Текст книги "Сказки"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 43 страниц)

Мари не успела закончить свою короткую речь. В тот миг, когда она произнесла имя крестного Дроссельмейера, Щелкунчик, которому эта речь была предназначена, скорчил такую страшную гримасу и в его зеленых глазах сверкнули такие яркие огоньки, что испуганная девочка умолкла и на шаг отступила от стола. Однако, поскольку тотчас же лицо Щелкунчика вновь обрело выражение доброжелательности и его опять озарила печальная улыбка, она подумала, что ей это все просто почудилось и что черты его лица исказил свет лампы, дрогнувшей от случайного сквозняка.

Она даже посмеялась над собой:

– До чего же я, правду сказать, глупая, если могла подумать, что это деревянное личико может строить мне рожицы! Ну-ка, подойдем к нему поближе и начнем ухаживать за ним, как это требуется при его состоянии.

Закончив разговаривать сама с собой, Мари снова взяла на руки своего подопечного, подошла к стеклянному шкафу, постучала в дверцу, закрытую Фрицем, и сказала своей новой кукле:

– Прошу тебя, мадемуазель Клер, уступи свою кроватку моему Щелкунчику, ведь он болен, а сама устройся-ка на ночь на диване; посуди сама: ты же чувствуешь себя отлично и совершенно здорова, о чем свидетельствуют твои румяные и пухлые щеки! К тому же ночь быстро пройдет, а диван очень хороший, и, наверное, не так уж много в Нюрнберге кукол, которые будут ночевать столь же удобно, как ты.

Мадемуазель Клер, само собой разумеется, не проронила ни слова, однако Мари показалось, что кукла приняла чрезвычайно чопорный и недовольный вид. Тем не менее Мари, считая, при всей своей совестливости, что по отношению к мадемуазель Клер ею соблюдены все надлежащие условности, не стала больше с ней церемониться и, вынув ее из кроватки, чрезвычайно бережно уложила туда больного Щелкунчика, натянув ему простыни до самого подбородка. Потом ей пришло в голову, что она еще не знает сущности характера мадемуазель Клер, ибо та принадлежит ей всего лишь несколько часов; что кукла, по-видимому, была сильно раздосадована, когда у нее забрали кроватку, и что с больным может случиться какая-нибудь беда, если оставить его рядом с этой дерзкой особой. А потому Мари переставила кроватку с Щелкунчиком на следующую полку, прямо рядом с хорошенькой деревенькой, где расположилась лагерем кавалерия Фрица; затем, уложив мадемуазель Клер на диван, она закрыла шкаф и собралась идти в спальню, где ее ждала фрейлейн Трудхен, как вдруг вокруг бедного ребенка, по всей комнате, стали раздаваться какие-то неясные шорохи, исходившие из-за кресел, из-за печки, из-за шкафов. В это же самое время большие настенные часы, на которых вместо привычной кукушки сидела большая золоченая сова, начали шипеть все громче и громче, не решаясь, однако, прозвонить. Мари бросила взгляд на часы и увидела, что большая золоченая сова свесила свои крылья так, что почти полностью прикрыла циферблат, и вытянула вперед, насколько могла, свою противную кошачью голову с круглыми глазами и загнутым клювом; одновременно шипение часов, ставшее еще громче, перешло в какое-то бормотание, похожее на голос, и явственно послышались слова, казалось, исходившие из клюва совы:

– Часы, часы! Стучите тише, тише – слышит все король мышиный! Бом! Бом! Бом! Напевайте только песню старую свою! Бом! Бом! Бом! Звоните, колокольчики, звоните час его последний – ведь королю конец вот-вот придет!

И – Бом! Бом! Бом! – часы глухо и хрипло прозвонили двенадцать раз.

Мари страшно испугалась. Она задрожала с головы до ног и хотела убежать, как вдруг заметила, что теперь верхом на часах вместо совы сидит крестный Дроссельмейер и желтые полы его редингота легли там, где только что свисали крылья ночной птицы. Увидев это, девочка застыла на месте от удивления, а потом принялась плакать и кричать:

– Крестный Дроссельмейер, что ты там наверху делаешь? Спускайся ко мне и не пугай меня так, гадкий крестный Дроссельмейер!

Едва она произнести эти слова, как вокруг нее раздалось пронзительное посвистывание и яростное хихиканье; и тотчас же за стенами послышался топот тысяч маленьких лапок, а в щелях перегородок замерцали тысячи огоньков; но, сказав "тысячи огоньков", я ошибся: это были тысячи сверкающих маленьких глазок! И Мари увидела, что со всех сторон в комнату готовятся пролезть полчища мышей. И в самом деле, несколько минут спустя сквозь щели в дверях и в полу в комнату проникли тысячи мышей, послышались звуки "топ-топ-топ, хоп-хоп-хоп", мыши начали бегать туда-сюда и вскоре выстроились в шеренги, точь-в-точь, как Фриц обычно расставлял своих солдат перед битвой. Мари это очень понравилось, и, не испытывая того врожденного ребяческого страха перед мышами, какой присущ другим детям, она готовилась позабавиться от всей души этим зрелищем, как вдруг послышался такой чудовищный, такой пронзительный и протяжный свист, что по спине у нее побежали мурашки. В тот же миг у ее ног поднялась половица и рядом с ней, из кучи песка, штукатурки и развороченной земли, подталкиваемый какой-то подземной силой, показался мышиный король с семью своими коронованными головами, и каждая из них, едва показавшись, начала отвратительно свистеть и разевать пасть, в то время как из-под пола продолжало выползать тело, из которого тянулись эти семь голов. И тотчас же вся армия мышей бросилась навстречу своему королю, хором приветствуя его троекратным писком; а затем сразу же, сохраняя строй, полчища мышей побежали по комнате, направляясь к стеклянному шкафу, к которому, окруженная со всех сторон, вынуждена была отступать Мари. Как мы уже говорили, Мари не была боязливым ребенком, но, когда она увидела себя в окружении этих несметных полчищ во главе с чудовищем о семи головах, ее охватил страх и сердце ее начало биться так сильно, что ей показалось, будто оно вот-вот выскочит из груди. Потом внезапно кровь в ее жилах словно застыла, у нее перехватило дыхание, и, наполовину потеряв сознание, она стала, пошатываясь, пятиться, пока – клик! клик! пррр! – стекло в дверце шкафа, в которое она ударилась локтем, не упало на пол, разлетевшись вдребезги. Мари тут же почувствовала жгучую боль в левой руке, но в то же время на сердце у нее стало легче, потому что она уже не слышала того страшного писка, что приводил ее в такой ужас; и правда, все вокруг нее успокоилось, мыши исчезли, и она подумала, что мыши, испугавшись звона разбитого стекла, попрятались в свои норки.

Но едва этот писк стих, в шкафу начался странный гул – тоненькие пронзительные голоса кричали изо всех своих слабых силенок: "К оружию! К оружию! К оружию!"

Одновременно в замке зазвенели колокольчики и со всех сторон послышался шепот: "Подъем! Подъем! В ружье! В ружье! Все будем начеку, ведь перед нами враг! На бой! На бой! На бой!"

Мари обернулась. Шкаф был чудесным образом освещен, и на его полках царил страшный переполох: все арлекины, пьеро, полишинели и картонные паяцы бегали туда-сюда, воодушевляя друг друга, в то время как куклы щипали корпию и готовили лекарства для раненых. В конце концов и сам Щелкунчик, отбросив прочь одеяла, одним прыжком соскочил с кровати и крикнул:

– Щелк! Щелк! Щелк! Безмозглый сброд мышиный! Бегом обратно в норы! Не то придется вам иметь со мною дело!

При этой угрозе кругом снова послышался свист, и Мари догадалась, что мыши вовсе не вернулись в свои норки: просто, испуганные звоном разбитого стекла, они попрятались под столы и кресла, а теперь стали выходить из своих укрытий.

Но Щелкунчик никоим образом не был испуган свистом, напротив, казалось, что его мужество лишь возросло.

– Ах, презренный король мышей! – вскричал он. – Значит, это ты! Наконец-то ты соглашаешься вступить в бой, который я предлагаю тебе уже так давно! Выходи же, и пусть эта ночь решит, кто кого! А вы, мои добрые друзья, мои товарищи, мои братья, если правда, что со времен лавки Захариаса нас связывают узы взаимной любви, поддержите меня в этой жестокой битве! Ну же! Вперед! Кто любит меня – за мной!

Никогда еще призыв к бою не оказывал подобного действия: два арлекина, один пьеро, два полишинеля и три картонных паяца воскликнули во весь голос:

– Да, повелитель, рассчитывайте на нас – мы верны вам навек! Мы победим под вашим началом или погибнем вместе с вами!

Услышав эти слова, доказывавшие ему, что его призыв нашел отклик в сердцах друзей, Щелкунчик настолько воспламенился, что выхватил саблю и, не считаясь с тем, что он находился на страшной высоте, бросился вниз со второй полки. Мари, видя этот отчаянный прыжок, испуганно вскрикнула, ибо Щелкунчик неизбежно должен был разбиться; однако мадемуазель Клер, находившаяся на полке внизу, соскочила с дивана и приняла Щелкунчика в свои объятия.

– Ах, милая, добрая Клер! – воскликнула Мари, в умилении складывая ладони. – Как я была несправедлива к тебе!

Но мадемуазель Клер, целиком поглощенная происходящим, в это время говорила Щелкунчику:

– Как, ваше высочество, ваши раны еще не зажили, а вы снова подвергаете себя опасностям? Удовольствуйтесь командованием и предоставьте сражаться другим. Ваша отвага всем известна и не нуждается ни в каких доказательствах!

И, произнеся эти слова, мадемуазель Клер попыталась удержать доблестного Щелкунчика, прижав его к своему атласному лифу; но наш герой стал так брыкаться и болтать ногами, что мадемуазель Клер вынуждена была отпустить его; выскользнув из ее объятий и с безукоризненным изяществом опустившись на ноги, он встал на одно колено и сказал:

– Принцесса, будьте уверены, что, хоть вы и были некогда несправедливы ко мне, я всегда буду помнить о вас, даже в разгаре битвы!

Мадемуазель Клер нагнулась так низко, как только могла, схватила его за руку и заставила подняться; затем, поспешно развязав на себе сверкающий блестками кушак, она хотела надеть его как шарф на шею юного героя, но тот отступил на два шага и, склонившись в знак признательности за столь великую милость, сорвал с себя белую ленточку, которой Мари перевязала ему рану, поднес ее к губам и, опоясавшись ею, легкий и проворный, как птица, спрыгнул с полки на пол, размахивая своей маленькой саблей. Тотчас же писк и свист возобновились, став еще более жуткими, чем прежде, – и мышиный король, словно отвечая на вызов Щелкунчика, вышел из-под большого стола, стоявшего посреди гостиной, во главе своего войска, левый и правый фланги которого между тем стали выдвигаться из-под кресел, где они до тех пор укрывались.

БИТВА

– Трубачи, подавайте сигнал к атаке! Барабанщики, бейте общий сбор! – закричал Щелкунчик.

И тотчас же трубачи из гусарского эскадрона Фрица дали сигнал к атаке, одновременно барабанщики из его пехоты начали бить общий сбор и послышался глухой и прерывистый грохот пушек, подскакивающих на своих лафетах. Немедленно сложился отряд музыкантов: это были фигаро с гитарами, итальянцы с волынками, швейцарские пастухи с рожками и негры с треугольниками; без какого бы то ни было призыва со стороны Щелкунчика они, тем не менее, по собственной воле начали спускаться с одной полки шкафа на другую, играя при этом марш Самнитов. Это, без сомнения, вскружило голову миролюбивым гражданам, и в то же мгновение образовалось нечто вроде национальной гвардии: ею командовал церковный стражник, а в ряды ее вступили арлекины, пьеро, полишинели и картонные паяцы; за одну минуту вооружившись всем, что попалось им под руку, они готовились к битве. Дело дошло даже до того, что один повар, оставив кухонную плиту, спустился вниз с вертелом, на котором была нанизана наполовину зажаренная индейка, и занял свое место в строю. Щелкунчик встал во главе этого доблестного войска, поскольку, к стыду регулярной армии, оно оказалось готовым к бою первым.

Следует добавить, правда (ибо могут подумать, будто нас ослепляет наша любовь к гражданскому ополчению, к которому мы принадлежим и сами): в том, что гусары и пехотинцы Фрица были не в состоянии собраться так же быстро, как все остальные, не было их вины. Дело в том, что Фриц, выставив часовых на самых опасных постах и обеспечив сторожевое охранение, расквартировал оставшуюся часть своего войска в четырех больших коробках и закрыл их крышками. Несчастные пленники напрасно прислушивались к звукам труб и барабанов, звавших их в бой, ибо они были заперты и не могли выйти наружу. Было слышно, как они скребутся в своих коробках, словно раки в корзине, но, несмотря на все свои усилия, не могут выбраться оттуда. В конце концов греначерам, закрытым менее надежно, удалось приподнять крышку своей коробки и оказать помощь егерям и стрелкам. В одну минуту все пришли в боевую готовность и, понимая, какую пользу принесет им кавалерия, бросились освобождать гусаров, тотчас же принявшихся гарцевать на флангах и выстраиваться по четверо в ряд.

Хотя регулярные войска и опоздали на несколько минут, они, благодаря дисциплине, постоянно поддерживаемой в них Фрицом, очень быстро наверстали потерянное время: пехотинцы, конники и артиллеристы начали спускаться вниз, словно снежная лавина, под рукоплескания мадемуазель Розы и мадемуазель Клер, при виде их хлопавших в ладоши и подбадривавших воинов жестами и возгласами, как некогда делали прекрасные кастелянши, от которых они, без всякого сомнения, произошли.

Между тем мышиный король осознал, что ему предстоит сражаться с целой армией. И в самом деле, в центре ее расположился Щелкунчик со своим доблестным гражданским ополчением; слева находился полк гусар, ждавший лишь сигнала к началу атаки; справа стояла грозная пехота; а на табурете, господствовавшем над полем битвы, только что была установлена батарея из десяти пушек; кроме того, был образован мощный резерв из пряничных человечков и разноцветных леденцовых конников, которые оставались в шкафу и начали в свой черед приходить в движение. Но отступать было поздно: мышиный король дал сигнал: "Квик!" – и мышиная армия хором повторила его возглас.

В тот же миг несколько стоявших на табурете орудий ответило на этот клич залпом картечи, направленным в самую середину мышиных полчищ.

Почти в то же мгновение весь гусарский полк двинулся в атаку; так что с одной стороны летела пыль из-под копыт лошадей, а с другой все застилал дым от пушек, становившийся все гуще и гуще и закрывавший Мари вид на поле битвы.

Однако и среди грохота канонады, криков сражающихся и хрипов умирающих она по-прежнему различала голос Щелкунчика, перекрывавший шум боя.

– Сержант Арлекин! – кричал он. – Возьмите двадцать солдат и цепью бросайтесь на вражеский фланг! Лейтенант Полишинель, постройте войско в каре! Капитан Паяц, командуйте огнем взвода! Полковник гусаров, атакуйте всем войском, а не четверками, как вы это делаете! Браво, господа оловянные солдатики, браво! Пусть все исполнят свой долг так, как вы, и победа будет за нами!

Однако по самим этим ободряющим командам Мари могла понять, что битва идет ожесточенная и что совершенно неясно, кто в ней одержит победу. Мыши, отброшенные вспять гусарами, с поредевшими от огня пехоты рядами, опрокинутые залпами картечи, поспешно возвращались снова и снова, кусая и растерзывая все, что попадалось им на пути; это была страшная рукопашная схватка, напоминавшая стычки времен рыцарства: в ней каждый нападал и защищался, не думая о соседе. Тщетно Щелкунчик пытался руководить передвижениями всего войска в целом и управлять этими толпами! Гусары, оттесненные назад огромным полчищем мышей, были рассеяны по полю битвы и тщетно старались объединиться вокруг своего полковника; большой батальон мышей отрезал их от остальных войск и обходил теперь национальную гвардию, творившую настоящие чудеса. Церковный стражник метался со своей алебардой, как черт в кропильнице; повар нанизывал целые шеренги мышей на свой вертел; оловянные солдатики стояли стеной; однако сержант Арлекин со своими двадцатью солдатами был откинут назад, и ему пришлось занять позицию под прикрытием артиллерии; каре лейтенанта Полишинеля было прорвано, и остатки его войска, убегая, расстроили ряды гражданского ополчения; и, наконец, капитан Паяц, без сомнения из-за нехватки зарядов, прекратил огонь и отступал – шаг за шагом, но все же отступал. Из-за этого попятного движения по всей линии фронта батарея пушек оказалась открытой. И тотчас мышиный король, понимавший, что захват этой батареи обеспечит благоприятный для него исход битвы, приказал самым закаленным своим войскам идти на штурм высоты. В одну минуту табурет был взят приступом, а канониры Щелкунчика убиты рядом со своими пушками. Один из них сумел при этом взорвать зарядный ящик и своей героической смертью увлек вместе с собой на тот свет двадцать врагов. Однако вся эта отвага оказалась бесполезна против несметных полчищ мышей, и вскоре залпы картечи, которой стреляли из его собственных орудий и которая поливала батальон, находившийся под его непосредственным командованием, дали знать Щелкунчику, что батарея пушек на табурете оказалась в руках врага.

Это означало, что битва проиграна, и у Щелкунчика была теперь лишь одна забота – с достоинством отступить; однако, чтобы дать хоть небольшой отдых своим войскам, он призвал к себе резерв.

Тотчас же из шкафа выскочили и ринулись в бой пряничные человечки и леденцовые фигурки. Это были свежие силы, но, по правде говоря, недостаточно опытные в военном деле; особенно неловкими оказались пряничные человечки: без разбора нанося удары, они калечили с равным успехом как чужих, так и своих; войско леденцовых фигурок держалось твердо, но внутри него не было никакого единства: это воинство состояло из императоров, рыцарей, тирольцев, садовников, купидонов, обезьян, львов и крокодилов, так что они никак не могли согласовать свои действия и были сильны только своей численностью. Однако их содействие оказалось небесполезным: едва только попробовав на вкус пряничных человечков и леденцовых фигурок, мыши оставили в покое оловянных солдатиков, которых так трудно было кусать, а также полишинелей, паяцев, арлекинов, церковных стражников и поваров, набитых всего-навсего паклей и опилками, и тысячами набросились на несчастный резерв; в одно мгновение он был окружен и после героической обороны съеден вместе с оружием и снаряжением.

Щелкунчик хотел было воспользоваться этой минутой передышки, чтобы воссоединить свое войско, но страшное зрелище истребляемого резерва привело в оцепенение даже самых мужественных воинов. Паяц стал бледным как смерть; платье Арлекина превратилось в лохмотья; одна из мышей проникла в горб Полишинеля и пожирала его внутренности, подобно лисице юного спартанца; ну а полковника гусаров вместе с частью его отряда взяли в плен, и теперь, благодаря лошадям бедных пленников, была сформирована мышиная кавалерия.

Больше не могло быть и речи о победе несчастного Щелкунчика, но не могло быть речи и об отступлении: оставалось только умереть. И Щелкунчик встал во главе небольшого отряда воинов, намеревавшихся, как и он, дорого продать свою жизнь.

Тем временем кукол охватило полное отчаяние: мадемуазель Клер и мадемуазель Роза ломали себе руки и рыдали.

– Увы! – восклицала мадемуазель Клер. – Неужели мне суждено умереть во цвете лет, мне, дочери короля, которой судьбой было уготовано столь блестящее будущее?!

– Увы! – восклицала мадемуазель Роза. – Неужели мне суждено живой попасть в лапы врагов? И неужели я так хорошо сохранилась лишь только для того, чтобы меня растерзали гнусные мыши?

Другие куклы метались рыдая, и их крики смешивались со стенаниями Розы и Клер.

Тем временем дела у Щелкунчика шли все хуже и хуже: его уже покинули немногие друзья, которые оставались ему преданы. Остатки эскадрона гусар бежали в шкаф, все оловянные солдатики были взяты в плен, канониры давно уже погибли, а гражданское ополчение, как триста спартанцев, пало в бою, не отступив ни на шаг. Щелкунчик, прижатый к выступающему краю шкафа, тщетно пытался взобраться наверх: это было нужно ему для того, чтобы прийти на помощь мадемуазель Розе и мадемуазель Клер, но обе они только что решили упасть в обморок. Щелкунчик предпринял последнюю попытку, собрал все свои силы и прокричал в предельном отчаянии:

– Коня! Коня! Корону за коня!

Но, подобно голосу Ричарда III, его голос остался без ответа или, скорее, выдал его врагу. Два неприятельских егеря бросились на него и схватили его за деревянный плащ. В ту же секунду послышался крик мышиного короля, исходивший одновременно из всех семи его глоток:

– Проклятие на ваши головы! Возьмите его живым! Вспомните, что мне надо отомстить за мою мать! Его казнь должна повергать в ужас всех грядущих Щелкунчиков!

И с этими словами мышиный король сам бросился к пленнику.

Однако Мари не могла более выносить этого жестокого зрелища.

– О мой бедный Щелкунчик! – воскликнула она, рыдая. – Мой бедный Щелкунчик, которого я люблю всем сердцем! Неужели мне придется увидеть, как ты погибнешь?

И одновременно, не отдавая себе отчета в том, что она делает, Мари непроизвольным движением сорвала туфельку с ноги и изо всех сил бросила ее в самую гущу мышей, да так ловко, что страшный снаряд попал в мышиного короля, и тот покатился по полу. В тот же миг король и войско, победители и побежденные – все исчезли, словно улетучились. Мари ощутила в своей раненой руке жгучую боль, куда более сильную, чем прежде; девочка хотела добраться до кресла, чтобы сесть в него, но силы изменили ей, и она без чувств повалилась на пол.

БОЛЕЗНЬ

Когда Мари очнулась после глубокого забытья, она увидела, что лежит в своей кроватке, а яркие, искрящиеся лучи солнца проникают в комнату сквозь заиндевевшие окна. У ее постели сидел какой-то незнакомый человек, в ком, однако, она вскоре узнала хирурга Вандельштерна; едва девочка открыла глаза, он шепотом произнес:

– Она пришла в себя!

Тотчас к кроватке подошла президентша и испуганно посмотрела на дочь беспокойным взглядом.

– Ах, дорогая мамочка! – вскричала маленькая Мари, увидев ее. – Скажи, убрались ли все эти ужасные мыши и спасся ли мой бедный Щелкунчик?

– Ради Бога, милая Мари, не говори глупостей! Что, я тебя спрашиваю, могут сделать мыши с Щелкунчиком? А вот ты, нехорошая девочка, страшно напугала нас! Так всегда бывает, когда дети своевольничают и не хотят слушаться родителей. Ты вчера до поздней ночи заигралась со своими куклами, потом, скорее всего, задремала, и, возможно, какая-нибудь маленькая мышка испугала тебя; короче, со страху ты выбила локтем стекло в шкафу и так порезала себе руку, что доктор Вандельштерн, который только что вынимал осколки стекла, застрявшие в твоей ране, сказал даже, будто ты могла перерезать себе артерию и умереть от потери крови! Но, слава Богу, я проснулась, уж не знаю, в каком часу, и, вспомнив, что оставила тебя в гостиной, отправилась туда. Бедное дитя! Ты лежала на полу у шкафа, а вокруг тебя в беспорядке, в перемешку, валялись куклы, паяцы, полишинели, оловянные солдатики, пряничные человечки, гусары Фрица, а ты в окровавленной руке сжимала своего Щелкунчика! Но как получилось, что левая ножка у тебя была босая, а твоя туфелька лежала в трех или четырех шагах от тебя?

– Ах, мамочка, мамочка, – отвечала Мари, вся дрожа при воспоминании о ночном происшествии, – вы же прекрасно понимаете, что это были следы великой битвы между куклами и мышами; испугалась же я так сильно при виде того, как мыши, одержав победу, собираются взять в плен моего бедного Щелкунчика, командовавшего армией кукол! Вот тогда-то я и бросила свою туфлю в мышиного короля, а что было дальше, не знаю.

Хирург сделал глазами знак президентше, и та ласково сказала Мари:

– Забудь все это, дитя мое, и успокойся. Все мыши убежали, твой маленький Щелкунчик находится в стеклянном шкафу, он весел и прекрасно себя чувствует.

Тут в спальню вошел президент и завел долгий разговор с хирургом. Однако из всех сказанных им слов Мари сумела разобрать лишь два: "Она бредит".

Услышав эти слова, Мари догадалась, что в ее рассказе сомневаются, а поскольку девочка и сама прекрасно понимала, что теперь, при свете дня, все происшедшее можно принять за небылицу, она не стала ни на чем настаивать, решив подчиниться всему, чего от нее хотели, лишь бы поскорее встать на ноги и навестить своего бедного Щелкунчика; впрочем, она уже знала, что он вышел из схватки целым и невредимым, а в данную минуту это было все, чего ей хотелось знать.

Однако Мари было очень скучно: играть она не могла из-за раненой руки, а когда пыталась читать или перелистывать книжки с картинками, все кружилось у нее перед глазами, так что ей тут же пришлось отказаться и от этого развлечения. Ей казалось, что время тянется страшно медленно, и она с нетерпением ждала вечера, так как по вечерам мать садилась у ее постели и читала или рассказывала сказки.

И вот однажды вечером президентша пришла рассказать дочери восхитительную сказку о принце Фахреддине, как вдруг дверь открылась, в комнату заглянул крестный Дроссельмейер и сказал:

– А все же мне хотелось бы собственными глазами посмотреть, как себя чувствует бедная больная!

Однако, как только Мари увидела крестного Дроссельмейера в его стеклянном парике, с пластырем на глазу и в желтом рединготе, воспоминания о той ночи, когда Щелкунчик потерпел поражение в достославной битве с мышами, с такой живостью всплыли у нее в памяти, что она невольно крикнула советнику медицины:

– О крестный Дроссельмейер, какой же ты гадкий! Я отлично видела, да, да, видела, как ты сидел верхом на часах и как ты закрывал их крыльями, чтобы они не могли звонить, ведь их бой обратил бы мышей в бегство! Я отлично слышала, как ты позвал короля с семью головами! Почему ты не пришел на помощь моему бедному Щелкунчику, мерзкий крестный Дроссельмейер? Из-за того, что ты не сделал это, я ранена и лежу в постели!

Президентша с растерянным видом слушала дочь, ибо ей показалось, что у девочки снова начался бред. И она в страхе спросила ее:

– Да что ты такое говоришь, милая Мари? Ты опять сходишь с ума?

– Ну конечно же нет, – ответила Мари, – и уж кто-кто, а крестный Дроссельмейер отлично знает, что я говорю правду!

Но крестный, ничего не отвечая, скорчил жуткую гримасу, как если бы он сидел на раскаленных углях, а потом вдруг принялся бормотать гнусавым и монотонным голосом:

В часах шестеренки устало скрипят,

И маятник ходит вперед и назад,

А мыши, когда затихает весь дом,

Полки свои к бою готовят тайком.

Пройдет еще несколько кратких минут —

И полночь часы со стенаньем пробьют,

Беду предвещая, сова прилетит,

Король вместе с войском своим убежит!

В часах шестеренки устало скрипят,

И маятник ходит вперед и назад,

А мыши, когда затихает весь дом,

Полки свои к бою готовят тайком.^[8]

Мари смотрела на крестного Дроссельмейера все более и более растерянно, ибо он казался ей гораздо более уродливым, чем обычно. Она могла бы страшно испугаться крестного, если бы рядом не было матери и если бы Фриц, вбежавший в комнату, не прервал эту странную песенку громким смехом.

– А знаешь, крестный Дроссельмейер, до чего ты потешный сегодня! – сказал Фриц. – Ты кривляешься, как мой старый полишинель, которого я забросил за печку, и я уж не говорю о твоей песенке, в ней вообще нет никакого смысла!

Но президентша оставалась очень серьезной.

– Дорогой господин советник медицины, – обратилась она к крестному Дроссельмейеру, – вы сейчас весьма странно пошутили, и, как мне кажется, единственная ваша цель – сделать так, чтобы Мари стало еще хуже!

– Ба! – отвечал крестный Дроссельмейер. – Разве вы не помните, дорогая президентша, эту песенку часовщика, которую я обычно напеваю, когда чиню ваши часы?

С этими словами он сел рядом с кроваткой Мари и быстро сказал девочке:

– Не сердись, дорогое дитя, за то, что я не вырвал своими собственными руками у мышиного короля его четырнадцать глаз; но я ведь знаю, что делаю, и сегодня, чтобы помириться с тобой, хочу рассказать одну сказку.

– Какую сказку? – спросила Мари.

– Сказку об орехе Кракатук и принцессе Пирлипат. Знаешь такую?

– Нет, милый крестный, не знаю, – ответила девочка, которую это предложение тут же примирило с искусным механиком. – Ну, рассказывай же, рассказывай!

– Дорогой советник, – спросила президентша, – я надеюсь, что ваша сказка не будет такой мрачной, как ваша песенка?

– О нет, дорогая президентша! – заверил ее крестный Дроссельмейер. – Напротив, она очень занятная.

– Да рассказывай же! – закричали дети. – Рассказывай скорее!

И крестный Дроссельмейер начал так.

СКАЗКА ОБ ОРЕХЕ КРАКАТУК И ПРИНЦЕССЕ ПИРЛИПАТ

Как родилась принцесса Пирлипат и какую огромную радость принесло это событие ее достославным родителям.

Поблизости от Нюрнберга находилось некогда маленькое королевство, которое не было ни Пруссией, ни Польшей, ни Баварией, ни Пфальцем и управлял которым король.

Жена этого короля, которая, следственно, была королевой, в один прекрасный день произвела на свет дочь, которая, следственно, оказалась прирожденной принцессой и получила красивое и изысканное имя Пирлипат.

Короля тотчас же известили об этом счастливом событии. Он прибежал, запыхавшись, и, увидев хорошенькую маленькую девочку, лежавшую в колыбельке, почувствовал столь глубокое удовлетворение, оттого что стал отцом такого очаровательного ребенка, что совершенно перестал владеть собой и сначала громко закричал от радости, потом стал кружиться по комнате и в конце концов запрыгал на одной ножке, приговаривая:

– Ах, великий Боже! Ты, который каждый день видишь ангелов, видел ли ты когда-нибудь ребенка прекраснее моей Пирлипатхен?

И, поскольку вслед за королем посмотреть на девочку пришли его министры, генералы, старшие офицеры, президенты, советники и судьи, они все, видя, как король пляшет на одной ножке, принялись прыгать таким же образом и кричать:

– Нет, нет, никогда! Нет, государь, никогда! Нет никого на свете прекраснее вашей Пирлипатхен!

И по правде говоря, дорогие мои дети, хоть вас это и сильно удивит, в словах придворных не было никакой лести, потому что, в самом деле, со времен сотворения мира не рождалось на земле ребенка прекраснее принцессы Пирлипат. Ее маленькое личико было словно соткано из нежно-розового и лилейно-белого шелка. Ее глаза были сияющей лазурью, и не было ничего приятнее для взгляда, чем ее блестящие золотистые волосы, вьющиеся мелкими колечками и блестящими локонами падающие на беленькие, словно из алебастра, плечики. Добавьте к этому, что Пирлипат явилась на свет с двумя рядами чудных, прямо-таки жемчужных зубок, которыми она через два часа после своего рождения так сильно укусила палец главного хранителя королевской печати, который отличался слабым зрением и потому, желая рассмотреть ее поближе, наклонился чересчур низко к колыбельке, что, хотя и принадлежа к школе стоиков, он, как утверждает кое-кто, закричал: