Текст книги "Энтогенез 3. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Александр Чубарьян,Юлия Остапенко,Андрей Плеханов,Карина Шаинян,Максим Дубровин,Алексей Лукьянов,Вадим Чекунов,Иван Наумов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 262 (всего у книги 309 страниц)

Глава четырнадцатая
«И вновь продолжается бой!»

Народная мудрость гласит: утро вечера мудренее. Народ ошибаться не может, он свой опыт накапливал веками. Да что там веками – тысячелетиями!

Но в моем случае утро следующего после присяги дня оказывается не мудрым и даже не умным, а каким-то… в общем, наперекосячным. Ночью я спал плохо. Это был не столько сон, сколько полудрема, тяжелая, полная мыслей и образов. С одной стороны мне очень хотелось избавиться от коня, привезенного матерью, с другой я ясно понял – теперь моя жизнь окончательно повязана с серебряной фигуркой. Я повесил ее на шею, привязав тройным узлом на прочную капроновую нить.

Ну, а главное – нужно было как-то устраивать свое армейское будущее. На утреннем построении нам зачитали очередность отправки в части и обозначили направления. Я вместе со Смирновым и Ухтомовым поеду на запад. Скорее всего, в Прибалтику, там, как говорят сержанты, есть десантная дивизия. Прибалтика – это конечно, хорошо, точнее, лучше, чем Кяхта, но у меня-то совсем другие планы. И после построения я решаю все же поговорить с командиром нашего учебного батальона майором Грачевым.

Это только звучит просто и понятно: «поговорить». Гражданский человек вообще не поймет, в чем тут закавыка. А по уставу общение с вышестоящим начальством строго регламентировано. Рядовой обязан подать рапорт по команде, своему непосредственному командиру, то бишь сержанту, тот после одобрения передает рапорт дальше, командиру подразделения, тот – еще дальше, и так до самой последней инстанции. Эта армейская бюрократическая цепочка может оказаться весьма длинной и продолжительной. У меня же времени нет совсем – в течение ближайших дней нас начнут отправлять к новым местам службы.

Вообще в армии солдат в одиночку по территории части ходить не должен. Только группой, только строем. Или, если, скажем, бойцу нужно в санчасть или еще куда, то его сопровождает сержант, а то и прапорщик. Конечно, бывают и крайние случаи: один офицер отправил своего подчиненного с поручением к другому офицеру. При таком раскладе солдат обязан двигаться бегом, чтобы выполнить приказ как можно быстрее и вернуться к своим служебным обязанностям.

Вот именно таким порученцем я и прикидываюсь. В роте меня хватиться не должны – карантин закончился, занятий у нас нет, мои сослуживцы слоняются по казарме, собирают вещи, ожидая сопровождающих для, говоря армейским языком, «убытия» в новые части. Мое исчезновение остается незамеченным. Я бегу в штаб. В настоящий момент я – нарушитель устава. Но мне сейчас на это обстоятельство глубоко плевать. После месяца умиротворенной жизни кровь во мне вновь бурлит, нервы дрожат, как струны, а мускулы напряжены как натянутая тетива.

То, что фигурка вернулась ко мне – конечно же, не случайно. Это – знак, воля провидения, как писали в старинных романах. Перст судьбы. От судьбы не уйти – теперь для меня это так же очевидно, как то, что солнце встает на востоке, а садится на западе.

Над частью гремит музыка. Уложенный на газонах в ровные прямоугольники снег блестит на ярком зимнем солнце. Иосиф Кобзон в сопровождении оркестра жизнеутверждающе ревет:

 
Неба утреннего стяг…
В жизни важен первый шаг.
Слышишь: реют над страною
Ветры яростных атак!
 

Я врываюсь в штаб, небрежно козыряю дежурному, коротко бросаю:

– К командиру части!

Сонный сержант из взвода обеспечения кричит мне вслед:

– Нет его! В дивизию поехал!

Я уже на лестнице. Приходится останавливаться. Вот это номер! Весь мой план летит к чертям. Хотя… В сущности, какая разница, с кем мне говорить – с Грачевым или его заместителем?

Спрашиваю у дежурного:

– А начальник штаба?

Сержант поправляет красную повязку с белыми буквами и неторопливо кивает:

– Капитан Пепеляев у себя. А тебе чего надо-то?

Машу рукой – мол, некогда – и бегу вверх по лестнице. В конце концов, так даже лучше. Наверняка распределением солдат занимается именно начальник штаба учебного батальона.

Лишь одно обстоятельство несколько портит мне настроение. Капитана Пепеляева у нас не любят. Точнее, не то чтобы не любят, он не девка, а прямо-таки ненавидят. И прозвище у него соответствующее – Хорек. Въедливый, придирчивый, вечно всем недовольный капитан – настоящая гроза батальона. Наряды вне очереди он раздает направо и налево, щедрой, что называется, рукой. У Пепеляева есть несколько любимых фраз, которые мы все знаем наизусть: «Солдат без работы – это преступление», «Строевая подготовка закаляет характер», «В Уставе все написано» и «Отставить «как лучше». Делайте, как положено».

На секунду я замираю перед дверью с табличкой «Начальник штаба учебного батальона», собираясь с духом. Впрочем, чего там собираться. Стучусь. Слышу недовольный голос Пепеляева:

– Войдите!

Теперь главное – действовать согласно Уставу. Четко печатая шаг, вхожу в кабинет, вскидываю руку к берету.

– Товарищ капитан, рядовой Новиков!

– Что вам, рядовой? – Пепеляев настороженно смотрит на меня из-под кустистых черных бровей. В общем-то он мужик представительный, крупный; бабам такие нравятся. Но есть у капитана одна червоточинка: подбородок подгулял. Ему бы челюсть пошире да помощнее. Но природа наградила Пепеляева крохотным подбородочком, похожим на фигу и от этого лицо начальника штаба выглядит каким-то недоделанным. Он и в самом деле похож на хорька, здорового такого, перекаченного, карикатурного хорька.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться!

– Обращайтесь, – милостиво разрешает Пепеляев, задумчиво перекладывая какие-то бумаги на своем рабочем столе. За окном надрывается Кобзон.

– Прошу вас рассмотреть мое личное дело на предмет перевода в подходящее мне по статусу подразделение! – выпаливаю я единых духом и запоздало думаю – хреново сформулировал! Не так надо было…

– Что-о-о?! – вскидывает голову Пепеляев. – Я не ослышался?

Ну, все, теперь отступать некуда – позади… Ничего там нет, позади. Все у меня впереди! Расклад простой: пан или пропал.

– Никак нет, товарищ капитан, не ослышались. Дело в том…

– Фамилия! – Пепеляев вскакивает, бьет кулачищем по столу. – Как фамилия, солдат?

Стараюсь говорить как можно спокойнее.

– Рядовой Новиков, я уже докладывал. Первая учебная рота. Понимаете, я…

– Отставить! Почему явились, минуя положенный регламент? Солдат, в Уставе все написано!

– У меня крайние обстоятельства! – это я выдаю уже почти в отчаянии.

– Какие могут быть обстоятельства, превалирующие над Уставом? – совершенно искренне спрашивает Пепеляев.

– Я – мастер спорта по стрельбе. В личном деле есть справка. Мне положено служить в спортивной роте…

– А-а, вот в чем дело! – недобро усмехается капитан. – Легкой службы захотел? Ну-ка, ну-ка…

Он встает, идет к шкафу, открывает дверцу и, бормоча себе под нос что-то про маменькиных сынков и уклонистов, начинает искать мое личное дело. Отыскав серую папку, возвращается за стол. Я жду.

– Что тут у нас? – листая папку, продолжает бормотать Пепеляев. – Характеристика… Та-а-ак! Чудесно, просто чудесно, рядовой Новиков! Да ты, оказывается, исключен из комсомола! Отчислен из Казанского университета! Из университета, где Ленин учился! Драки, дебоши, фарцовка… Как же это я проглядел-то, а?

– Но товарищ капитан, армии же будет лучше, если меня использовать по назначению!

– Отставить «будет лучше». Нужно – как положено, – чуть перефразировав свое любимое выражение, цедит Пепеляев. – Наглец! Совсем оборзели! По тебе, Новиков, не спортрота, а тюрьма плачет! А ну-ка…

– Товарищ капитан! Ну, вы документы-то посмотрите! – я срываюсь на крик. – Там же не только характеристика!

– Да, – с угрозой в голосе соглашается со мной Пепеляев. – Тут не только характеристика. Тут еще кое-что…

Повисает пауза. Он шелестит бумагами, я молчу.

– А это хорошо, что ты сам пришел, – заявляет наконец капитан. – Исправил, так сказать, мою недоработку. Теперь будем разбираться с тобой. Надо же, какой фрукт. Ну что ж… Раз родители не смогли тебя воспитать, тренеры твои, если, конечно, справка о твоем спортивном разряде не поддельная… Раз уж, мать твою, вырос ты вот таким дураком, то армия это поправит! В Уставе все написано…

Не надо, ох не надо было ему все это говорить! Родителей поминать, тренеров, мать… У меня, что называется, «срывает башню». Я подлетаю к столу капитана, упираюсь в край руками и, нагнувшись, ору ему прямо в лицо:

– Да что ты знаешь-то про меня?! Сидишь тут, индюк гребаный! Армия поправит! Что поправлять-то? Ты бы хоть попробовал разобраться, в чем дело!

Глаза Пепеляева наливаются кровью. Он вскакивает, отшвырнув стул. Ему очень хочется ударить меня – я это вижу. Но капитан сдерживается.

– Вон! – коротко бросает он и указывает на дверь. – Пошел вон! Сопляк! Учить меня будешь? Ну, я тебе устрою! В спортроту захотел? Бу-удет тебе спортрота! В Кушку упеку! На Дальний Восток! В болотах сгниешь, тля! Мастер спорта, твою мать! Вот тебе мастер спорта! Вот!

И он, выхватив из папки справку с подписью Маратыча, с яростью рвет ее на мелкие кусочки.

Все. Это крах. В голове моей образовывается звенящая пустота.

– Дурак ты, капитан, – тихо говорю я. – Дурак и неудачник. Это не я, это ты сгниешь здесь. Хорек вонючий…

Повернувшись, я покидаю кабинет и слышу, как за моей спиной Пепеляев кричит в телефонную трубку:

– Первая рота? Сержанта Машакова! Сержант? Это начальник штаба. Да, я! Бегом ко мне! Бегом, я сказал!!

После обеда в курилке я пересказываю пацанам наш с Пепеляевым разговор.

– Ну, ты дал! – с плохо скрытым восхищением говорит Пашка Черкасов. Его перебивает Смирнов:

– Зря. С такими гадами, как Хорек, дел иметь нельзя. Все боком выйдет.

– Да ладно на очко садиться, – машет рукой Серега Ухтомов. – Че он Артюхе сделает? Ну, отправит в Кушку или еще куда. Так везде же Советский Союз! Прорвемся! Точняк?

– Ну… да, – уныло соглашаюсь я. Меня не особо пугают угрозы капитана, я сильно расстроился от того, что он порвал справку. Не видать мне теперь тренировок. Смогу ли я восстановиться после службы, набрать форму? Это вопрос вопросов…

Артур Жагаулов, единственный из всей компании, понимает меня.

– К папе Грачеву надо идти, – говорит он. – Про справку рассказать. Про то, как этот Хорек маму ругал. Пусть запрос посылают, новую справку делают.

На этом наш разговор обрывается – перекур закончился и нас зовут на построение.

Развязка всей этой истории наступает вечером. Через час после отбоя дежурный по роте сержант Тобидзе поднимает меня и тихо говорит:

– Давай в умывальник.

– Нафига?

– Э, слушай, давай, бегом! Тебя там ждут…

Подтягивая на ходу трусы, плетусь по коридору, спросонья плохо соображая, что происходит. В туалете, свежевыдраенном дневальными, пахнет хлоркой и хозяйственным мылом. У окна стоят трое. Один курит в форточку. Щурясь от яркого света, вглядываюсь – наши сержанты во главе с Машаковым. Сердце екает. Сейчас что-то будет.

– А, Новиков! – одними губами улыбается Машаков. Глаза его при этом остаются пустыми и серыми, как оцинкованное ведро. – Ко мне, солдат!

Подхожу, отвечаю согласно Устава:

– Товарищ сержант, рядовой Новиков…

– А ты гнида, оказывается, – перебивает меня Машаков. – Фарца. Американские тряпки любишь. Щас мы тебя будем учить Родину любить и политику партии понимать.

Он резко бьет меня в грудь, но я успеваю повернуться, и пудовый кулак сержанта врезает в плечо. Отлетаю в сторону, к раковинам. Ноги в армейских резиновых тапочках скользят на сверкающем кафельном полу.

Сержант Машаков надвигается на меня неотвратимо и грозно, как тепловоз на застрявшую посреди железнодорожного переезда легковушку. Младший сержант Головко за его спиной деловито засучивает рукава хэбэшки. Третий сержант, фамилию которого я так и не запомнил, маячит в стороне, готовый, если понадобится, прийти на помощь своим корешам.

Положение мое аховое. Теперь понятно, зачем Пепеляев вызывал к себе Машакова. Вот тварь-то! Чужими руками…

Краем уха слышу доносящийся из коридора голос дневального на тумбочке:

– Дежурный по роте, на выход!

Сержант Тобидзе невнятно отдает рапорт. Значит, пришел кто-то из офицеров. Это мне на руку. Машаков тоже понимает, что бить солдата в присутствии офицера нельзя и останавливается.

В дверях появляется мощная фигура в шинели и зимней шапке. Золотом высверкивают звездочки на погонах. Капитан Пепеляев. Пришел лично полюбоваться, значит. Хорек.

– Ну, – на раскрасневшемся с мороза лице капитана играет широкая улыбка. – Как тут у нас дела?

– Работаем, товарищ капитан, – сообщает ему Машаков и делает резкий выпад, целя кулаком мне в живот. По лицу в армии не бьют, синяк на лице солдата – это ЧП.

Стой я на полшага ближе к сержанту – валяться мне на полу в скрюченном положении и хватать ртом воздух. Но Машаков чуть не рассчитал и я удерживаюсь на ногах. И тут в голове у меня будто взрывается бомба. Сонная одурь окончательно проходит. Движения становятся быстрыми и точными.

Поднырнув под очередной удар сержанта, я в два прыжка подлетаю к застывшему в дверях Пепеляеву и бью его по все еще улыбающейся роже. Бью не кулаком, а – ладошкой. У нас в Казани на улице Заря это считается «западло», пацан пацана так не бьет, так бьют только чмошников, таких вот, как этот капитан.

Оплеуха у меня выходит звонкая, эхо гуляет по умывальнику. Сержанты застывают в остолбенении. Пепеляев на глазах бледнеет. Я тоже.

Только что я совершил едва ли не самое страшное армейское преступление – ударил офицера. Первым. В присутствии многочисленных, как пишут в протоколах, свидетелей.

Первым приходит в себя Пепеляев. Он не глядя, ставит на пол свой портфель и сжимает кулаки. Все ясно – сейчас меня будут не просто бить, а, возможно, убивать. Капитан выше меня, шире в плечах, и как ни крути, он – офицер-десантник.

Голос дневального звучит волшебной музыкой. И вновь, помимо обычного «Дежурный по роте на выход!» следует скороговорка рапорта Тобидзе. Значит, снова офицер. Но кого принесло в двенадцатом часу ночи в нашу роту?

– Что здесь происходит? – гремит за спиной Пепеляева голос майора Грачева. – Слава, ты чего не дома?

– Здравствуй, Паша, – капитан жмет руку Грачеву, бросает на меня быстрый взгляд и вдруг выпаливает на одном дыхании: – ЧП у нас, понимаешь. Вот солдат совсем с ума сошел. Ударил меня. Не нравится ему, вишь ты, распределение. Недоволен.

– Ударил?! – выкатывает глаза Грачев и с нескрываемым удивлением смотрит на меня. – Э-э-э… Рядовой…

– Новиков! – подсказывает подошедший замполит капитан Сухов. Китель его перетягивают ремни портупеи, на рукаве – повязка. Сухов сегодня дежурит по части. Они вместе с Грачевым делали обязательным ночной обход и вот натолкнулись на такой сюрприз.

– Рядовой Новиков! – рявкает Грачев. – До выяснение обстоятельств – в камеру временного содержания! Сержанты – сопроводить! Сухов – проконтролировать. Пепеляев – за мной. Все.

Под конвоем шипящих угрозы Машакова и младшего сержанта Головко иду к своей кровати одеваться. Пашка Черкасов просыпается, отрывает от подушки серую в полумраке дежурного освещения голову.

– Артюха, ты чего? Ты куда?

– В тюрьму, Паша, – солидно отвечаю я ему. Несмотря ни на что, у меня прекрасное настроение. Врезал, врезал я этой гадине Пепеляеву, этому вонючему хорьку! А было бы под рукой оружие – вообще бы убил, потому что таких людей на свете быть не должно. Не должно – и точка.

– Да че случилось-то? – Пашка вскакивает, откинув одеяло.

– Ваш товарищ совершил тяжелый проступок, – веско говорит незаметно подошедший Грачев. – Завтра вы все узнаете. А сейчас – отбой!

Пашка послушно ложится. Меня ведут к выходу из казармы.

В армии для провинившихся солдат тюрем нет. Зато есть гауптвахта. Это что-то среднее между КПЗ и СИЗО. На гауптвахту, в просторечии «губу», сажают защитников Отечества, задержанных патрулями вне части без увольнительных, нарушителей формы одежды, казарменных драчунов, а так же пойманных на воровстве. Ну, или вот таких, как я.

«Губа» – это своеобразное чистилище. Кто-то, отсидев пять, десять, пятнадцать суток, возвращается оттуда в часть, а кто-то отправляется дальше – на настоящую зону или в дисбат.

Мне светит именно дисбат. Дисциплинарный батальон. Порядки там, по слухам, куда как хуже, чем на зоне. В дисбате, или, как его еще называют, «дизеле», все ходят только строем, спят по шесть часов и много работают – «от забора и до обеда». Дисбатовские носилки – это двухсотлитровая железная бочка с приваренными вместо ручек ломами. Дисбатовская лопата вдвое больше обычной. У дисбатовцев нет выходных и праздников. На их форме нет знаков различия, а ремни – из толстого брезента.

И самое главное – отсидев в дисбате год или два, солдат потом обязан дослужить положенный срок. Мне дадут по максимуму – два года. И еще год и десять месяцев я буду дослуживать. Всего получается почти четыре года. Больше, чем в морфлоте.

Но прежде меня ждет «губа», трибунал или выездная коллегия военного суда и прочие прелести. Пока же я сижу в камере временного содержания, находящейся в штабе. «Губа» в Пскове, рядом с комендатурой. Туда меня, судя по всему, повезут завтра.

Погруженный в невеселые думы, я брожу из угла в угол, сунув руки в карманы. В армии руки в карманах держать не положено, но сейчас я вне закона и наслаждаюсь этими крохами свободы, очень относительной свободы – как человек может быть свободным под замком?

КВС маленькая, два на два метра. Окна нет, стены выкрашены экономичной зеленой краской, под высоким потолком – тусклая лампочка. Вместо кровати здесь имеется деревянный щит, напоминающий поддон для кирпича. В туалет меня должен выводить караульный, он мается за дверью, в коридоре. Еду – завтрак – принесут только утром. Делать нечего, спать не хочется. Кроме всего прочего, в камере довольно прохладно.

Чтобы как-то отвлечься и скоротать время, я начинаю вспоминать события последнего времени. Жизнь моя, похожая до той злосчастной поездки в Москву на широкую, полноводную реку типа нашей Волги, а то и озеро с неспешно движущейся водой, резко переменилась и стала больше напоминать бурный горный поток, извилистый, пенный, клокочущий на перекатах, дробящийся в брызги о мрачные скалы, пытающиеся преградить путь свободно несущейся воде.

Конь. Он – корень всех бед и поступков.

Нет, неправда. Нужно быть честным с самим собой. Не конь, а я сам виноват. Это я открыл шкатулку, это мое любопытство заставило взломать замочек и сунуть нос туда, куда поколения предков – людей, надо думать, далеко не глупых! – не залезали даже в помыслах.

Так что винить некого. Я напоролся на то, за что боролся. Конь поработил меня. Или – освободил? Как ни странно, новая жизнь мне все же больше по сердцу, чем прежняя, размеренная и неспешная. И когда я оставил фигурку, подсознательно я тосковал по ней. Даже не по ней, а именно по ощущениям, даруемым ею. Я тосковал по бурной горной реке. Она веселее, интереснее, ярче, мощнее, чем медленно катящая свои воды Волга.

Хорошо, что мама привезла фигурку. Плохо, что я отправлюсь в дисбат. Или прав был тот мудрец, что сказал: «Все, что не делается – к лучшему?».

Черт, у меня сейчас голова треснет от всех этих раздумий! Надо перестать мучить себя. Чему быть – того не миновать. Надо попробовать поспать, кто его знает, когда удастся сделать это в следующий раз?

Ложусь на деревянный щит, укрываюсь шинелью. Холодно. Не то чтобы совсем мороз, но в камере не больше десяти градусов тепла. Интересно, а как во время войны люди спали в шинелях на снегу? Или все же воевали они зимой в телогрейках? Надо будет спросить у дяди Гоши.

И тут я понимаю – а ведь вполне может случиться, что я его вообще больше не увижу. Он, конечно, не очень старый, но в возрасте, к тому же раненый, контуженный. За четыре года всякое может произойти.

А мать, мама? Что случится с нею? Как она вообще переживет известие о том, что ее сын – преступник?

У меня начинает болеть голова. Наверное, защитная реакция организма, который измотан бесплодными терзаниями. Спать в таком состоянии не получится, это ясно. Ходить надоело. Курева нет. Ничего нет, у меня отобрали даже брючной ремень, наверное, чтобы я не повесился, хотя, даже если мне очень бы захотелось, в камере его не к чему привязать.

И тут, словно по заказу, серебряный конь уносит меня в прошлое…

Глава пятнадцатая
В путь!

Старый унгиратский нойон Дэй-сечен, блаженно жмуря глаза, лежал на устланном оленьими шкурами возвышении в своей юрте. Две старухи-жены умело натирали его покалеченную руку пахучей мазью, изготовленной из трав и конского помета. Мазь снимала боль, возвращала руке чувствительность и на какое-то время Дэй-сечен забывал о своем недуге.

Руку он повредил еще в молодости, участвуя в набеге на баргутов. Пущенная кем-то из врагов стрела раздробила сустав и с тех пор Дэй-сечен мог в лучшем случае удерживать этой рукой чашку с кумысом.

Воспоминания о молодых годах испортили Дэй-сечену настроение. Он уже стар, а дочери его юны. Но нет у них мужей, нет семей и не дарят они своему отцу долгожданных внуков. В степи тлеет война, Алтан-хан посылает из-за стен своих северных крепостей отряд за отрядом, татары его именем, именем императора Цзинь, разоряют монгольские курени, угоняют скот, убивают мужчин. В такое время мало кто думает о свадьбах.

Дэй-сечен крепко надеялся на сына Есугей-багатура. Темуджин понравился ему и с Борте они сошлись как нельзя лучше. Но Есугей погиб, семья его пропала, а когда до ушей Дэй-сечена вновь дошли вести о Темуджине, были те вести чернее ночи. С тех пор, как Таргитай-Кирилтух надел на своего двоюродного племянника колодку-кангу и под страхом смерти запретил всякому человеку оказывать Темуджину помощь, никто его не видел.

Конечно же, сын Есугея отправился к своему отцу. Он мертв, и Борте нужно искать другого жениха. Но она и слышать не хочет об этом. Не далее как вчера девушка заявила отцу:

– У меня есть жених. Он приедет за мной.

Вечерами Борте ходит в степь, и стоя на высоком кургане, смотрит на закат. У Дэй-сечена сердце сжимается всякий раз, когда он видит страдания дочери. Но как объяснить ей, что человеку с кангой на шее не выжить одному? Как втолковать, что Темуджин умер и кости его растащили дикие звери?

Дэй-сечен не знал, что сын Есугея оказался не по зубам демону смерти. Три дня блуждал Темуджин, тщетно пытаясь освободиться от своей колодки. На четвертый день, полумертвый от усталости и жажды, он вышел к берегу реки Улдза. Кинувшись в воду, мальчик вдоволь напился, а потом отдался воле течения, ибо не имел сил выбраться на берег.

Река вынесла его к одинокой хижине, в которой жил старик по имени Сорган-Шире. Он помог Темуджину, снял с него колодку и долгих два месяца выхаживал Есугеева сына.

Встав на ноги, тот первым делом отправился в приононскую степь, туда, где его пленили нукеры Таргитай-Кирилтуха. Где-то там, во время бешеной скачки, Темуджин потерял отцовский малгай. Он не мог объяснить, почему, но чувствовал, что обязательно должен найти шапку Есугея-багатура.

Потратив много дней на поиски, во время которых он питался лишь травой да однажды сумел подстрелить тарбагана, Темуджин нашел останки разодранной лисицами и степными грызунами шапки. Нашел он и фигурку, которую зашил под подкладку его отец.

И когда Темуджин сжал в ладони серебристого волка, когда ощутил бодрящий холод, исходящий от фигурки, он понял – отныне вся жизнь его пойдет иначе. Накрепко примотав кожаным ремнем волка к телу напротив сердца, он отправился в верховья Керулена.

Проведя еще месяц в скитаниях, юноша разыскал свою семью, по-прежнему влачащую жалкое существование в урочище Гурельгу. Мать и братья с радостью встретили его. Они считали Темуджина давно погибшим. Прошла зима, а весной возмужавший сын Есугея с братьями Бельгутеем и Хасаром, тоже выросшими в крепких юношей, завладел целым табунком из восьми соловых коней и горбатого саврасого мерина. Борджигины попросту увели их у зазевавшихся пастухов-найманов.

Теперь Темуджин задумался о женитьбе. Мать и братья не перечили ему.

– Борте ждет меня в юрте Дэй-сечена, – сказал Темуджин. – Осенью поеду за невестой.

Но летом случилась беда – шайка разбойников-меркитов угнала восьмерку соловых, лишь горбатый саврасый мерин остался привязанным у юрты Оэлун.

Догнать грабителей и отбить табун вызвался Бельгутей. Хасар сказал, что он сильнее и взялся за повод, собираясь вскочить в седло. Но Темуджин остановил брата.

– Вы оба не сможете. В погоню отправлюсь я.

Проведя два дня в пути, Темуджин утром третьего дня увидел парня, доившего кобылиц на берегу степного озера. Его звали Боорчу, он был сыном Наху-баяна из племени арлаутов.

– Не видел ли ты табунок из восьми соловых коней? Его угнали у нас разбойники, – спросил у Боорчу Темуджин.

– Видел, как не видеть, – весело ответил тот. – Они проскакали мимо меня вчера. Подожди, друг, я отгоню кобыл в наш курень и помогу тебе. Один ты не справишься.

Когда он вернулся, Темуджин поинтересовался:

– Почему ты помогаешь мне?

– Ты – сын Есугея храброго, – сказал Боорчу. – Десять дней назад у нас побывал шаман Мунлик. Он изгонял злых духов из больного тела моей матери. Еще шаман пророчествовал: «Первый нукер Темуджина Борджигина станет великим полководцем и три на десять племен покорятся ему». Я не хочу всю жизнь доить кобылиц. Я буду твоим первым нукером.

Юноши пустились в погоню и вскоре нагнали похитителей. Те остановились на отдых в низине. Лошади Темуджина паслись рядом с повозками, среди других коней.

– Ты оставайся здесь, а я отобью своих скакунов, – сказал Боорчу сын Есугея.

– Ну, уж нет, – рассмеялся в ответ молодой арлаут. – Зачем же я столько времени ехал с тобой? Пойдем вместе.

Незаметно пробравшись в стан разбойников, друзья отвели от него табун и погнали прочь. Грабители спохватились и бросились в погоню. Их было четверо, четверо взрослых мужчин, и они рассчитывали без труда справиться с двумя юношами.

Но Темуджин, натянув поводья, остановил своего коня на холме и достал лук. Прицелившись, он стал спокойно ждать, когда разбойники доскачут до него. Боорчу, увидев это, подъехал к другу, достал свой лук и тоже растянул его, приготовившись стрелять. Грабители остановились. Фигуры всадников с луками внушили им такой страх, что они развернули скакунов и поехали прочь. Это была первая боевая победа Темуджина.

Ничего этого Дэй-сечен не знал, как не знал он и того, что почитаемый им за мертвеца сын Есугея в то самое время, когда унгиратский нойон врачевал свою руку, подъезжал к его куреню, громко распевая песни в предвкушении встречи с невестой.

Когда Темуджин подъехал к куреню Дэй-сечена, поднялся страшный переполох. Старый нойон первым подбежал к спрыгнувшему с коня юноше и неловко обнял его одной рукой.

– Дэй-сечен, я приехал за своей невестой! – кланяясь тестю, сказал Темуджин.

– Пойдем ко мне в юрту, сынок, – улыбаясь, ответил счастливый отец и крикнул столпившимся унгиратам: – Позовите Борте. И готовьте свадебное угощение!

Но девушка, словно почувствовав, сама явилась к жилищу нойона. Когда она и Темуджин увидели друг друга, оба растерялись. Не отрывая глаз, они вошли в юрту и сели рядом. Дэй-сечен налил гостю кумыса, жены выложили на блюда угощения. Однако сын Есугея ничего этого не заметил. Он разглядывал свою невесту, а она смотрела на него.

Темуджин сильно изменился. Дэй-сечен заметил, как он стал походить на отца. Та же стать, те же волосы, властные складки в уголках губ. И глаза. В детстве у Темуджина они были желтые, кошачьи. Теперь в них словно жило Вечное Синее небо, голубое, полуденное, в левом, и бирюзовое, рассветное – в правом. Точно такими же глазами смотрел на мир Есугей-багатур.

Жених и невеста не расставались до самого вечера. Свадьба шла своим чередом, песни сменялись плясками, пенился в чашах кумыс, мясо молодого бычка, заколотого по такому поводу, исходило в котлах ароматным паром. Довольные гости с трудом отваливались на лежанки и весело улыбались жирными губами – праздник удался на славу.

Дэй-сечен пожаловал зятю длиннополую соболью шубу – ханский подарок, который, однако, не вверг нойона в убыток. Прошлой зимой унгиратским охотникам повезло добыть много пушного зверя в отрогах Баргузина. Шкурок в курени хватило бы не на одну сотню шуб.

Только молодые почти ничего не ели и не пили. Они по-прежнему не могли оторвать друг от друга глаз. Дэй-сечен даже обиделся на Темуджина и велел принести для него бычий рог с архой – что это за свадьба, где жених не напьется допьяна?

Во славу Вечного Синего неба Темуджин осушил рог – и рухнул на ковер без чувств.

– Вот это и называется уважать старших! – довольно засмеялся Дэй-сечен. Он велел унести жениха в отдельную юрту и уложить спать.

Когда на небе высыпали звезды, курень затих, лишь собаки по укромным углам с рычанием грызли кости да всхрапывали стреноженные лошади. Никто не видел, как Борте серой тенью проскользнула к юрте, где спал Темуджин. Девушка отвела полог, нашарила ногу жениха и крепко сжала его большой палец.

– А? Кто тревожит меня? – громким спросонья голосом спросил Темуджин.

– Тихо, – одними губами ответила Борте. – Иди за мной.

Они вышли из куреня и поднялись на поросший ковылем курган. Легкий ночной ветерок пробегал по шелковой травяной гриве, бездонное звездное небо висело над головами Темуджина и Борте. Девушка легла на спину и сказала чуть слышно:

– Ты муж мой. Люби меня, как должно мужу любить жену свою.

…Взошедшая Луна высеребрила степь. Ночные птицы перекликались в кустах у реки. Темуджин посмотрел на звезды и расслабленно улыбаясь, сказал Борте:

– Смотри, вон та яркая звездочка – Цолмон. Когда у нас родится сын, я дам ему это имя. Мы будем жить в новой юрте спокойной, мирной жизнью, у нас будет вдосталь овец, коней и верблюдов. Приплод мы станем продавать и я куплю у торговцев для тебя шелковый халат и жемчужное ожерелье…

– Что?! – пораженно воскликнула Борте, вскакивая на ноги. Она так разгневалась, что даже не запахнула одежду. – О каких торговцах ты говоришь? Ты, сын Есугея-багатура?! Если у нас родится сын, имя его будет Джучи, что значит «Нежданный», потому что только нежданно рождаются дети в тяжелую годину. Я отдалась тебе, нарушив обычай, до приезда в юрту твоей матери. Я думала, что ты храбрый воин, готовый вступить в схватку с врагами нашего народа. А ты мечтаешь об овцах и верблюдах. Встань, Темуджин, посмотри вокруг!

Борте легко взбежала на самую вершину кургана. Темуджин нехотя поплелся за нею.

– На юге татары и Алтан-хан, на севере баргуты, с запада нам угрожают меркиты и найманы, – девушка широко обвела рукой ночную темень. – Восток населен кровожадными джурдженями. Монголы в кольце врагов. Лишь кераиты не желают нашей гибели, но они сами ведут войну с найманами и не помогут нам. И в такое время ты помышляешь о спокойной, мирной жизни?! Неужели я ошиблась в тебе, Темуджин?