Текст книги "Энтогенез 3. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Александр Чубарьян,Юлия Остапенко,Андрей Плеханов,Карина Шаинян,Максим Дубровин,Алексей Лукьянов,Вадим Чекунов,Иван Наумов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 111 (всего у книги 309 страниц)

– Все ли поняли, окаянные? – насупился Иван. – Дальше мерзнуть будете или довольно с вас?

Сдавленными голосами принялись умолять:

– Отпусти, государь!

– Нет больше мочи!

– И вины нашей нет! А коли есть – искупим!

Иван подошел к креслу. Неторопливо уселся, вытянул ноги. Пристроил рядом с собой посох. Свободной рукой подпер подбородок, утвердив локоть на кресельной ручке.

– Ну… – словно в раздумье и сомнении, обронил он. – Коль не врете…

Стуча зубами, бояре крестились и клялись:

– Вернее нас не сыскать тебе, государь!

Иван махнул рукой:

– После будете божиться! Нечего в срамной наготе кресты на себя класть. Малюта, угости-ка их из наших запасов. Согреть бояр надо бы!

Малюта неловко забрался на ступени помоста, поискал взглядом в толпе. Выцепил косматого лешего, степенно собиравшего свои инструменты и доски.

– Игнашка! – рыкнул Скуратов. – Тащи на площадь «поджару»!

Кат вздрогнул и бросил доски от козла наземь.

– Егорушка, беги в наш подклет, отпирай его и выкатывай бочонок, что в углу возле двери, – зашептал Игнат, дергая бороду. – Кати его скорее сюда. А я пока факелами займусь.

Егорка схватил ключ и бросился к церкви.

На оцепеневших бояр вновь набросились опричники. Повалили ничком, принялись вязать им руки за спиной толстой пеньковой веревкой.

– Ноги крепить или как? – задрал к помосту рябое лицо Федко Воейков.

Царь хрипло рассмеялся:

– Не надо! Пусть побегают! На морозе поплясали, теперь от жара черед веселья пришел!

Когда последнему из бояр стянули локти, показался запыхавшийся Егорка Жигулин. Низко склонившись, он катил небольшую бочку, быстро перебирая руками.

Игнат, уже накрутивший из бересты с десяток факелов, довольно потеребил бороду и заурчал:

– Успел, успел, Егорушка! Не ошибся я в расторопности твоей! Ну, ставь вот сюда бочоночек. На тебе пучок, подпали от костерка монашьего, да неси сюда.

Егорка побежал к центру площади, где стонал забытый всеми игумен, все глубже проседая на кол. Вокруг него потрескивали костерки, тепло от них согревало, но Егорка постарался побыстрее зажечь берестяную скрутку и отбежать подальше – ему показалось, что монах узнал мучителя и неотрывно следит за ним взглядом.

Опричники окунали не зажженные пока факелы в откупоренный бочонок, макали в темную вязкую жижу.

– Дядя Игнат, что это такое? – шепотом спросил Егорка, держа перед собой горящую скрутку, как церковную свечу.

Кат охотно пояснил:

– Это самолично мной изготовленная, по замыслу самого государя Ивана Васильевича, «поджара»! Тут целая наука. И сера с сурьмой, и жирок свечной, и канифоль с маслом терпентинным… Много чего тут. Ни ветром, ни водой не затушишь, вот какая штука.

Кирилко и Федко сноровисто обмазывали спины и головы лежащих бояр вонючей «поджарой». Густые потеки медленно оползали с озябших тел.

– Тут главное, чтобы самому на одежду не попало, – продолжил пояснение Игнат. – Иначе не только кафтан – до кости прогоришь, не затушишься.

Государь, с нетерпением ожидавший начала потехи, подманил пальцем Малюту. Тот склонился к царю, повернул крупную голову. Государь тихо заговорил в ухо Малюты, кивая в сторону измазанных «поджарой» бояр и посмеиваясь. Ухмыльнулся и Малюта.

– Тимошка! – позвал он Багаева. – Освободи им руки! Не всем, через одного чтобы!

Тимофей кивнул. Ловко орудуя ножом, прошелся вдоль лежащих, перерезая пеньку.

Игнат понимающе усмехнулся. Уголком рта прошептал Егорке:

– Потешиться решил государь.

Старательно обходя капли «поджары» на сбитых коврах, к Егорке подошел Тимофей с факелом и зажег его от тлеющей берестовой скрутки. Пламя, с виду несильное, будто ленивое, плавно заколыхалось, потрескивая и чадя. По воздуху поплыло дымное зловоние. Тимофей поднес огонь к факелам Кирилки и Федка.

– Жги! – в нетерпении выкрикнул царь, вцепившись в посох. – Жги изменников!

Тело его подалось вперед. Шея вытянулась, верхняя губа задралась, обнажая зубы.

Опричники ткнули факелами в ближайшие тела. Затем подбежали к следующим.

Заживо подожженные люди страшно закричали. Те, у кого руки были связаны, корчились на земле, взбрыкивали ногами, пытались сунуть головы в снег. Одному из бояр удалось вскочить, и он с воплем побежал по площади, подобный живой свече – спину и голову его обволокло огненным облачком. Не пробежав и десятка шагов, боярин упал, крик его оборвался.

Дошла очередь до тех, кому по приказу царя освободили руки. Несчастные, охваченные огнем, расползались, вскакивали, метались возле помоста. Пытаясь сбить с себя пламя, хлопали по телу руками, но лишь размазывали «поджару» и переносили ее на ладони. Пахло паленым волосом, лопалась кожа, шипела, пузырилась плоть, прогорала до кости.

Жертвы огненной потехи корчились, извивались, заходились в страшных криках.

Царь ликовал. Скинув рукавицы, указывал на горящих бояр Малюте и заходился в хохоте.

Малюта щерился в рыжую бороду и ухал в ответ, словно филин.

Вскоре все было кончено. Расплывался тяжкий смрад от догоравшей «поджары» и обугленных тел.

Иван, все еще сотрясаясь от смеха и утирая слезы, махнул рукой в сторону горожан, обреченной стеной замерших поодаль:

– Всех отсюда долой!

Дело свое царские слуги знали хорошо. С приказными и прочим мелким людом не церемонились – вязали по несколько человек разом и швыряли в сани. Огромный Омельян возвышался над толпой. Вразвалку расхаживая по площади, он подхватывал опутанных, закидывал на спину, как вязанку дров, и нес к саням. Веревки впивались в людей, резали и душили. Омельян, не обращая внимания на крики, улыбался и с размаху швырял пленных в повозку. Сверху скидывал новых. Люди бились друг о друга, кричали и плакали. Некоторые замолкали, уронив голову, из их ртов сочилась кровь. Как только одна заполненная повозка отъезжала, подавалась следующая, за ней еще одна – недостатка не было. Детей боярских рубили топорами на месте, прямо на коврах с райскими птицами, неподалеку от посаженного на кол архимандрита. Из озорства Васька Грязной швырнул одной из отрубленных голов в монаха, попав ему в грудь.

Купцов опричники свалили возле церковной стены, выложили из их тел, как из бревен, полосу наподобие мостовой. Опутывали каждому ноги или руки, оставляя длинный конец веревки для подлетавших всадников. Те хватали веревку, крепили за луку седла и посылали коней галопом, через площадь, в сторону кривых улочек, волоча за собой несчастных. Путь их был тем же, что и у возниц со связанными горожанами – через все Городище к Волховскому мосту.

Истошно голосили женщины. Тех, кто постарше, связывали вместе с детьми, не разбирая, где чья мать. Старух кололи ножами, чтобы не мешались. Девиц тащили за волосы в ближайшие дома. Худой Петруша Юрьев никак не мог сладить с одной из девок – та отчаянно вырывалась, брыкалась. На помощь к нему подскочил Федко Воейков со своим кистенем. Крутанув в воздухе увесистым шаром, Федко ловко ударил девку под грудь – та лишь всплеснула руками и мигом обмякла. Петруша намотал ее косу покрепче на руку и поволок к распахнутым воротам купеческих хором.

– На морозце-то боятся себе хозяйство повредить! – хохотнул жадно наблюдавший за всем Иван. – Жаль, Григорий, ты подранок ныне… А то бы порезвился с товарищами, как полагается!

Скуратов покачал головой:

– Это по части Васьки Грязного. Мне, государь, женушка снится чуть не каждую ночь, как в поход вышли. Тоскую.

– Матренка-то? – усмехнулся царь и, обернувшись к Малюте, подмигнул ему ярко-зеленым глазом. – А что, хороша баба. Сидит тихо, родит много.

Скуратова словно окатило ледяной водой. Побежали мурашки вдоль хребта, к шее, затылку. Не сидел бы на лавке – не удержали бы ноги.

«Страшны царские игрушки-зверушки, – замерев, подумал Малюта. – Не ровен час, врагам попадут – несдобровать никому!»

Иван убрал руку с набалдашника посоха и внезапно помрачнел. Голова его мелко затряслась. Он провел рукавом по лицу, и Скуратов – приступ животного ужаса уже отпустил царского слугу – с удивлением заметил, что государь плачет.

– Вот и мне снятся. То одна привидится, то другая, – пожаловался Иван дрожащим голосом. – Настеньку вижу часто. Когда душа болит, является она мне. Мария – та больше, когда плотью мучаюсь, в грезах приходит.

Словно позабыв про то, что творится перед ним на площади, царь повернулся всем телом к Скуратову. Моргая слезящимися глазами – цвет их стал прежним, привычным, серым, – Иван заговорил:

– Покуда Мария жива была, сильно мучался. Привидится, бывало, Настенька – сядет на край постели, посмотрит кротко. Улыбается, а сама плачет. «Что же ты, Иван Васильевич, – говорит, – в мою светлицу поселил дикую девку? Все, что я вышивала, повыкидывала она, все мои кружева да воздухи. А взамен развесила ковры турецкие да сабли…» Проснусь – и хоть беги к Марии, лупи ее нагайкой! Да толку-то…

Царь вздохнул и замолчал, продолжая встряхивать головой.

Скуратов осторожно заметил:

– Найдем тебе жену новую, государь. Смотрины проведем опять.

Царь молча усмехнулся, погруженный в свои мысли.

Так просидел он какое-то время, рассеянно наблюдая за тем, что творилось на площади. Затем посмотрел на головешки, оставшиеся от боярских тел.

– Как кричали-то… Хорошо ли их было слышно, Малюта? – задумчиво спросил он.

– На славу вопили! – с готовностью подтвердил Скуратов. – Поди, не только на Торгу, а вся Софийская сторона за мостом слыхала!

Царь удовлетворенно потер руки.

– Помнишь ли вознесенского игумена? Близ Клина монастырек на холме – не запамятовал? – спросил Иван своего приближенного опричника.

Малюта пошевелил бородой и бровями, пытаясь угадать, к чему клонит государь.

– Это которого Тимоха Багаев отделал за ворожбу над Омелькой? – уточнил царский охранник. – Дерзкий чернец был… Почти как этот!

Скуратов мотнул головой в сторону возвышавшегося над площадью Захарова. Возле монаха, невзирая на бурлящую кровавую кашу вокруг, хлопотали косматый кат и его тощий ученик: заботливо ощупывали, поправляли накинутую одежду, подбрасывали новый хворост в прогоравшие костерки.

– Среди монашьей братии дерзких много. Все царя поучать норовят! – сокрушенно покачал головой Иван. – Как его звали только – не припомню уж…

– А мы и не спрашивали вроде, – засмеялся Скуратов. – К чему нам…

Царь, поведя плечом, продолжал:

– Сказывал тот игумен, мол, когда человек зерно сеет или еще какой труд, Богу угодный, совершает – тихий он. А если творит непотребное, то зверем кричит – человека из себя выгоняет. А народец-то здешний, ты послушай – вон верещит как! Стало быть, огнем мы из бояр новгородских звериную натуру их выжгли? Ну а оставшихся человеков пожгли до углей – так сорную траву выжигают.

Малюта солидно кивнул:

– А человек и есть зверь, государь. Все остальное в нем словно одежда на теле. Сорви – и вот он настоящий. Лучший способ натуру узнать – это на мучения поглядеть. Будь он хоть знатного роду, любезный иль спесивый, а то и ума великого или силы духовной – все одно! Заегозит, задрыгается, обгадит себя и таким криком зайдется, что уж и не понять, человек ли перед тобой. И боярин, и бродяга – под пыткой одинаково кричат, будто братья родные.

Царь отвлекся от созерцания площади, всем телом повернулся к Малюте и слушал с любопытством, поглаживая посох.

– Ну а правый и невиновный – они как кричат? Схоже ли? – с живейшим интересом спросил он.

Скуратов пожал плечами:

– Откуда же невиновному взяться, государь? Каждый в чем-нибудь да виноват. Один измену творит, другой ее покрывает. А если кто об измене не знает ничего, так на нем тоже вина – будь зорким да вовремя донести сумей!

* * *

Беседу царя и его «верного пса» невольно прервал подскочивший Грязной. Глаза его возбужденно таращились, лицо было красным.

– Ждем твоего слова, государь! Как прикажешь поступить с изменниками?

Иван поднялся, оглядывая площадь. Всех живых уже свезли на санях, сволокли веревками или прогнали пешком. Лишь мертвые тела густо устилали почерневшие от крови ковры и снег, да расхаживали среди них опричники – будто ожившие покойники, набранные царем в свое войско.

– Написано в Евангелии у Марка: «Если кто соблазнит единого из верующих, то лучше ему, да обвесится на выи его камень жерновный и ввержен будет в море»! А соблазнились средь новгородцев многие! Не моим словом будем суд вершить, а Божьим. И живых, и мертвых – сажайте в воду, всех скопом!

Васька энергично кивнул, бросился к продрогшему коню. Взлетел в седло и гикнул во всю глотку:

– Гойда!

Глава девятая
Тайны монахов

Где только не побывал Юрка с тех пор, как лишился родителей и дома.

Первую неделю своего сиротства провел в Вознесенском монастыре, куда бежал, спасаясь от холода и голода, из сожженной Сосновки. Облаченный в монашеские одежды, подобранные и подшитые заботливым экономом, сначала помогал Михаилу и Козьме хоронить казненную братию. Забирался на деревья, обрезал веревки, подсоблял складывать покойных и тащить на волокуше к монастырским стенам. Выдолбить могилу, способную вместить всех загубленных, не хватило бы сил и у большего числа людей. Поразмыслив, Козьма велел сложить братию в подклети. Порубленную животину вытянули со двора, сволокли под холм – есть самим мясо, поклеванное вороньем, Козьма не разрешил.

Запретил старый монах и возвращаться в Сосновку.

– Утром выдь-глянь на останки, что вниз мы стащили, – ни рожек, ни ножек не будет. Волки ведь! Слыхал, видал, сколько их вокруг монастыря шастает? Не осталось уж ничего в деревеньке твоей, дитя горемычное.

По вечерам троица сидела у печурки в игуменской келье. Батюшка Козьма читал Юрке жития святых, а брат Михаил запекал морковь с репой, кипятил воду в котелке. Слушал вместе с Юркой чтение Козьмы, вздыхал, крестился и плакал.

Как могли, убрались в келейной и на дворе. Отскребли нечистоты и кровь, поставили двери на место. Стуча топором, Михаил дотемна провозился с воротами, поправляя их.

Завершив скорбные труды, переночевали последний раз в игуменской.

Лежа на боку под теплым подрясником, Юрка глядел на желтую щель печурки, прислушивался к ее гулу и шепоту чернецов. Склонившись друг к другу, Михаил и Козьма, казалось, о чем-то спорили. До слуха мальчика долетали лишь обрывки их разговора. «Отроч… Высокопреосвященнейший… не сыскать им… а ну как схватят…» Затем зашептали совсем тихо, о каком-то серебре, и, убаюканный теплом и непонятными разговорами, он заснул.

Поутру, заколотив ворота, два монаха и мальчик отправились пешком в город.

Брат Михаил шагал впереди со свежерубленой палкой-посохом.

– На случай волков! – пояснил он Юрке.

– А если снова царских людей повстречаем? Волков-то дубьем испугаешь, а от кромешников чем отбиваться? – спросил мальчик.

Монахи переглянулись.

– Молитвами спасемся! – ответил Михаил и ободряюще потрепал по плечу.

Козьма держал Юрку за руку. По-стариковски вздыхая, семенил вперевалку.

– Бывал ли в Клину, дитя? – спросил он, вглядываясь в снежную равнину, на краю которой едва заметно темнел город.

– Разок-то бывал, с отцом на ярмарке… – ответил мальчик и помрачнел, вспомнив о своем сиротстве.

Утро выдалось тихое, безветренное. Морозец отпустил, перестал щипать лицо, зимний воздух отмякал, будто перед весенней капелью. Торчали из-под снега сухие былки травы, синими росчерками виднелись повсюду звериные следы.

К полудню дошли до моста через Сестру.

Юрка не смог узнать наполовину сгоревший город. Серый, пустой, пришибленный, с молчаливыми людьми-тенями. Ни бойких выкриков зазывал и торговцев, ни собачьего лая, ни ребячьего смеха. Молчали и разоренные церкви. Пустые колокольни немо упирались в небо – сняли и увезли звонкую медь царские слуги.

В одном из храмов вознесенские монахи переговорили с попом, чудом не попавшим под опричный топор. Плача и шмыгая носом, тот рассказывал о черном воинстве, творившем по царскому приказу в городе бесчинства два дня и две ночи. Заночевав в его доме, утром чернецы посовещались и решили двигаться к Твери, а Юрку хотели оставить в поповской семье.

– Всяко лучше тебе под приглядом семейным, чем с нами в опасности. Тут тебе батюшка с матушкой новые будут. И сестрицы с братиками вон на лавке да в люльке. А наша судьба пускай тебя стороной обходит.

Но мальчишка вцепился в рукав брата Михаила и таким зверьком глянул на рассуждавшего о судьбе Козьму, что тот осекся, смутился. Отвел глаза.

– Послушником стану. Как вы, в чернецы пойду. Нет у меня родителей, а новых не хочу. Лишь Бог отец мне теперь!

Вздохнули монахи, переглянулись и велели Юрке собираться.

Старый эконом ворчал и жаловался, что нет сил у него на малолетнюю обузу, а брат Михаил неустанно стращал опасностями монашеской жизни – рассказывал о разоренных подворьях, сожженных скитах и сотнях замученных чернецов.

– Видел я и разорение, и пожары, и смертей повидал довольно, – упрямо твердил Юрка.

Не раз чернецы пытались пристроить мальчишку послушником в одну из обителей, то в едва живой после отъезда царя Твери, то в новгородских краях. Во многих монастырях сильно поредело число братии. Нужны были и рабочие руки, на восстановление разоренных хозяйств. Но Юрка – или Григорий, как начал его называть батюшка Козьма, а за ним и Михаил, – упрямо цеплялся за одежду одного из них, а то и обоих сразу.

– Останетесь сами – и я здесь послух приму. Пойдете куда дальше – значит, с вами отправлюсь.

Спал чутко – не удавалось монахам уйти ночью, оставив его под чужим присмотром.

Первым смирился брат Михаил, а за ним и Козьма, покрутив носом по-ежиному, вздохнул и махнул рукой:

– Прикипел ты к нам, Григорий. Да и мы к тебе не меньше. Беда у нас общая, а значит, и судьба такая же.

Михаил присел рядом, помолчал и неожиданно строго сказал:

– Все, что узнаешь о нашей чернецкой жизни – или увидишь ненароком, или услышишь от кого, – храни навсегда в тайне. А лучше бы тебе, пока постриг не примешь, и вовсе глаза и уши закрытыми держать.

– И вот что еще, – добавил Козьма. – Одежду монастырскую надо тебе снять. Достану платье крестьянское, в нем безопаснее будет.

Юрка вздумал было спорить, но снова стал говорить брат Михаил:

– Уж если ты с нами, так слушайся во всем. Глядишь, и помощь твоя понадобится. Чернецам сейчас туго, а к тебе, мальцу деревенскому, внимания меньше.

Так с монахами, пустившимися в один им ведомый путь, Юрка, дальше клинской ярмарки не бывавший, увидал Псков – город красоты небывалой. Величавый, с высокими стенами, каменными домами и церквями, огромным Торгом. Во все стороны от храма Покрова расходились улицы с лавками, амбарами, чуланами, клетями. Шли ряды кузнечные, кожевенные, шапошные, горшечные, мясные, хлебные… Глаза разбегались – снетки, сельди, моченые яблоки, кисели, квас, гороховые пироги… Сапожники зазывали на починку обувки, торговцы кричали, расхваливая товары, веселили толпу скоморохи, играли на гуслях, свирелях, били в бубны…

Ученый Козьма рассказывал Юрке, щедро сыпля неведомыми для него словами:

– Товаров много разных, от голландских купцов, литовских и ливонских, и от шведских есть. А самих иноземцев не сыскать, нельзя им на Торге быть. Чтобы не шатались возле кремля, не вынюхивали секретов, всех на Немецкой стороне селят, за речкой Псковой. А наши с ними все сделки на особом мосту совершают.

Мальчишка таращился по сторонам и слушал старика, открыв рот. Город звенел мастерскими, бурлил разноголосьем гостиных рядов, веселился, затихал на полуденную дрему и вновь кипел жизнью до темноты. Ночью спал за добротными оградами, под ленивый собачий перебрех, и висел над ним золотистый месяц, как сдобный рожок. А утром из-за лесной гребенки выкатывался каравай солнца, и воздух мягчел после ночного морозца. Нежились в начинавших пригревать лучах грудастые голуби на карнизах амбаров. Зевая, крестились лавочники, почесывались, гремели замками. Поднимался дым и пар над стряпными избами.

Казалось, нет смертей и разбоя вокруг псковских земель, лишь дурной сон и кровавый морок.

Но Юрка, быстро освоившийся в городской жизни, начал подмечать знаки тревоги. Пустовали на Торге тверские ряды. Не приехали новгородские купцы, а вместо них пробирались в город разрозненные кучки людей, растерянных и перепуганных насмерть. Беспокойно было среди церковных. Остановившись в гостиной келье Снетогорского монастыря, Михаил с Козьмой целыми днями ходили по городу, встречаясь с чернецами и церковными людьми. О чем они говорили, Юрке расслышать не удавалось, разве что выхватывало ухо знакомые слова о серебре да имя какого-то Николки.

Разрастаясь с каждым днем, по городу поползли слухи о великой беде в Новгороде. Стихла на Торге скоморошья музыка, помрачнели лица горожан. Вскоре прибыл обоз из пяти саней, а в них под накидками – умученные монахи, по монастырским надобностям ездившие в Новгород да застигнутые там царевыми людьми.

Возницами сказано было, что государь отправил тела для погребения и сам вот-вот прибудет с войском, а если падет его гнев на псковичей, то быть великому истреблению.

Храмы заполнились молящимся о спасении народом.

К вечеру стало известно – царь уже близко, встал на ночлег в Любятовском монастыре и поутру будет во Пскове.

На всех колокольнях и звонницах загремели трезвоном колокола, приветствуя государя, но людям, тревожно жавшимся друг к другу в церквях, слышались набатные удары.

Еще страшнее стало, когда вернулись те, кто по схваченной льдом Великой пытались покинуть город и рассказали, что на другой стороне наткнулись на царский дозор. Никого не выпустили. Погнали беглецов обратно, а некоторых и в прорубь скинули, чтобы другим неповадно было. Вскоре стали видны огоньки по всему берегу – грелась опричная стража.

Тряслась городская знать, дрожало купечество. Прятались украшения, монеты. Мазались сажей молодые женщины и девушки, растрепывали волосы, выискивали одежду поплоше.

Юрка, отстояв с Козьмой и Михаилом полунощную в монастырской церкви, увидел, что те направились к воротам, и увязался за ними.

– Куда тебе с нами?! – вскинулся встревоженный Козьма, но Михаил взял его за плечо и что-то шепнул. Козьма недовольно нахмурился, разом став похожим на сердитого ежа. Но, поразмыслив, кивнул:

– Пришло время, Григорий, помочь и церкви, и всем православным, – склонившись к мальчику, зашептал ему в ухо Козьма.

Юрка удивленно слушал.

– Повсюду во Пскове царские люди, следят за монастырями и церквями. Схватить нас могут на улице. Нам же попадать раньше времени в их руки никак нельзя. Благое дело должны свершить – для того, видать, и уберег Господь в прошлый раз.

Оба монаха размашисто перекрестились. Брат Михаил спросил:

– Знаешь ведь, где Святой Троицы храм стоит?

Юрка кивнул.

– Сейчас отправляйся туда. Отец Козьма тебе даст узелок. Пройдешь к колокольне, подле нее сыщешь пристройку без окошка. Там юродивый Никола живет. Уже ждет тебя.

– Меня? – изумился Юрка.

Михаил потрепал его по затылку.

– Того ждет, кто ему принесет важную вещь.

Козьма дернул монаха за рукав. Михаил отмахнулся:

– Пусть знает!

Вручая Юрке узелок – небольшую шкатулку, перевязанную платком, – Михаил заглянул ему в глаза и тихо сказал:

– Теперь все от тебя зависит. Пройди незаметно, не попадись никому, не оброни нигде.

– Если боишься – скажи сразу. Придумаем, как тогда быть, – настороженно блестел глазами Козьма.

– Про нас в деревне так говорили: «Отрепье носят, а храбрости взаймы не просят!» – запальчиво ответил Юрка. – Так и прозвали, Отрепьевыми.

– Отчего ж не Смельчаковыми? – улыбнулся брат Михаил.

Юрка пожал плечами.

– Ну, хватит пустопорожничать, – насупился отец Козьма. – Ступай. Передашь и бегом сюда. К утру из монастыря все вместе выйдем, царя встречать.

Мальчик спрятал за пазуху ценный сверток и кинулся за ворота.

* * *

Темные улицы казались бесконечными. Тянулись высокие заборы с наглухо затворенными воротами. В колокола бить перестали, и на город опустилась звенящая морозная тишина. Не слышны были молитвы из-за плотно подогнанных ставень. Собаки – и те не лаяли. Юрка бежал, прижимая к боку шкатулку. Останавливался, переводил дыхание, прислушивался и снова мчался вдоль домов, серых в ночи, как волчья шерсть. Вдруг в конце улицы черным пятном мелькнула чья-то фигура. Мальчик бросился в сторону, нырнул в сугроб. Затаился. Совсем рядом раздался торопливый скрип снега.

– Вроде шнырял кто? – глухо раздался голос.

– Померещилось, – ответил другой.

Снова снежный скрип, затихающий. Посидев для верности еще немного, Юрка осторожно выбрался из снежной кучи, прокрался к повороту в узкий проулок и побежал к Детинцу.

Вскоре показался на черном фоне неба силуэт колокольни.

В кремле, не в пример замершему в пугливом ожидании городу, было оживленно. Входные ворота распахнуты, площадь освещена кострами. Псковский воевода, тучный и свирепый лицом князь, расхаживал среди суетившихся стрельцов. Все, кроме князя и стражи, были безоружны. Тащили длинные столы и скамьи, расставляли возле ворот. Подбегали люди с ворохами скатертей, несли гремящую посуду. Два дородных стрельца катили винную бочку.

Улучив момент, когда один из стражников отвернется, Юрка прошмыгнул в ворота, никем в общей суматохе не замеченный и не остановленный. Келью юродивого он отыскал без труда – прилепленная к каменной колокольне сараюшка бросалась в глаза. «Меньше, чем у Федюни, даже», – подумал мальчик и потянул хлипкую дверь.

Внутри мерцало два огонька – слабый от лампадки перед одинокой иконой и второй, поярче – от свечи на полу.

На голой лавке сидел заросший, словно леший, старик. Из одежды на нем был лишь дерюжный мешок с дырами для головы и рук. Ноги он поджал под себя, виднелись только костлявые, с мозольными наростами колени. Юродивый отрешенно смотрел на стену и не обращал внимания на вошедшего.

– От отца Козьмы и брата Михаила, – тихо сказал Юрка, шагнув в келью.

– Подавай, что принес! – выкрикнул резким голосом старик и повернул голову. Один глаз его сильно косил, другой был закрыт сплошным бельмом. – Подавай, подавай, подавай!

Юрка поспешно сунул руку под одежду, вынул сверток и протянул юродивому.

Никола цепко схватил принесенное и рассмеялся:

– Не то денежки, что у бабушки, а то денежки, что в запазушке!

Неожиданно лицо его будто затвердело. Блекло-голубой глаз, не покрытый бельмом, перестал косить. От всей фигуры Николы повеяло силой и собранностью. Точным движением размотав платок, юродивый щелкнул замком шкатулки. Выудил из ее нутра блестящую фигурку птицы. Поднес к оплывшей, почерневшей от нагара свечи и тщательно рассмотрел.

– Что же это, дедушка? – робея, но изнемогая от любопытства, подал голос Юрка.

Николка вздрогнул. Засмеялся, обнажив темные десны. Свел глаз к носу и затряс головой:

– Летела птица орел, садилась на престол, говорила со Христом: «Гой еси истинный Христос! Дал ты мне волю над всеми: над царями и царевичами, королями и королевичами. Не дал ты мне воли ни в лесе, ни в поле, ни на синем море!»

Юродивый зажал принесенную ему вещицу в кулаке, вскочил и принялся подпрыгивать, размахивая руками, словно крыльями. Мальчик попятился к двери. Николка подбежал к нему почти вплотную, склонил голову набок. Юрка увидел, что зрячий глаз старика стал ярко-васильковым.

– Беги скорей, пока не пришел Ларион, да не выдрал всю травушку вон! – заквохтал юродивый, приплясывая вокруг мальчика. – Да никому не сказывай, что видели глазки, что слышали ушки, дам за то тебе полушку!

Не помня себя, бежал Юрка обратной дорогой в монастырь.

Монахи, нетерпеливо поджидавшие его в гостиной келье, принялись расспрашивать. Мальчишка лишь дышал часто, отходя от беготни, и хлопал глазами. Брат Михаил принялся было сердиться, но Козьма, присмотревшись к Юрке, улыбнулся довольно, шепнул что-то на ухо молодому монаху и велел обоим прилечь на час, отдохнуть.

– Трудный день нас ожидает. Справится если Николка, сразу отправимся в путь.

– Ну, а если не сможет он? Тогда что? – тревожно спросил Михаил.

– На все воля Божия…