Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 43 страниц)

Между тем день ото дня морская принцесса становилась все дороже юному принцу; правда, любил он ее совсем не так, как любят жену или возлюбленную, а так, как любят доброе и милое дитя; так что ему и в голову не приходило жениться на ней, а ведь ей необходимо было стать его женой, поскольку, если это не удастся, она навсегда распрощается с бессмертной душой и в день свадьбы юного принца с другой девушкой превратится в пену и будет качаться на волнах.

"Неужели ты не предпочитаешь меня всем другим красавицам?" – казалось, вопрошали юношу прекрасные глаза морской принцессы, когда он сжимал ее в объятиях и целовал в лоб, чистый и гладкий как мрамор.

И взгляд девушки был так выразителен, что юный принц не мог его не понять.

– Да, – признавался он ей, – ты мне милее всех молодых рабынь, что меня окружают, ведь у тебя самое благородное сердце, ты мне предана, как никто другой, и к тому же ты напоминаешь мне одну красивую девушку, которую я увидел однажды и, наверное, никогда уже не увижу. Я совершал тогда прогулку на яхте. В разгар празднества на нас налетел ураган, судно затонуло, а меня выбросило на берег неподалеку от священного храма, где служило несколько девушек. Самая юная, самая красивая из них нашла меня на берегу и привела в чувство. Я видел ее будто во сне, поскольку глаза мои открывались, чтобы тут же снова закрыться. Что с ней теперь, я не знаю. Она и есть та единственная, какую я мог бы полюбить и какую мне никогда не доведется любить на этом свете. Но ты, дорогая моя крошка, похожа на нее и живешь в моем сердце как тень ее образа, а потому я с тобой никогда не расстанусь.

Но это обещание, в котором чувствовалась не столько любовь, сколько дружба, было далеко не тем, о чем мечтала русалочка, а мечтала она о том, чтобы принц вложил свою ладонь в ее руку, взял ее в жены в присутствии священника и отдал ей предпочтение перед своим отцом и своей матерью.

Поэтому она думала:

"Увы, он и не догадывается, что это я спасла ему жизнь. Он не знает, что это я несла его, борясь с волнами и поднимая его голову над водой, что это я положила его на берегу там, где трава самая мягкая, а мох – самый густой, что я видела храм и вышедшую оттуда девушку и что я, терзаемая ревностью, спряталась в пене волн, в то время как девушка, которую он предпочел мне, тщетно пыталась вернуть его к жизни, которую я ему сохранила".

И русалочка, не имея никакой возможности заговорить, только вздыхала со слезами на глазах.

– Та, которую он любит, наверное, принадлежит священному храму; наверно, она дала обет безбрачия, обособивший ее от мира, и принц уже никогда ее не увидит; я же всегда рядом с ним, я вижу его каждый день и, если не говорить о счастье быть им любимой, любить его – это самое большое счастье.

Так дни текли за днями, и морская принцесса достигла своего восемнадцатилетия.

Принцу же исполнилось двадцать пять.

IV

Но вот однажды утром распространился слух, что принц собирается взять в жены дочь короля соседнего острова, и вскоре этот слух подтвердился, поскольку в гавани начали снаряжать великолепное судно. Правда, люди плохо осведомленные – или же, быть может, слишком хорошо осведомленные – говорили, что принц намеревается совершить не более чем увеселительное путешествие. Но на самом деле глухая молва упорно твердила, что подлинная цель этой поездки – брачный союз принца с дочерью соседнего короля.

Но, вопреки этим столь широко распространившимся слухам и своей любви к принцу, русалочка только покачивала с улыбкой головой: ведь лучше, чем она, никто не знал тайные мысли наследника короны.

– Я должен предпринять это путешествие и увидеть принцессу, – говорил он ей, – этого хотят мои родители, но они меня ни к чему не принуждают. Я не смогу ее полюбить, так как полюблю навсегда только ту женщину, что похожа на милую девушку из храма, спасшую мне жизнь. И, поскольку до сих пор я не нашел, кроме тебя, ни одну женщину, похожую на нее, то уж скорее я женюсь на тебе, мое бедное немое и голубоглазое дитя.

И принц целовал морскую деву в алые губы, трепал ее длинные волосы и играл с ней по своему обыкновению; затем, впадая в тихую печаль, он прижимал к сердцу голову прекрасной девушки, и тогда она грезила о земном счастье и бессмертной душе.

Это не помешало русалочке испытать некоторый страх, когда она в составе свиты принца поднялась на борт корабля.

– Ты же не боишься воды, мое бедное немое дитя, – сказал ей принц.

И когда, подтверждая его слова, она с улыбкой кивнула ему своей хорошенькой головкой, юноша поведал своей спутнице о бурях, поднимающих волнение на океане, и об одной из них, чьей жертвой он едва не стал; о диковинных рыбах, увиденных ныряльщиками в глубинах моря; о сокровищах, таящихся в его пучинах, и русалочка, знавшая лучше, чем кто-либо еще, о том, что происходит на дне океана, невольно улыбалась, слушая принца.

Ясными ночами под чудным светом луны, когда все, включая кормчего, спали, русалочка сидела на палубе и всматривалась в морские воды; ей казалось, что она различает там отцовский дворец, на его пороге – свою старую бабушку с серебряной короной на голове; морская принцесса вглядывалась в пенный след корабля, и ей виделись там четыре ее сестры, которые резвились в воде, взявшись за руки. Она подавала им знак, улыбалась им и хотела дать им знать, что она счастлива. Но тут на палубу поднялся капитан и отдал какой-то приказ, матросы выполнили его, сестры морской принцессы испугались и погрузились в воду, и русалочка подумала, что видела она не что иное, как пену, качавшуюся на волнах.

На следующий день судно вошло в гавань великолепной столицы соседнего короля; зазвенели все колокола, с высоких башен торжественно зазвучали фанфары, а солдаты под барабанный бой, со сверкающими штыками и развернутыми знаменами промаршировали в парадном строю. После этого не проходило ни дня без праздника: балы и званые вечера следовали друг за другом, но дочь короля все еще не появлялась. По слухам, она воспитывалась в каком-то отдаленном священном храме во исполнение обета, данного ее матерью во время беременности.

Там, по слухам, она усвоила все светские манеры и приобрела все королевские добродетели.

Русалочке, как никому, хотелось увидеть эту принцессу и составить о ней представление. Она прибежала в гавань сразу же, как только сообщили о прибытии корабля с принцессой на борту.

Но стоило морской деве увидеть незнакомку, как ноги у нее подкосились; она горько вздохнула и, не в силах сдержать слезы, опустилась прямо на траву.

Она узнала в принцессе девушку, которая на следующий день после бури оказала помощь потерявшему сознание принцу.

Что касается принца, то у него не было ни секунды сомнений.

– Это ты! – воскликнул он, открыв объятия, и бросился к принцессе. – Это ты меня спасла, когда я, простертый на земле как труп, умирал на берегу!

И он прижал к сердцу стыдливо покрасневшую принцессу.

Эта сцена не оставила русалочке уже никакой надежды, поскольку принц только что обрел не подобие той, которую он любил, а самое любимую.

И когда его взгляд встретился с глазами морской девы, он сказал ей, даже не догадываясь, что каждое его слово как кинжал разрывает ей сердце:

– О, как я счастлив! Сейчас я обрел то, чего желал больше всего на свете. Так порадуйся же моему счастью, дорогая моя немая крошка, ибо никто из моих придворных не любит меня так, как ты.

Русалочка, улыбаясь, поцеловала принцу руку, но казалось, что за этой улыбкой таится мука разбитого сердца.

Ведь как вы помните, в день свадьбы принца морская дева должна была умереть и тело ее должно было превратиться в белую пену, плавающую на поверхности моря.

Молодой принц во всеуслышание объявил о своем решении взять в жены принцессу из соседнего королевства. Вслед за этим загудели все колокола, зазвучали все фанфары, загремели все барабаны, но совсем по-иному, чем в день его прибытия.

Глашатаи верхом на лошадях разъезжали по улицам и громко возвещали о предстоящем бракосочетании; на всех алтарях в золотых и серебряных лампадах горели благовонные масла; священники размахивали своими кадилами. Наконец жених и невеста рука об руку направились в церковь и из уст епископа выслушали брачное благословение.

Русалочка присутствовала на этой церемонии, хотя испытывала тысячу терзаний, но при всем при том ее любовь к принцу была такой чистой и такой преданной, что все ее страдания сливались с чувством счастья. И хотя, разодетая в шелк и золотую парчу, она в качестве первой фрейлины несла шлейф платья новобрачной, хотя она заняла место на клиросе непосредственно за принцем и принцессой, она не видела никаких подробностей священного обряда, она не слышала ни единого звука торжественной музыки. Она думала о ночи своей смерти и о том, что заставило принца отдать любовь другой.

В тот же вечер, когда принц и его невеста получили брачное благословение, они взошли на борт корабля, прогрохотали береговые пушки, вымпелы всех стоящих на рейде судов затрепетали на ветру, а на палубе королевского судна поставили роскошный шатер, покрытый пурпурной тканью с золотым шитьем, где супружеской паре предстояло провести ночь.

Капитан отдал команду сняться с якоря, бриз надул паруса, и судно заскользило по морю столь спокойному, что пассажиры корабля чуствовали себя едва ли не так же, как на суше.

Когда наступила ночь, на судне зажгли разноцветные фонари и матросы стали весело танцевать на палубе. И тогда русалочка вспомнила, как она в день своего пятнадцатилетия впервые покинула отцовский дворец. В ту ночь она присутствовала на подобном празднестве, но на этот раз она наблюдала за ним не с морской глубины и не со спокойным сердцем, а на палубе корабля, и сердце ее было разбито.

И все же, когда принц жестом пригласил морскую деву, она присоединилась к вихрю танца, а поскольку танцевала она как никто замечательно, все выразили ей свое восхищение громкими криками.

Она же, вдохновленная хмелем собственных страданий, танцевала прекрасно как никогда; хотя русалочке казалось, что ноги ее ступают по отточенным лезвиям и тонким остриям, она не обращала на это внимания, так как сердце ее разрывалось совсем от другой боли: она знала, что это последний вечер, когда она видит принца и дышит одним воздухом с ним, когда она видит глубокое море и звездное небо. Ее ждала вечная ночь без мыслей и сновидений – ее, не обладающую бессмертной душой и не сумевшую завоевать себе такую душу.

Почти до полуночи на корабле царили веселье и радость. Среди этой общей радости русалочка улыбалась и танцевала, тая в сердце мысль о смерти. Принц целовал свою красивую жену, а та играла его чудесными кудрями, и, держась за руки, они отправились почивать в свой великолепный шатер.

На судне все стихло; только кормчий стоял у руля. Опершись своим прекрасными белыми руками о корабельный борт, русалочка глядела на восток в ожидании зари, первый луч которой означал наступление дня, когда ей предстояло умереть. Она увидела, как в той стороне ее сестры поднимаются из глубин моря на его поверхность. Зная, какая участь ожидает их младшую сестру, они были бледны так же, как она; их прекрасные волосы уже не развевались на ветру: они были срезаны.

Сестры подплыли к кораблю так близко, что смогли разговаривать с русалочкой.

И та жестом спросила их:

– Что вы сделали с вашими волосами?

– Мы отдали их в жертву колдунье, чтобы ты не умерла на исходе этой ночи, – ответили ей сестры. – И в обмен на наши волосы она дала нам вот этот нож. Посмотри, как он наточен, как он остр. Так вот! Перед восходом солнца ты должна вонзить его в сердце принца. Его кровью ты натрешь ступни твоих ног, и твои ноги исчезнут, а на их месте снова появится твой рыбий хвост. Тогда ты опять станешь русалкой; ты погрузишься в море и так же, как мы, проживешь триста лет, вместо того чтобы умереть уже через час и превратиться в соленую пену. Поторопись же – или ты, или он, кто-то из вас должен умереть до восхода солнца. Нашей старой бабушке так жалко тебя, что ее седые волосы тоже упали наземь под ножом колдуньи. Убей принца и возвращайся к нам! Поторопись! Разве ты не видишь красную полосу на небе? Через несколько минут солнце взойдет, и времени у тебя больше не останется.

И, бросив нож на палубу, сестры юной русалки как-то странно вздохнули и погрузились в воду.

Русалочка даже не прикоснулась к ножу и, поскольку красная полоса, о которой говорили сестры, и в самом деле все ярче проступала на горизонте, направилась прямо к шатру; там, отодвинув занавес, она увидела красавицу новобрачную: ее голова покоилась на груди принца.

Она склонилась к супружеской паре, словно изваянной из мрамора, прикоснулась губами ко лбу принца, посмотрела на небо, где разгоралась утренняя заря, еще раз полюбовалась красивым молодым человеком, шептавшим во сне имя своей супруги, вышла из шатра, подобрала нож и бросила его в море.

Место, куда упал нож, тотчас забурлило, будто там возникла бездна, а гребни волн окрасились кровью.

Тогда русалочка бросила на принца прощальный взгляд, полный преданности и смертной тоски, а затем с палубы бросилась в море.

Едва коснувшись воды, она почувствовала, как ее тело превращается в пену. Но, что удивительно, она вовсе не утратила способности к восприятию и не испытала ни одного из последствий перехода в небытие.

Иными словами, солнце осталось для нее таким же, как всегда, сияющим, воздух – теплым, а вода – прозрачной.

Однако над собою, между морем и небом, она разглядела то, чего не могла видеть своими земными глазами, – сотни прозрачных белокрылых созданий, облаченных в голубые покровы, и сквозь их тела, крылья и покровы проступали очертания судна со всеми его снастями, дымку, поднимавшуюся от земли, и розовые утренние облака, плывшие по небу. Эти небесные создания переговаривались на языке, непонятном для человеческого слуха, но таком нежном, что их речь лилась как мелодия; создания эти были почти невесомы и парили в воздухе, лишь слегка взмахивая крыльями.

Затем, к своему великому изумлению, русалочка увидела, как из пены, в которую она превратилась, образуется тело, подобное телам этих божественных созданий, как у нее вырастают крылья и она стремится взлететь ввысь.

– Куда я стремлюсь? И откуда я явилась? – недоумевала она, перестав быть немой, и теперь ее новый голос звучал так же, как голоса чудных созданий, паривших в воздухе.

– Ты пришла с земли, – ответили ей они, – и, будучи от рождения дочерью вод, ты преобразилась в дочь воздуха; твой переход в мир смертных был временем твоих испытаний; отныне ты одна из нас; слушай же, какое решение принял всемогущий Господь относительно наших судеб.

– Как и дочери вод, мы не обладаем бессмертной душой, но можем заслужить ее нашими добрыми делами. Как и дочери вод, мы живем триста лет; однако наше преимущество перед ними состоит в том, что наша участь зависит от нас самих. Ты не обрела той любви и счастья, какие даны дочерям земли, но ты обрела мученичество. Возвышаются и оказываются ближе ко Всевышнему скорее благодаря самопожертвованию, нежели благодаря счастью. Ты страдала, ты смирилась, и Господь позволил, чтобы ты возвысилась до нас.

Теперь ты можешь, творя добрые дела, заслужить себе бессмертную душу.

– О, если требуется только это, – воскликнула морская дева, – я совершенно уверена, что буду ею обладать.

Тогда она подняла свои полные благодарности глаза к солнцу Всевышнего, а когда опустила взор к земле, увидела, сама оставаясь незримой для них, принца и его супругу, с волнением смотревших с борта корабля на белую пену, в которую, по словам вахтенного матроса, превратилась стоявшая на палубе прекрасная танцовщица.

И тогда русалочка, оставаясь по-прежнему незримой, коснулась своими волосами лба молодой новобрачной, потом кончиком своего крыла она, словно легкий ветерок, растрепала кудри принца, а затем, после этого последнего прощального жеста, взлетела к розовым облакам, плывшим в небесных сферах, и исчезла в эфире.

Такова, дорогие дети, история русалочки.

Кегельный король

ТОКАРЬ ГОТЛИБ

Берлин, как вы знаете, мои дорогие дети, – это столица Пруссии. Но вот чего вы не знаете, так это то, что в правление горбатого короля с длинной косицей, которого звали Фридрих Великий, жил в Берлине замечательный токарь по имени Готлиб.

Уж он-то не носил косицы, был строен и красив, а выглядел лет на двадцать пять.

Лицо его сияло искренностью и веселостью.

Но к этим его внешним достоинствам добавлялось нечто еще более ценное: он окончил если не коллеж или университет, то по крайней мере школу. Он умел читать, писать, считать; его способности к рисованию было достаточно для того, чтобы самому придумывать некоторые новые образцы изделий, а это немало способствовало тому, что о нем, а вернее, о хозяине, у которого он работал, пошла добрая слава, так что каждый владелец мастерской жаждал иметь у себя такого хорошего работника.

Да и его товарищи, вначале завидовавшие ему, в конце концов искренне признали его превосходство и выказывали ему всяческое почтение, в то время как начинающие подмастерья смотрели на него с восхищением, приговаривая:

– Ах, если бы в один прекрасный день я мог бы стать таким же искусным, как и он!

К несчастью, такое превосходство принесло дурной плод: оно породило в Готлибе непомерную гордость.

Это была не гордость своими достижениями в ремесле – в чем не было бы ничего плохого, поскольку это могло подтолкнуть его к новым успехам, но гордость самим собой, причем по любому поводу.

А такая гордость почти всегда имеет еще более дурного спутника, а именно: зависть.

Это и было тем уязвимым местом, каким воспользовался злой дух.

Сначала Готлиб хотел быть первым в науках и примерном поведении, обогнав в этом всех своих товарищей; но вскоре такое похвальное стремление к соперничеству показалось ему недостаточным: он захотел лучше всех одеваться, быть самым сильным и самым ловким во всех физических упражнениях. Если случалось, что кто-нибудь превосходил его в этом, он начинал испытывать к нему неприязнь, перераставшую в ненависть, и не успокаивался до тех пор, пока не только не оказывался наравне со своим соперником, но и не превосходил его.

Зависть – это пагубная страсть, мои дорогие дети, и именно она, как вы это еще узнаете, стала для Готлиба источником самых ужасных мучений.

Каждое воскресенье он имел обыкновение прогуливаться с двух до пяти часов, то есть в промежуток времени между обедом и полдником, на площади, где устраивались развлечения. Все мастеровые, к числу которых принадлежал и Готлиб, и даже богатые буржуа собирались в то же время на этом месте. Там играли во всевозможные игры: в "бочку", в кегли, в мяч, в "поросенка"; дети же крутили юлу, гоняли волчок, играли в "пробку", в шары, в мяч, в серсо и запускали бумажного змея. Женщины и старики усаживались на скамьи, поставленные ради них; мужчины стояли или прогуливались, обсуждая насущные дела.

У Готлиба вошло в привычку производить своего рода переполох своим появлением на этой площади. Люди оборачивались на него, следили за ним глазами и тихо перешептывались: "Это красавец-токарь Готлиб".

В один из воскресных дней Готлиб отправился туда по своему обыкновению, но, к своему большому удивлению, не услышал привычного шепотка, всегда сопровождавшего его появление. Внимание, которым он пользовался в такие дни, никак не давало себя знать. Мужчины, женщины и дети – все устремились к кеглям и образовали тесный круг вокруг высокого и худощавого человека, бросившего вызов лучшим игрокам.

Этот человек, одетый в праздничный наряд мастерового, вызывал всеобщее изумление той ловкостью, с какой он бросал шар, и неизменным успехом, которого он при этом добивался.

Готлиб пробился сквозь толпу и оказался в первом ряду зрителей.

Два обстоятельства больно ранили его: прежде всего, то внимание, какое в ущерб ему толпа выказывала этому человеку, а кроме того – ловкость, и в самом деле проявляемая незнакомцем в игре, в которой Готлиб притязал быть лучшим среди своих товарищей.

И потому, одержимый гордыней, Готлиб предложил незнакомцу сыграть против него на талер.

Он надеялся, что незнакомец не осмелится рискнуть такой суммой; но тот лишь рассмеялся, вынул из кармана пригоршню талеров и один из них кинул рядом с талером, брошенным Готлибом.

Но, вместо того чтобы превзойти незнакомца, как он рассчитывал, Готлиб делал промах за п р о м а хо м, чего с ним никогда не случалось.

Вам известно, мои дорогие дети, что "сделать промах" означает позволить шару пройти посреди кеглей или рядом с ними, не опрокинув ни одной.

И при каждом промахе Готлиба незнакомец заливался смехом, неприятным всем присутствующим, а в особенности Готлибу.

Однако, как бы из милости, соперник позволил Готлибу получить несколько очков, но как только Готлиб приближался к той цифре, какую ему следовало набрать, незнакомец одним-двумя ударами настигал его, превосходил и выигрывал партию, сбивая, если в этом была необходимость, девять кеглей одним ударом, а такого Готлибу никогда не удавалось, и он даже никогда не видел, чтобы это удавалось кому-нибудь другому.

Готлиб играл с незнакомцем два часа, не добившись успеха ни водной из партий, и потерял шесть талеров, что составляло весь его недельный заработок.

Но не столько эти шесть талеров легли тяжестью на его сердце, сколько стыд оказаться побежденным на глазах всей этой толпы, которая так часто была свидетельницей его успеха.

Вот почему по окончании последней партии взбешенный, вышедший из себя, ослепленный гневом Готлиб готов был запустить свой шар в голову незнакомца; но у него появилось смутное предчувствие, что его противник, более ловкий, чем он, может оказаться и более сильным и сумеет повеселить зрителей, а часть их уже не скрывала своего удовлетворения зрелищем еще одного поражения Готлиба.

Так что он ограничился тем, что пробормотал сквозь зубы:

– Только колдун может играть в кегли, как этот парень.

Но, как ни тихо он произнес эти слова, незнакомец расслышал их.

– Если долгие упражнения и большая ловкость даются колдовством, – произнес он спокойным голосом, – то да, я колдун; но я играл в кегли во всей Германии и, хотя повсюду выигрывал, никогда не слышал подобного укора.

И, забрав свой талер (единственный, который потребовался ему, чтобы вести игру) и шесть талеров, которые Готлиб один за другим извлекал из своего кармана, он спокойно сунул их в свой нагрудный карманчик, отпустив при этом несчастному сопернику несколько насмешливых похвал относительно манеры его игры и пожелав ему большей удачи в следующее воскресенье.

– Так вы остаетесь здесь до воскресенья? – спросил его Готлиб.

– Нет, – ответил тот со своей зловещей усмешкой. – Но я охотно вернусь, если вы хотите отыграться.

Услышав брошенный ему таким образом вызов, Готлиб не посмел отказаться.

– Идет, – сказал он, – я жду вас.

– Стало быть, до воскресенья, – откликнулся незнакомец.

И, поприветствовав толпу, он удалился, насвистывая мелодию, причем столь необычную, что никто не слышал не только саму эту мелодию, но и манеру, с какой это делалось.

К тому же, пока звучала странная мелодия, никто не мог даже и помыслить о том, чтобы прервать ее своими разговорами, точно так же как, пока он был в поле их зрения, никто не мог даже и помыслить о том, чтобы посмотреть в какую-либо другую сторону, нежели в ту, в которую он удалялся.

Готлиб, казалось, как и все остальные, пребывал в состоянии оцепенения.

Но, когда незнакомец стал недоступен взглядам присутствующих, эти взгляды обратились на Готлиба.

И тогда словно отголосок смеха незнакомца пробежал по толпе: казалось, вся доброжелательность по отношению к бедному Готлибу угасла в сердцах людей, и на него со всех сторон посыпались насмешки.

У Готлиба возникло сильное желание расправиться с одним из насмешников, стоявшим ближе всех к нему; но ему было ясно, что если он набросится на этого человека, то все остальные набросятся на него.

Он расплатился в один день за все победы года.

И, несмотря на гнев, бушевавший в его сердце, он ограничился лишь тем, что произнес:

– Ладно, в воскресенье посмотрим.

И с этими словами он удалился.

Однако, когда он удалялся, в голове его созрел некий замысел.

Замысел этот состоял в том, чтобы запереться в своей комнате, где у него хранились инструменты и древесина, выточить там набор кеглей и шар и упражняться все эти дни, чтобы в следующее воскресенье оспорить победу соперника, если уж ему на этот раз не удалось стать победителем.

Особенно оскорбляло Готлиба то, насколько полным было его поражение.

Поскольку он был очень умелым токарем, то набор кеглей и шар были готовы уже к обеду следующего дня.

Отдаваясь со всем пылом работе, Готлиб не стал ни ужинать, ни завтракать. Он удовольствовался тем, что съел полную тарелку супа, сунул в карман кусок хлеба и, взяв под мышки кегли, а в руку шар, отправился в сад и, плотно закрыв за собой калитку, стал искать подходящее место для своих упражнений.

Вскоре место было найдено в начале липовой аллеи, способной благодаря правильности ее двойной линии служить направляющей для глаза.

Готлиб расставил кегли, отмерил то же расстояние, какое было принято накануне, то есть восемнадцать шагов, и начал игру в одиночку.

И он тут же обрел свою прежнюю ловкость.

Он прекрасно сбивал две, три, четыре, пять и даже шесть кеглей, но ему никак не удавалось сбить, как незнакомцу, одним ударом сразу девять.

Готлиб вложил столько жара в эту своего рода пробу сил, что он стал вести счет, как если бы это была настоящая игра.

Он сбил уже девяносто одну кеглю двадцатью ударами, и, следовательно, ему оставалось сбить только девять, когда, возвращаясь на свое место и развернувшись, чтобы бросить шар, он, к своему великому удивлению, увидел незнакомца, который со скрещенными руками стоял рядом с набором кеглей.

Холодный пот заструился по всему телу Готлиба. Каким образом незнакомец мог проникнуть в сад, если, как полагал Готлиб, он со всей тщательностью запер за собой калитку?

По виду незнакомца казалось, что изумление его сопер-ника-токаря осталось для него незамеченным.

– О! – сказал он, как будто бы вел счет сбитым кеглям с начала партии. – Девяносто одна! А теперь нужно сбить одним ударом девять кеглей.

– Это невозможно, – со вздохом прошептал Готлиб.

– Ха! Невозможно, – промолвил незнакомец, – потому что вы не так беретесь за дело. Послушайте, дайте мне ваш шар, и вы увидите, как можно сбить девять кеглей одним ударом.

Он приблизился к Готлибу, и тот в надежде выведать секрет незнакомца вложил шар ему в руку.

Незнакомец, даже не целясь, бросил шар и сбил девять кеглей.

– Как видите, – сказал он, – это не так уж трудно.

Готлиб в ярости вцепился в свою шевелюру: он охотно вырвал бы из нее клок волос.

Незнакомец расхохотался.

Было в этом смехе что-то металлическое и пронзительное, приводившее Готлиба в отчаяние.

К нему снова вернулась мысль, уже промелькнувшая в его голове на кегельной площадке, а именно: наброситься на незнакомца и убить его.

Но, разглядывая его и видя, какой он жилистый и мускулистый, Готлиб понял, что ему предстояла бы не легкая победа над ним, а смертельно опасный бой.

В этот миг незнакомец положил ему руку на плечо.

Готлиб вздрогнул: ему почудилось, что пять острых когтей вонзились в его тело.

Но казалось, что некая сверхъестественная сила пригвоздила его к месту.

– По правде говоря, – сказал ему незнакомец, – я до сих пор считал тебя умным человеком, Готлиб, но, к моему великому стыду, вижу, что заблуждался.

– А что такое? – спросил Готлиб.

– А то, что, желая узнать мой секрет, ты, вместо того чтобы подружиться со мной и добиться его от меня, только и думаешь, как бы отомстить человеку, виноватому перед тобой лишь в том, что он оказался сильнее тебя в игре в кегли.

Готлиб смотрел на незнакомца с удивлением: тот проник в самую глубину его мыслей.

Но, слишком смущенный, чтобы предпринять какие-либо действия против своего соперника, Готлиб, избегая прямого ответа, спросил:

– Значит, есть секрет?

– Без сомнения, есть секрет, – ответил незнакомец.

– И этот секрет ты можешь мне открыть?

– Я не только могу открыть его тебе, но ничего другого и не желаю.

Готлиб вздрогнул от радости, что ни в коей мере не ускользнуло от незнакомца.

– Однако, – сказал он ему, – ты слишком хорошо знаешь жизнь, приятель, чтобы не понимать, что ничто не дается даром.

– Ну-ну! – откликнулся Готлиб.

– Впрочем, так ли уж важно, если я попрошу у тебя нечто, пойти на что тебе не составит труда?

– Хорошо! Посмотрим, чего же ты просишь? – промолвил Готлиб.

Незнакомец почесал ухо.

– Говори же! – настаивал Готлиб.

– Подожди, – ответил незнакомец, – мне нужно время на размышление. Я хотел бы поступить с тобой как с другом и, как уже было сказано, попросить у тебя нечто, пойти на что тебе не составит труда. Например, не очень ли обяжет тебя дать мне обещание никогда не пить больше светлого пива?

– О нет! Что касается этого, нет! Я никогда не дам подобного обещания! – решительно воскликнул Готлиб. – Я настоящее дитя Берлина и не представляю себе жизни без светлого пива; так что требуй чего-нибудь другого или храни свой секрет.

– Хорошо, пусть будет так, я хочу быть по отношению к тебе великодушным. Пообещай на всю оставшуюся тебе жизнь играть в кегли хотя бы три раза в неделю.

– О! Что касается этого, – воскликнул Готлиб в восхищении, – то я вовсе не возражаю и охотно дам тебе обещание, которое обеспечит мне через каждые два дня приятное развлечение.

И с этими словами он дружески пожал руку незнакомцу; но в то мгновение, когда их руки соприкоснулись, Готлибу показалось, что вся кровь вспыхнула в его жилах; необычайная веселость оживила все его существо, и он подпрыгнул от радости.

– Вот и хорошо, в добрый час; вот таким ты мне нравишься, – сказал ему незнакомец. – Покончим на этом наш торг: я одарю тебя способностью сбивать девять кеглей одним ударом, что обеспечит тебе победу над всеми игроками в кегли в Германии и даже во Франции, а ты дашь мне обещание играть в кегли три раза в неделю. Согласен?

– Согласен! – живо откликнулся Готлиб.

– Только берегись, если не сдержишь слово! – с угрозой в голосе повторил незнакомец.

– Чем нужно поклясться? – спросил Готлиб.

– Твоим вечным спасением! – ответил незнакомец.

– Я клянусь им! – произнес Готлиб, выбросив вперед руку.

– О, – промолвил незнакомец, – это делается не так; ты ведь знаешь пословицу, которая гласит: "Verba volant, scripta manent^[3]". Так что давай писать.

И, пошарив в кармане, он извлек оттуда бумагу, чернила и перо, составил договор по всем правилам и предложил Готлибу подписать его.