы то и дело утихомиривать вспышки гнева ее супруга. Ее деятельное сочувствие то и дело служило щитом между графом и его подданными; но, к несчастью для них, Небо вскоре отобрало у крестьян их защитницу: она умерла, произведя на свет прелестного младенца, названного Германом.

Нужно было иметь каменное сердце, чтобы не скорбеть об этом ангеле небесном, которому жители земли дали при крещении имя Вильгельмина; поэтому граф Вольдемар несколько дней искренне оплакивал утраченную им достойную спутницу жизни. Но сердце графа не привыкло к нежным чувствам, и, испытав такое однажды, он не сумел долго их хранить. Забвение растет на могилах куда быстрее травы, и по прошествии полугода граф Вольдемар забыл Вильгельмину и во второй раз женился.

Кто же стал жертвой его второго брака? Увы, то был бедный маленький Герман; он вошел в жизнь через двери, задрапированные трауром, и, еще не успев понять, что такое мать, смог почувствовать, что значит быть сиротой. Новая жена графа, пренебрегая заботами, которыми ей следовало окружать чужого ребенка, старшего сына в семье и будущего наследника всех фамильных богатств, передала его в руки небрежной кормилицы, которая оставляла маленького Германа на целые часы одного плачущим в его колыбельке, в то время как мачеха посещала празднества, балы и вечеринки.

IX

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Однажды вечером, когда, полагая, что время еще не позднее, кормилица под руку с садовником прогуливалась по саду, она вдруг услышала, как башенные часы пробили полночь; и тогда, вспомнив, что еще в семь вечера она оставила маленького Германа без присмотра, кормилица поспешила вернуться в дом; проскользнув под покровом темноты, она, никем не замеченная, пересекла двор, дошла до лестницы и поднялась по ней, беспокойно оглядываясь, стараясь ступать неслышно и задерживая дыхание, ведь хотя ей и не приходилось слышать упреков от беззаботного графа и ненавидевшей ребенка графини, ее совесть подсказывала ей, что она сотворила что-то ужасное. Однако, приблизившись к двери спальни и не услышав крика ребенка, кормилица успокоилась: наверное, устав от плача, бедное дитя уснуло; так что она с чувством некоторого облегчения извлекла из кармана ключ, осторожно вставила его в скважину и, повернув его как можно тише, медленно открыла дверь.

Но по мере того как дверь открывалась, а ее взгляд проникал в комнату, злая кормилица все больше бледнела и дрожала, поскольку взору ее предстало нечто совершенно непостижимое.

Несмотря на то что ключ от спальни лежал в ее кармане, а другого (она нисколько в этом не сомневалась!) не существовало, какая-то женщина вошла в комнату в ее отсутствие и, бледная, мрачная и угрюмая, стояла рядом с маленьким Германом, осторожно качая его колыбель, в то время как с ее уст, белых, словно мрамор, слетала песня, которая, похоже, не была сложена из человеческих слов.

Однако при всем испытанном ею ужасе, кормилица, полагая, что ей приходится иметь дело с таким же человеческим существом, как она сама, сделала несколько шагов к странной няне, но та, казалось, ее не видела и, даже не шелохнувшись, продолжала свое монотонное страшное пение.

– Кто вы? – спросила кормилица. – Откуда вы пришли? И как вам удалось проникнуть в эти покои, если ключ от них был у меня в кармане?

Тогда незнакомка торжественно простерла руку и в ответ произнесла:

Нет для меня преград, замки могу презреть я;

В могиле, где в тиши почию полстолетья,

Младенец криками нарушил мой покой,

И вдруг я ожила в моей сырой постели,

Мой охладевший прах вдруг чувства отогрели,

Я вздрогнула, я стала вновь живой.

Бедняжка в грешный мир был ввергнут тайным роком: Мать умерла, и нет добра в отце жестоком —

Рукам безжалостным он отдал малыша.

Ты, крошка, слишком слаб сопротивляться злобе И засыпаешь ты в печали, как в утробе,

И будешь спать, как птенчик, чуть дыша.

Лишь эту ночь, дитя, поспишь ты в доме этом —

Злой рок преодолеть приду сюда с рассветом,

Я вырву у него тебя навек, малыш.

Слетит на мой призыв посланец светлый Бога Взять на крыло тебя, и неземной дорогой

Со мною ты к блаженству улетишь.

И с этими словами призрак Берты – а это был он – склонился над колыбелью и поцеловал своего правнука с невыразимой нежностью. Дитя уснуло с улыбкой на губах, с порозовевшими щечками; но в первых утренних лучах, проникших сквозь оконные стекла, маленький Герман предстал уже бледный и холодный, как труп.

На следующий день его опустили в фамильный склеп и там погребли рядом с могилой его прабабушки.

Однако, дорогие мои дети, не волнуйтесь: маленький Герман не умер; на следующую ночь Берта вновь поднялась со своего смертного ложа, взяла правнука на руки и отнесла к королю кобольдов, а это был весьма славный и весьма образованный маленький дух, обитавший в огромной пещере, которая простиралась до берегов Рейна; по просьбе графини Берты он соблаговолил взять на себя обязанность воспитать ее правнука.

X

ВИЛЬБОЛЬД ФОН ЭЙЗЕНФЕЛЬД

Кончина единственного наследника семейства Розенбергов стала для мачехи Германа большой радостью; однако Господь обманул ее надежды: у нее не было ни сына, ни дочери, да и сама она умерла уже через три года. Вольдемар пережил супругу еще на три-четыре года и был убит на охоте. Одни говорили, что его смертельно ранил дикий кабан, а другие – что его убил крестьянин, которого граф велел высечь.

Замок Вистгау и окружавшие его земли перешли тогда во владение дальнего родственника Розенбергов, которого звали Вильбольд фон Эйзенфельд. Он вовсе не был злым человеком, дело обстояло гораздо хуже: он относился к числу людей, которые не заботятся о своей душе, которых не назовешь ни хорошими, ни плохими и которые творят и добро, и зло без любви и без ненависти, слушая только то, что им говорят, и при этом считая правым того, кто говорит последним. Впрочем, будучи сам храбрым, храбрость он уважал, однако легко принимал за подлинное мужество только его видимость, так же как видимость ума и добродетели принимал за подлинные ум и добродетель.

Так вот, барон Вильбольд стал жить в замке графа Осмонда и графини Берты, привезя с собой в колыбельке прелестную маленькую девочку, которую звали Хильдой.

Первой заботой тогдашнего управляющего было ознакомить своего нового сеньора с доходами и повинностями в его владениях; в числе статей расходов упоминалась медовая каша (связанный с ней обычай кое-как просуществовал до того времени).

Управляющий сообщил барону, что его предшественники придавали большое значение этому установлению и что он сам твердо верит, что на этом обычае лежит Божье благословение; в ответ Вильбольд не стал возражать и, более того, отдал распоряжение ежегодно 1 мая проводить церемонию со всей ее былой торжественностью.

Прошло несколько лет, и каждый год барон угощал всех такой сытной и вкусной кашей, что крестьяне в знак благодарности за выполнение им заветов графини Берты прощали ему все недостатки его натуры, а их было немало. Более того, несколько других вельмож то ли по доброте душевной, то ли по расчету восприняли обычай замка Вистгау и стали по случаю своих именин или дней рождения варить более или менее подслащенную кашу. Однако среди других вельмож нашелся один, который не только сам не последовал доброму примеру, но и другим мешал это делать. Этого человека, одного из самых близких друзей барона, одного из самых постоянных его гостей, одного из самых главных его советчиков, звали рыцарем Гансом фон Варбургом.

XI

РЫЦАРЬ ГАНС ФОН ВАРБУРГ

Рыцарь Ганс фон Варбург по внешности был, можно сказать, гигантом: его рост составлял шесть футов и два дюйма; этот человек обладал огромной силой, всегда носил на боку большую шпагу, которой он похлопывал себя по бедру, выражая тем самым некую угрозу, и кинжал, который он, сопровождая свои речи, по обыкновению то и дело извлекал из ножен.

Что же касается его характера, то это был самый отъявленный трус, какого только носила земля, и когда принадлежавшие ему гуси с шипением бежали за рыцарем, великан убегал так, словно за ним гнался сам дьявол.