Текст книги "Энтогенез 3. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Александр Чубарьян,Юлия Остапенко,Андрей Плеханов,Карина Шаинян,Максим Дубровин,Алексей Лукьянов,Вадим Чекунов,Иван Наумов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 232 (всего у книги 309 страниц)

ГЛАВА 7
ВЗГЛЯД ЧИМОРТЕ

Ятаки, октябрь, 2010 год

Зеленоглазый дух лианы вел Ильича сквозь мир мертвых, и он чувствовал, как вздыхают, сдвигаются пласты реальности. Как будто долгие годы мир балансировал в неустойчивом равновесии, словно почва в горах после затяжных ливней. И вот кто-то бросил камешек – и тысячи тонн щебня и земли, пропитанной водой, начали движение, постепенно набирая скорость и мощь, чтобы превратиться вскоре в стремительные селевые потоки, сносящие все на своем пути. Всего лишь маленький камешек, подвернувшийся под колесо на скользкой обледенелой дороге.

И где-то в глубине, куда не было ходу даже самому сильному шаману, в трясине ужаса, жадности, страсти и поклонения чужим богам, тяжело ворочался готовый проснуться зверь Чиморте.

Ильич очнулся в темноте хижины, потный и дрожащий от слабости. Он потянулся, ища воду, и кто-то вложил кружку в его руку.

– Ты приехал, чтобы убить его, – сказала Таня.

Ильич гулко глотнул. Вода была теплая и пахла железом.

– Это был бы не самый плохой вариант, – сказал он. – Но уже поздно.

– Я знаю, – в голосе Тани звучало злобное удовлетворение. – Ты не сможешь помешать мне. И не можешь убрать его.

– Уже поздно, – повторил Ильич. – Ты не понимаешь… – Таня презрительно фыркнула, и Ильич вздохнул. – Мне позволят пожить в монастыре? Нет? Тогда я останусь в Ятаки.

– Мне пора, – сказала Таня и бесшумно встала. Ее силуэт замаячил на фоне сереющего дверного проема. – Надо уйти до рассвета, не хочу, чтобы меня кто-нибудь увидел.

– Особенно он, да?

– Особенно он.

– Зачем ты вообще приходила? – спросил Ильич.

– Чтоб спасти бедного учителя от злобного шамана, конечно, – с деланным удивлением ответила Таня. Тихо зашуршало покрывало, закрывающее вход, и Ильич остался один.

Майами, октябрь, 2010 год

– Дважды выпили кофе? И это все? Ты же Орнитолог, – желчно напомнил Родригес. – Специалист по цыпочкам.

– Это не цыпочка, это курица какая-то безмозглая! Ладно, на то, что она совершенно не в моем вкусе, плевать, кому интересны мои вкусы. Ладно, в первый раз она просто опоздала, а потом перевернула на меня пепельницу. Но во второй – она решила изобразить мне крики ящерицы токи. Вы знаете, как кричит токи?

– «Токи», – буркнул Родригес.

– Да. Только после этого он издает еще всякие звуки, – Орнитолог вздохнул. – Я ее даже в хороший ресторан сводить не могу – выведут. Впрочем, и не пустят, наверное… А это бы могло сработать, пожрать она любит.

– Я не понял, – процедил Родригес. – Ты что, вышел на связь, чтобы пожаловаться?

– К тому же у нее несчастная любовь, это осложняет, – продолжал изливаться Орнитолог, почти не слыша начальства. – И, судя по тому, как мечется бывший дружок, наша милая девочка пустила в ход броненосца. Она со мной дружит. Так что я все подробности уже наизусть знаю, включая цвет его глаз. Скоро она поведает мне размер… – Орнитолог плюнул.

Но Родригес не испытывал ни капли сочувствия.

– Так форсируй, – сухо сказал он. – За волосы и в пещеру. Женщинам это нравится. Мне что, учить тебя?

– С этой не выйдет. Взбесится. Я от нее тогда не то что предмет, стакан воды не получу. Так я хотя бы в курсе ее несчастной личной жизни, есть шанс удачно поймать момент. Возлюбленный, кстати, художник, малюет картины с команданте, – насмешливо добавил он. – Хотите, прикуплю вам для кабинета?

К удивлению Орнитолога, по лицу Родригеса не скользнуло и тени улыбки. Старик, напротив, нахмурился и забарабанил пальцами по столу.

– А прикупи, – неожиданно сказал он. – Только сделай вот как…

Родригес оборвал связь и зашагал по кабинету. Если Боливия чему и научила его, то тому, что в таких делах случайностей не бывает. До сих пор он готов был игнорировать отношение этой Морено к кому бы то ни было. В конце концов, Орнитолог все равно возьмет свое. К тому же с той стороны никаких чувств к девчонке не просматривалось, и, значит, помешать ему этот парень не мог. Но пристрастие к портретам Че Гевары настораживало. Родригес не верил в простые совпадения. Стоило хотя бы присмотреть за этим типом, а в идеале – держать под рукой, на случай, если русский художник и есть следующий…

Он помнил дикий взгляд сержанта Терана и военного хирурга, когда те услышали приказ ампутировать кисти расстрелянного команданте. И удивление болванов из аргентинской полиции годом раньше – ну надо же, в досье Че нет отпечатков пальцев! Да его люди могли спереть не то, что отпечатки – весь полицейский архив, и никто бы ничего не заметил. В Мехико его человека и вовсе подпустили к досье за мелкую взятку. В Вашингтоне было сложнее, но и там Родригес сумел подчистить все следы. Когда Гевару брали в плен, его отпечатки уже хранились лишь в единственном отделе ЦРУ.

Возможно, потрошить досье в собственной конторе и не стоило, но к тому времени Родригеса одолевала паранойя. В Боливии ему начало казаться, что сторонники бешеного аргентинца проникают во все щели. Даже имея дело с правительством, ни в чем нельзя было быть уверенным, именно там месяцами отиралась милая немочка, Тамара Бидер, которая, как потом выяснилось, одновременно готовила конспиративные квартиры и собирала для Че Гевары ту самую информацию, которую так старался скрыть Родригес. Правда, он не был уверен, что она не работает заодно на его коллег, американских или каких-нибудь других. При мысли о том, какие нити держит в руках неизвестно на кого работающая «Таня», у Родригеса пересыхало во рту.

В конце концов, он оказался прав: потерянные отпечатки пальцев стали отличным предлогом для того, чтоб отрубить и хранить руки Гевары. Конечно, он поделился информацией и с мексиканцами, и с Бэуэнос-Айресом. Аргентинцы прислали целую делегацию, чтобы торжественно снять отпечатки с заспиртованных кистей какого-то бродяги из Санта-Круза. А у Родригеса осталась запечатанная емкость с формалином, в котором плавали кисти Че. Он считал, что этого достаточно, и информация, найденная в записях Тамары-Тани, это подтверждала. Да что там, он думал, что достаточно просто отпечатков, но в последний момент решил подстраховаться.

…Бледное лицо учительницы, как ее звали? Хулия Кортес, вспомнил Родригес и довольно улыбнулся – память по-прежнему работала как часы. Эта Хулия раздавала потом всем желающим интервью о том, как влюбилась в раненого команданте с первого взгляда и на всю жизнь. Интересно, знала ли она, рассказывая о том, как был прекрасен Че, что в последние часы жизни из его глаз смотрел Чиморте? И смех монашки, истерический, больше похожий на тявканье. Она не сводила глаз с тела Че Гевары, с его обрубленных рук, и все смеялась, и смеялась, и не могла остановиться. Родригес хотел арестовать ее, но испугался. Он прекрасно знал, что за монахини приходят в Камири из низовьев Парапети.

Он ошибся тогда, провалился, все оказалось зря. Родригес заскрежетал зубами, вспомнив свои хвастливые сообщения в центр. Он заявился в монастырь с отрядом рейнджеров и запечатанным контейнером, уверенный, что теперь контроль над зверем Чиморте, а значит, и над всей Южной Америкой, в его руках. Монашки шептались по углам, и он, идиот, еще подмигнул паре самых хорошеньких. А потом, уже совсем не в радужном настроении, потеряв лицо, требовал сотрудничества, в бешенстве грозил настоятельнице расстрелом, и молчаливые женщины в черных рясах смотрели на него, как на сумасшедшего…

Тогда он, слегка отойдя от позора, решил, что вся операция была задумана в приступе безумия, и он был идиотом, раз согласился в ней участвовать. Так было проще. Он продолжал работать с Южной Америкой, провернул несколько неплохих дел и уже надеялся благополучно уйти по покой, когда в его руки почти случайно попала невзрачная папка с несколькими листками бумаги, на первый взгляд никак не связанными между собой. Странное поведение Сталина накануне второй мировой. Загадочная привязанность Кеннеди к некому небольшому предмету из серебристого металла. Черновики студента-физика из Ла-Паса. Краткий пересказ уже знакомого досье на некого парагвайца, палеонтолога-любителя… О, кто-то там прекрасно знал, что мозги старого Феликса Родригеса все еще отлично работают, что он не забыл боливийский провал и захочет взять реванш…

Он, как паук, раскинул сеть, по которой к нему стекалась странная и зачастую бессмысленная на первый взгляд информация, и начал ждать. Он был терпелив, осторожен и внимателен. И вот результат: нужный предмет найден. И, возможно, на горизонте только что появился нужный человек. На этот раз Родригес не ошибется.

Ятаки – Башня, октябрь, 2010 год

Жирная грязь громко чавкала под копытами тяжело груженых мулов. Вьюки были заполнены всякой всячиной, от туалетной бумаги до шоколада – Таня, воспользовавшись вылазкой, пополнила запасы монахинь. Она возвращалась успокоенная, убежденная, что теперь ничто не сможет помешать ей. Над знакомой тропой реял знакомый страх, за много лет она так и не смогла привыкнуть к тому, что каждая вылазка из монастыря может обернуться гибелью.

Все жители болот знали об этом и покорно шли на риск, почти не задумываясь об опасности. Но Таня боялась. Она раз за разом вызывалась съездить в Ятаки, надеясь, что однажды привычка возьмет свое и страх уйдет, но поездки не помогали. Солнце клонилось к западу, и в сумраке, залегшем в зарослях, ей чудилось мелькание серых теней. Таня правила мулом одной рукой, другой сжимая крест на груди. Воображение без спросу подсказывало, что чувствует человек, завороженный призрачным демоном. Губы пересохли; она часто сглатывала, и у слюны был ненавистный привкус апельсинов.

– Пойми, – говорил Ильич, – если отвлечься от излишней сакрализации, мы можем рассматривать воздействие шамана просто как еще одну разновидность энергии. Возможно, нынешние знания физиков уже позволяют описать ее, возможно, нет, это нам сейчас неважно. Просто будем сейчас рассматривать ее как некое реальное влияние, имеющее направление и какие-то… количественные характеристики. Хорошо?

– Хорошо, – покорно согласилась Таня, и Ильич уныло замолчал. Как всегда, увлекшись, он заговорил языком, всем понятном в университете, но совершенно недоступном девушке, росшей и учившейся в маленьком городке. Таня была умна и честно пыталась понять теории старого друга, и, наверное, была способна это сделать, но объяснять надо было доступными ей словами. Ильич вздохнул.

– Смотри, – сказал он и толкнул маленький зеленоватый апельсин. Тот покатился по столу. Таня, засмеявшись, прихлопнула его ладонью и принялась счищать ногтями жесткую корку. – Шаман делает то же самое, только толкает не рукой, и не предметы, а ум.

– Ну, это все знают, – пожала плечами Таня, высасывая апельсиновый сок.

– Ну прям уж все, – усмехнулся Ильич. – Но вот что действительно мало кто знает: обычно шаман двигается только вдоль одной из осей, скажем так, вверх или вниз.

– И ты предлагаешь попробовать сдвинуться вбок? – быстро спросила Таня, и Ильич довольно кивнул – она стразу ухватила суть.

– Помнишь, я рассказывал тебе о волшебной вещи, которую искали мои предки? Вот она как раз позволяет сдвигаться в любую сторону самому или двигать других. Ну, то есть я так думаю. По легенде, она позволяет наводить морок и видеть несбывшееся, но, кажется, это и есть движение в сторону. Но вещь давно потеряна, никто не знает, где ее искать. Зато я, кажется, придумал, как обойтись без нее. И если я прав…

– Сможешь, наконец, защитить диплом?

– Диплом! – расхохотался Ильич. – Таня, ты даже не представляешь… Это масштабы Эйнштейна…

– Ты будешь знаменитым?

– Наверное. Но это не важно. Я хочу знать, понимаешь? Ты поможешь мне?

– Почему именно я? Почему не попробуешь сам?

– Мне трудно одновременно проводить ритуал и фиксировать происходящее, – признался Ильич. – А мои приятели из университета думают, что я свихнулся. Один так и вовсе заявил, что он принципиально против наркотиков, будто я ему не аяваску предложил, а какую-нибудь дурацкую марихуану…

– Ладно, – сказала Таня. – Давай, двигай вбок.

Вот так, легко и не задумываясь, совершенно буднично. Тане в тот момент и в голову не пришло, что она выбирает судьбу, судьбу недобрую и пугающую. Она привыкла доверять шаманам, она привыкла слушаться Ильича – еще с тех времен, когда он, тощий, усталый вымотанный бесконечной подготовкой к инициации подросток, присматривал за ней, шестилетней, пока она играла с его младшими братьями.

Густое питье горчило – Тане был уже знаком этот вкус, старший Чакруна проводил с ней ритуал год назад, чтобы избавить от мигреней. Она медленно растворялась в мире, превращалась в апельсин, в луну, в порыв ветерка, долетевшего с реки. Она была гекконом и москитом, которого тот съел, ночным небом и шелестом листьев; свет наполнял ее, и она становилась светом.

А потом Ильич двинул вбок.

И что-то пошло не так. Мир оказался перевернут вверх ногами: где-то далеко внизу, за багровым туманом, сияла древняя башня, и жадный взгляд Чиморте тянул ее к себе. Она оступилась. Она хотела отойти от края обрыва, вернуться в человеческий мир, но перед этим взглянуть хоть одним глазком на загадочного зверя, позволить себе хоть на секунду почувствовать его прекрасную власть, освобождение от оков разума. Она потянулась навстречу – и пошатнулась, мир под ногами качнулся, и Таня полетела вниз, к вершине башни, всем телом слыша торжествующий звериный рев…

Это был несчастный случай, говорил потом Ильич. Так же твердил присланный в Ятаки новый учитель. Просто несчастный случай, но девочка убита. Просто ошибка, но Таня, мечтавшая стать врачом, вынуждена жить на болоте, среди монашек, которые всерьез верят, что своей любовью способны удержать Чиморте в башне. Разглядывая ретаблос, заказанные послушницами, Таня едва удерживала истерический смех. «Я была средней дочерью бедного крестьянина, у которого было семеро детей, и была вынуждена пойти работать к синьоре Катарине. Благодарю Святого Чиморте за то, что он обратил на меня свой взгляд и призвал служить себе, и теперь я живу жизнью, угодной Богу». «Мой муж попал под грузовик на дороге в Ла-Игуеру и умер, я не знала, как мне жить дальше, и сходила с ума от горя. Благодарю Святого Чиморте за то, что он дал мне утешение».

Таня пробовала сбежать, пробовала сопротивляться, жить нормальной жизнь, но стоило ей закрыть глаза, и она чувствовала этот взгляд, стоило чуть ослабить контроль – и тоска начинала терзать ее. В конце концов, она сдалась. Поначалу ей казалось, что привязанность к монастырю – ее беда, но постепенно, сама того не понимая, начала искать оправдание такой жизни. Ведь он был прекрасен, этот зверь, древний индейский бог, Святой Чиморте. Она ненавидела его, но и любила.

Таня не знала, в какой момент она твердо решила разбудить его, вызволить из башни и тем самым освободиться самой. Она очень смутно представляла, как это можно сделать, пока не появился Дитер. Таня не сразу поняла, что ей дан шанс. Поначалу новый учитель вызвал у нее лишь недоумение – его угрюмость, его явное недовольство своим положением противоречили самой идее добровольной помощи бедным отсталым племенам. Дитер совсем не походил на жизнерадостных волонтеров, с которыми Тане приходилось сталкиваться раньше. Но несколько слов, оброненных местными благотворителями, все объяснили. В момент встречи с Ильичом в Камири Таня уже знала, что будет делать, и лишь дожидалась удобного момента. Нужно было найти повод, чтобы заманить учителя в монастырь, но Таня была уверена, что случай для этого найдется сам собой. Она боялась, что шаман сможет помешать ей, но теперь убедилась, что причин для опасений нет.

Таня не собиралась вникать в заботы Ильича; главное – он почему-то считает, что вмешиваться поздно. Ну и прекрасно, решила Таня и ударила пятками задремавшего мула. Впереди в болотном тумане уже темнели стены монастыря, выстроенного вокруг башни Чиморте.

ГЛАВА 8
В ПОИСКАХ ИЗБАВЛЕНИЯ

Москва, октябрь, 2010 год

Сергей с отвращением доцедил пахнущий ржавчиной кипяток и подбросил в огонь трухлявую ветку. Под плотными кронами, колышущимися высоко над головой, уже давно стемнело, и гладкие стволы окружало едва уловимое глазом белесое свечение. Но кусочек чистого неба над рекой еще мерцал золотым и розовым, и в нем отчетливо темнели силуэты трех летящих на восток уток.

После счастливого спасения из Куэбрадо-дель-Юро они потеряли в боях еще двух человек. Однажды это случилось на глазах у Сергея, и он до сих пор не мог забыть выражения усталости и раздражения в глазах умирающего Паблито. Он был ранен в живот; помочь ему не могли, и партизан, мучающийся от дикой боли, хотел только, чтобы все поскорее закончилось. После этого случая Сергей начал плохо спать. Попадая в ту странную реальность, где Че Геваре удалось уйти из рокового ущелья, он никогда не забывал, что галлюцинирует, но теперь стал задумываться – а что будет, если его убьют? Сможет ли он вспомнить в предсмертной тоске и боли, что ему есть куда вернуться, или его разум так и угаснет посреди несуществующей сельвы?

Партизаны уходили все дальше на юго-восток, прочь от населенных земель. Видимо, отряду все-таки удалось вырваться из зоны, контролируемой войсками – по расчетам Че, их должны были оставить в покое еще раньше. С боливийскими солдатами так и вышло; но рейнджеры гнались за партизанами удивительно упорно, и Сергей видел, что эта настойчивость тревожит команданте намного сильнее, чем привычная уже угроза ввязаться в очередной бой. Иногда он ловил угрюмо-вопросительные взгляды, которые Че кидал на Макса Морено. Похоже, преследование рейнджеров вызывало подозрения в адрес парагвайца.

Но последняя стычка случилась несколько дней назад. К вечеру, пройдя полтора десятка километров, разбивали лагерь, и Че тут же погружался в бумаги, доставленные Максом Морено. Сергей опасался в одной из галлюцинаций нарваться на пламенную лекцию о марксистских основах партизанской борьбы, но команданте явно было не до того. Он вступал в разговоры только для того, чтобы отдать короткие распоряжения либо в сотый раз призвать бойцов к дисциплине и разобрать очередную ссору. В лагере разговаривали о подходящих к концу припасах, о том, что неплохо было бы достать хотя бы мешок маиса. Вспоминали друзей из отряда Хоакина – гадали, верить ли сообщениям по радио, что все партизаны перебиты, или кому-то все-таки удалось спастись. Изредка вспыхивали перепалки – боливийцы считали, что приезжие влезли в авантюру, не попытавшись разобраться в местных особенностях, а кубинцы, убежденные материалисты, раздражались из-за суеверий, которыми их в изобилии снабжали аборигены.

Много говорили о картах. Историю о том, как Лоро вызвался достать их в земельном управлении, но вернулся с пустыми руками и пытался пересказать увиденные мельком карты на словах, вспоминали, как мрачный анекдот. В конце концов, карты добыли, но они оказались из рук вон плохи и совершенно не совпадали с тем, что отряд видел своими глазами.

Проблема разрешилась непонятным Сергею образом в конце января, когда среди прочих боливийцев к отряду присоединился парень по имени Бенхамин, совсем еще мальчишка, слабый и неуклюжий, но упорный и свято верящий в революцию. Поговаривали, что на самом деле ему не восемнадцать, а не больше четырнадцати, и он сбежал от своего респектабельного немецкого семейства, владевшего небольшой каучуковой плантацией под Санта-Крузом. Создавалось впечатление, что Бенхамин держит в голове точный и подробный снимок местности. Не то чтобы его загадочное умение воспринимали всерьез, Че так и вовсе практически игнорировал мальчишку, считая, что знание партизана еще надо заслужить. Но как-то так выходило, что всякий раз, когда возникали сомнения по поводу правильного пути, в конце концов, обращались к Бенхамину, и тот ни разу не ошибся. К сожалению, продолжалось это недолго. В конце февраля этот хилый мальчишка со странными разноцветными глазами стал первой потерей отряда, утонув в Рио-Гранде – его тело, унесенное бурным течением, так и не нашли.

После гибели Бенхамина партизаны снова были вынуждены ориентироваться по картам, составленным, видимо, не выходя из кабинета со слов какого-нибудь самоуверенного субъекта вроде Лоро. Правда, теперь, когда отряд ушел из района Камири, и они стали бесполезны: здесь начиналась нехоженая сельва, еще не знакомая толком ни одному цивилизованному человеку. Какие-то подсказки мог дать Макс, который явно понимал, куда они идут. Этот странный зоолог-парагваец, невесть как прибившийся к партизанам, во время перестрелок казался обузой, но здесь, в сельве, оказался одним из самых толковых людей в отряде. Но и тот ориентировался плохо, так как бывал в местах, до который хотел добраться Че, только со стороны Парагвая, да и то лет десять назад.

Что это за место, Сергей не очень понимал. Он знал, что запасной план был разработан на случай, если не удастся добиться поддержки крестьян, и что он категорически не нравился команданте. Информацию, нужную для его исполнения, должна была добыть Таня, разъезжавшая под видом доктора этнографии по всей Боливии. Подробностями Че ни с кем не делился, складывалось ощущение, что команданте смущен тем, что делает, и с удовольствием бы выдал поход на юг скорее за передышку между вооруженными столкновениями, чем за серьезное предприятие.

Кубинцы все так и воспринимали; но боливийцы, большей частью – простые малообразованные крестьяне, были напуганы. В лагере шептались о племенах каннибалов; о каких-то демонах, сторожащих болота; о католических монашках, приносящих несчастье. Сергей подозревал, что партизаны не бунтуют только потому, что не хотят возвращаться под пули: за голову каждого из отряда была назначена награда, и дезертировать, чтобы зажить прежней мирной жизнью, было невозможно.

Подошел Анисето с полным котелком мутноватой воды. Сергей поворошил в костре, подвесил котелок над огнем и стал слушать, как один из кубинцев тихо напевает какую-то полузнакомую песенку.

Он все еще слышал ее, медленно приходя в себя на собственной кровати, сухой и чистой, освещенной полосой малинового света, отбрасываемого огромной рекламой на крыше соседнего дома. Первым его чувством была радость по поводу того, что в углу кухонного шкафчика стоит почти целая пачка мате – можно заварить его прямо сейчас и напиться вволю. Потом он вспомнил, что мате терпеть не может, и эту пачку купил года три назад вместе с калебасой и бомбильей исключительно из любви к красивым ритуалам.

Не включая света, Сергей пробрался на кухню и поставил кипятиться прекрасную, кристально-прозрачную, почти сладкую родниковую воду. Тщательно заваривая чай, он окончательно пришел в себя. За окном то и дело проезжали машины, слышались голоса. Слегка удивленный, Сергей взглянул на часы. Он был уверен, что давно наступила глубокая ночь, однако было всего восемь вечера. Художник вздохнул. Видимо, звонок бывшей однокласснице больше откладывать нельзя – галлюцинации не прекращались, и надежды на то, что они пройдут сами по себе, уже не оставалось.

– …пронес эту табакерку через всю первую мировую, дед – через вторую, – рассказывал Алекс. – Просто чудом она не пропала. Не потеряли, не продали с голодухи – все-таки серебро, за нее во все времена много можно было выручить. Я в детстве очень любил рассматривать этих драконов, пытался прочесть иероглифы… Но ничего не вышло, конечно. А твои?

– Что мои? – рассеянно откликнулась Юлька.

– От твоего деда тебе что-нибудь досталось?

– Целая комната, – лениво пробормотала она.

– Расскажи, а? – оживился Алекс.

Она сидела на пледе, расстеленном на пожухлой траве. С обрыва далеко в обе стороны виднелась лента совсем узкой здесь, чистой и темной Москва-реки, и поблескивали сквозь дымку, затянувшую горизонт, купола каких-то церквей под Можайском. За рекой через поле тянулась мелкой рысью цепочка всадников на смешных пегих лошадках. В руке у Юльки был большой картонный стакан с лучшим, по словам Алекса, в Подмосковье каппучино, на коленях – коробочка с мороженым, а в голове – полный бардак.

До Юльки, наконец, дошло, что за ней старательно и настойчиво ухаживают, и она понятия не имела, что ей с этим делать. Такой роман был бы кстати чуть позже, когда она отошла бы от влюбленности в художника и захотела выбить клин клином. Но не сейчас когда она ревет по ночам в подушку, отчаянно мечтает и подпрыгивает на каждый телефонный звонок, чувствуя, как сердце рвется из груди в дикой и бессмысленной надежде.

Юлька облизывала ложку с мороженым и мучительно пыталась решить: стоит ли честно сказать Алексу, что ему ничего не светит или расслабиться и попытаться получить удовольствие. Тем более что уж это ее новый знакомый умел: все их встречи были продуманы до мелочей. Юлька с наслаждением сходила на концерт какой-то малоизвестной, но отличной блюзовой группы, сожрала несколько громадных стейков, а ее комната была заставлена букетами мохнатых астр, которые она так любила. Алекс был остроумен, терпел ее опоздания и равнодушие, выслушивал бесконечную болтовню и изо всех сил старался угодить ее вкусам. Осчастливил ее россыпью чудесных, невиданных в Москве бусин, правда, наверное, пожалел об этом: в тот раз Юлька, не в силах терпеть, полчаса ковырялась в пакетиках, не видя ничего кругом, а потом и вовсе отменила свидание и побежала домой, чтобы немедленно собрать придуманное ожерелье. На следующий день она, очнувшись, бросилась извиняться, но Алекс только посмеялся и ничуть не рассердился.

В общем, Алекс был очень мил, и Юльке было даже обидно, что она никак не может в него хоть немного влюбиться. Единственное раздражало в поклоннике: все их разговоры каким-то непостижимым образом все время сворачивал к ее предкам. Вообще-то Юлька любила поболтать о своих экзотических корнях, выдумывая то, что не знала, но Алекс был слишком настойчив, и она вдруг заупрямилась. Вот опять. Он за кем вообще ухаживает?

– Ну что ты прицепился к моему деду? – устало спросила Юлька. – Я тут перед тобой сижу, вся такая прекрасная, а ты расспрашиваешь о древнем старикане с дурным характером.

– Да мне просто интересно, откуда ты…

– Такая уродилась? Ты не поверишь – маме тоже.

– …такая замечательная взялась, – упрямо договорил Алекс.

– Хорошо, – сдалась Юлька, – но почему дедушка? Я же о нем практически ничего не знаю. Почему не мама, не папа, не бабушки, в конце концов?

Алекс растерянно моргнул.

– Извини, – пробормотал он, – если тебе неприятно, я не буду больше спрашивать.

– Просто достало, – раздраженно сказала Юлька. – У меня было два деда, один – ботаник, другой – бродяга, не пойми кто. Который тебя интересует?

Алекс секунду раздумывал. Потом его лицо прояснилось, и он весело сказал:

– Наверное, тот, который ботаник.

Юлька бешено уставилась на него, раздувая ноздри.

– Надоело мне, – сказала она. – Не буду ничего рассказывать. Может, в другой раз.

– О, так значит, будет другой раз? – обрадовался Алекс. Юлька пожала плечами:

– Мороженое было вкусное, – сказала она. – И кофе отличный. И пейзаж ничего так, я даже не знала, что под Москвой такие славные места есть.

Юлька заскребла ложкой по дну, собирая остатки мороженого. Значит, его интересует ботаник… Уже неплохо – она уже начинала бояться, что ее параноидальное отношение к серебристому броненосцу оправдалось и объявился охотник за предметом. По совету бабушки Юлька перестала носить кулон. Глаза снова стали карие, и она успокоилась – если даже кто-то ищет броненосца, причин подозревать ее нет. О предмете знает только бабушка и Сергей. Но бабушка никому не скажет, а Сергей… Юлька облизала ложку и решила, что художник тоже будет молчать. Еще, конечно, знает дед Макс, но вряд ли он станет болтать после того, как сам же призывал ее быть осторожной. Да и потом – где он, этот дед?

– А где сейчас живет этот твой дед-ботаник? – будто подслушав ее мысли, спросил Алекс.

– Вообще-то он умер, – ответила Юлька.

– О! Извини.

– Ничего, я давно привыкла, – сказала она, мельком взглянула на Алекса и удивленно повернулась к нему всем телом.

На лице Алекса явно читалась растерянность. Почему-то известие о давней смерти чужого дедушки всерьез потрясло его. Он моргнул, по лицу прошло что-то вроде судороги, секунда – и он снова смотрел на Юльку с добродушной насмешкой и откровенным мужским интересом.

– Интересуешься ботаникой? – невинно спросила Юлька. Алекс весело пожал плечами.

– Я всем понемногу интересуюсь. А давно он умер?

– Давно, я еще маленькая была.

– И на похороны тебя не взяли?

Юлька медленно кивнула, стараясь, чтобы на ее лице не было ничего, кроме легкой рассеянной улыбки. Ну что за черт! Похоже, Алекс действительно ухаживает не за ней, а за дедом. Но что может быть нужно мелкому бизнесмену от профессора Цветкова?

– Напомни, чем ты там занимаешься? – спросила она.

– Водой. Питьевой водой для офисов и всего такого.

– И что, хочешь найти какие-нибудь особые травки, чтоб на них настаивать? Чтоб клиенты валом шли?

У Алекса на мгновение отвисла челюсть. Через секунду, придя в себя, он заржал.

– Мне надоело, – сказала Юлька и встала. – Я поеду домой, а ты как хочешь.

Выпутавшись из пледа, она задрала подбородок, промаршировала мимо джипа Алекса и зашагала через поле туда, откуда изредка доносился шум проходящих электричек.

Алена еще раз внимательно взглянула на томограмму и перевела взгляд на Сергея. Тот сидел, с интересом разглядывая негативное изображение собственных мозгов, но под маской беспечности и досужего любопытства скрывалось напряжение, готовое превратиться в панику.

– Органических проблем у тебя нет, – сказала Алена. – Конечно, может быть какое-то микроповреждение мозга, но это очень маловероятно.

– Так что, получается, я просто так галлюцинирую, без всяких причин?

– Если хочешь, я дам тебе направление к другому врачу, – чуть обиженно ответила Алена. – К нашему завкафедрой, хочешь? Он, пожалуй, лучший…

– Да нет, зачем, я тебе верю, – замахал руками Сергей. – Я наоборот рад, что все цело, боялся, ты скажешь, что у меня мозги давно в яичницу превратились… – он вздохнул и с надеждой спросил: – Так что мне, просто не обращать внимания, само пройдет, как простуда?

Алена помолчала, разглядывая Сергея. Со школы тот практически не изменился, лишь слегка увеличился в размере, да с лица сошла детская мягкость. Алена слегка пожала плечами.

– Ты зря не хочешь обратиться к психиатру, – мягко сказала она. – Никто не будет класть тебя в стационар. Возможно, хватит легких транквилизаторов, чтобы снять симптомы.

– Аленка, у меня выставка на носу! Как мне под транквилизаторами работать, сама подумай!

Алена покачала головой, убрала снимок в конверт и протянула Сергею.