Текст книги "Энтогенез 3. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Александр Чубарьян,Юлия Остапенко,Андрей Плеханов,Карина Шаинян,Максим Дубровин,Алексей Лукьянов,Вадим Чекунов,Иван Наумов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 247 (всего у книги 309 страниц)

ГЛАВА 9
НЕВЕСТЫ ЧИМОРТЕ

Монастырь на болотах, Боливия,

ноябрь 2010 года

Потолок над Юлькой был тяжелый, влажный, каменный, и темные балки покрывал узор ходов, проеденных жуками-древоточцами. Пахло сырой шерстью, лекарствами и почему-то железной дорогой. Юлька с трудом повернула голову; мгновенно накатила тошная слабость и тут же прошла. Перед глазами оказалась кое-как побеленная стена, местами прикрытая пестрыми индейскими ковриками. Между ними висело желтоватое распятие – то ли из старого пластика, то ли из старинной слоновой кости.

Под самым потолком распластался по стене полупрозрачный геккон с огромными глазами. Секунду Юльке казалось, что это реалистичная статуэтка, по чьей-то причуде прилепленная под потолок. Но тут геккон моргнул и быстро провел по губам раздвоенным язычком. Юльке тут же захотелось пить. Она облизала пересохшие губы, непроизвольно подражая ящерице, приподнялась на локтях. От ничтожного усилия тут же бросило в пот. Юлька бессильно откинулась на плоскую жесткую подушку, успев, однако, заметить низкий столик рядом с кроватью – на нем стоял стакан и лежали упаковки каких-то таблеток.

Видимо, она была в больнице, но больнице какой-то очень странной. Юлька никак не могла вспомнить, как здесь оказалась. Вроде бы шла вдоль ручья; кажется, вышла на поляну. Дальше воспоминания обрывались, проваливались в яму, полную смутного темного ужаса. Юлька почувствовала, что напряги она память хоть немного, и события восстановятся. Но ей не хотелось заглядывать в этот кошмар – все ее существо вопило и протестовало против этого, и Юлька с облегчением отбросила попытки.

Лучше бы понять, что происходит прямо сейчас. Юлька осторожно провела рукой по бедру, ощутила голую кожу, горячую и сухую. Кто-то раздел ее и уложил в кровать, пока она была без сознания; кто-то, очевидно, давал ей лекарства и воду… Кто-то раздел ее! Юлька похолодела; рука сама дернулась к шее, и тут же девушка облегченно выдохнула: Броненосец был на месте. Юлька обмякла, чувствуя, как колотится сердце.

Она еще раз огляделась, насколько могла. Все-таки это не больница. Даже в Боливии больницы не должны выглядеть как смесь средневекового замка и сувенирной лавки. И, видимо, к ЦРУ это место тоже не имеет никакого отношения. Хотя лагерь, в котором Юлька провела последнюю неделю, и должен был изображать заведение для туристов, – в нем все равно присутствовал привкус военной строгости, которой не было в этой странноватой комнате. К тому же распятие… Юлька нахмурилась, пытаясь уловить смутную догадку.

Скрипнула тяжелая дверь, и в комнату вошла монахиня. Юлька мысленно хлопнула себя по лбу. Ну конечно, монастырь! Именно так она себе и представляла католический монастырь в Южной Америке – смесь суровой древности и неистребимого жизнелюбия. У монашки было круглое лицо цвета меди и узкие лукавые глаза. Она улыбнулась Юльке и наполнила стакан из принесенного кувшина.

– Где я? – спросила Юлька на английском. Монахиня снова улыбнулась, покачала головой. Юлька повторила вопрос на французском – бесполезно. К ее губам поднесли стакан, и Юлька, оставив расспросы, жадно припала к прохладной, чуть горьковатой жидкости – то ли слабый отвар каких-то трав, то ли разведенное лекарство… Она допила, обливаясь, и монахиня промокнула ее лицо платком.

Юлька снова попыталась заговорить, но монахиня мягко надавила рукой на плечо. Девушка покорно легла. «Надо было учить испанский», – пробормотала она по-русски, глядя в потолок. Снова скрипнула дверь, и Юлька опять оказалась одна. Ей оставалось только ждать.

В чертах матери-настоятельницы не было ничего индейского. Даже такому плохому антропологу, как Юлька, казалось очевидным, что родина этой пожилой женщины – где-то на другой стороне земного шара, на Ближнем Востоке или в Северной Африке. Несмотря на глубокие морщины и старческие пигментные пятна, лицо монахини было своеобразно красиво; из-за горба настоятельница запрокидывала голову, и казалось, что она всегда обращена к небу. А еще мать Мириам прекрасно говорила по-французски. Юлька даже рассмеялась от радости, услышав правильную, чуть шершавую от легкого акцента речь. И тут же ей пришлось пожалеть об этом – мать Мириам, естественно, хотела знать, как Юлька оказалась одна в глубине сельвы. Уж лучше бы им пришлось объясняться жестами! Застигнутая врасплох, Юлька отвела глаза и прикусила губу, судорожно соображая, о чем можно говорить монахине.

Похоже, мать Мириам заметила Юлькины метания. Не дожидаясь ответа, она слегка усмехнулась и начала рассказывать, что Юльку, потерявшую сознание на тропе из монастыря в ближайшую деревню, подобрала одна из монахинь. К счастью, сестра Таня когда-то обучалась на курсах медсестер; она смогла оказать Юльке первую помощь и доставить в монастырь. Что случилось? Инфекция, моя дорогая, скорбно улыбнулась мать Мириам и почему-то отвела глаза. Человек не приспособлен к жизни в сельве; тем более – белый человек. Пара комариных укусов, глоток воды – и лихорадка уже попала в кровь…

– Я знаю, – кивнула Юлька и нахмурилась. Что-то было не так. Что-то недоговаривала эта горбунья с длинными библейскими глазами. Юлька помнила, что чувствовала себя не очень хорошо; но чтобы вот так резко свалиться, потерять сознание, впасть в бред… Ни одна болезнь не может начаться так внезапно. А может, ее укусил какой-нибудь ядовитый гад? Нет, Юлька запомнила бы; да и настоятельница не стала б скрывать. И еще этот провал в памяти, в котором клубится багровый страх…

– Так что со мной? – спросила Юлька с деланой небрежностью.

– Ничего страшного, – ответила настоятельница и принялась с ненужной тщательностью раскладывать лекарства на столике. – Мы называем это болотной лихорадкой. Очень неприятно, но не намного страшнее гриппа. Неделя-другая – и будете как новенькая. Так как вас занесло в наши края – одну, без спутников, без снаряжения?

– Я заблудилась, – ответила Юлька. Она окончательно решила, что правду говорить не стоит, но и врать лишний раз тоже не собиралась. – Я пошла в поход… Понимаете, я приехала в Боливию одна и здесь на месте присоединилась к группе туристов – знаете, просто купила путевку в Санта-Крусе в одной туристической фирме. Нас было семь человек – немцы, французы… ну и гид, конечно. Я ни с кем особо не общалась, поэтому они, наверное, даже не заметили, как я отстала. Ну и вот… – Юлька развела руками, и мать Мириам кивнула, глядя ей в глаза. – А как я могу попасть в ближайший город? А то, знаете, у меня билет на самолет… Электронный, я его не распечатывала, – поспешно добавила Юлька, увидев, как губы настоятельницы раздвигает медленная кривоватая улыбка.

– Вам надо набраться сил, – проговорила мать Мириам. – Даже до ближайшего поселка добираться отсюда далеко и трудно.

– А вертолет…

– А у нас нет рации, – ответила настоятельница почти весело.

– И мобильник, конечно, не ловит? – без всякой надежды спросила Юлька.

– Ну что ты, деточка, конечно, нет, – качнула головой настоятельница.

Юлька закричала и проснулась. В келье было непроницаемо темно и невыносимо душно; горячий, влажный, какой-то мохнатый воздух с трудом проталкивался в легкие, и пахло, как в зоопарке. Юлька чуяла чье-то присутствие, и от этого было невыносимо страшно, невозможно пошевелиться.

Она не знала, сколько провела так, замерев в кровати и бессмысленно таращась во тьму. Наконец ужас слегка отступил; Юлька сунула руку под подушку и вытащила мобильник. Призрачный свет экрана скользнул по стенам. Келья была пуста; да и запах постепенно развеивался.

– Кошмар, – пробормотала Юлька. Ей снились термиты, поедающие спальник. Юлька, тихо подвывая от отвращения, все пыталась стряхнуть их с одеяла, но миллионы мерзких белесых насекомых продолжали копошиться вокруг нее – и вдруг замерли и отхлынули, как по сигналу. Тихие смешки донеслись из темноты, замелькали серые тени, – а потом все застыло, замерло в невыразимом ужасе, и тогда в ставшей вдруг горячей и влажной тьме раздались тяжелые шаги, и запахло животным, кровью, смертью.

Юлька нащупала зажигалку. Ее неверный огонек разогнал по углам дрожащие тени. Трясущейся рукой Юлька нашарила сигарету, которую стрельнула накануне у сестры Тани. Опять все тот же кошмар. То ли температура, то ли монастырская атмосфера действуют так угнетающе. Юльке не хотелось даже думать о том, что это прорываются сквозь психические защиты воспоминания о последних часах, проведенных в сельве. Что-то произошло с ней на поляне, заросшей тростником, на опушке джунглей, у дерева с гигантскими корнями, вывороченными из земли. Что-то невыносимо страшное случилось там. Юлька прикрыла глаза; в голове мелькнул образ всадника на пегом коне и исчез, стертый страхом.

Юлька не хотела признаваться себе, но в глубине души понимала, что влипла, пожалуй, в историю намного серьезнее, чем упрямое бодание с цэрэушниками. Пожалуй, она предпочла бы сейчас любые конфликты с живыми и рациональными людьми той черной неизвестности, которая поджидала ее в монастыре.

Надо было отдать Броненосца, подумала Юлька, проваливаясь в тяжкий, полуобморочный сон. Надо было отдать, и пусть бы они сами разбирались… с этим…

По мере того как спадала лихорадка, Юлька все чаще выбиралась из своей комнаты. Никто не мешал Юльке бродить по монастырю, заглядывать в любые помещения, гулять по стенам, любуясь на закатные болота. И как же ей было здесь странно! Больше всего Юльку пугала галерея ретаблос. Примитивные изображения звероподобного святого наводили на девушку панический ужас: стоило ей подольше посмотреть на это неуклюжее тело, маленькую злую голову с нимбом, и сердце начинало колотиться, как бешеное, лоб покрывался липким потом, и казалось, что в глубине души начинает клубиться плотная тьма, готовая вот-вот прорваться наружу. Юлька старалась проходить мимо, не поднимая глаз. Галерея опоясывала все здание, так что избежать столкновения со своим страхом Юльке не удавалось; она попыталась было найти сквозной путь, но столкнулась еще с одной странностью: сердцевина монастыря была недоступна. Одолевая слабость, Юлька несколько раз обошла его, чтобы убедиться: все помещения монастыря располагались по периметру, а центр окружала толстая стена. Если в ней и были какие-то двери, то Юлька их не нашла. Казалось, монастырь выстроен вокруг монолитной скалы… или другого здания, намного более древнего. Иногда Юлька видела его во сне: черная башня, подсвеченная дьявольским синим пламенем, и выходящий из нее святой Чиморте. Юлька пыталась бежать, но взгляд Зверя парализовывал ее, и монахини с пустыми лицами вели ее за руки на самую вершину, и Броненосец куском льда стучал по ребрам… Юлька просыпалась, давя хриплый вопль, и подолгу лежала без сна, гадая, насколько реален ее кошмар.

…Монахини… Одни – смуглые, круглолицые, с обветренной медной кожей и большими загрубевшими руками – индианки из окрестных деревень, променявшие монотонную крестьянскую жизнь на служение странному святому, с тоской и страхом, навечно застывшими в глубине глаз. И другие – светлые, юные, равнодушно-счастливые, скользящие мимо, как лунные блики. Их было не много, но каждый раз, столкнувшись с такой монашкой, Юлька изнывала от любопытства, пытаясь понять, каким ветром принесло в монастырь этих девушек. Но как-то было ясно, что спрашивать об этом не стоит. Возможно, это призраки, думала Юлька, когда температурная муть снова загоняла ее в постель. Девушки с фарфоровой кожей. Прозрачные тени мужчин с синеватыми прожилками на холодных лицах. Это призраки, плоды лихорадки, малярийные мечты о прохладе и чистоте…

В этот раз обед и лекарства принесла сестра Таня. Юлька искренне обрадовалась ей… ну хорошо, не ей, а очередной сигарете, которую собиралась стрельнуть у монахини. Сама Таня ее слегка пугала – иногда Юльке казалось, что в одном теле уживаются две девушки: одна – веселая и снисходительная гедонистка, другая – жестокая и фанатичная жертва какой-то загадочной трагедии… Пока Таня пристраивала поднос на тумбочку, Юлька исподтишка наблюдала за ней. Вроде бы сегодня монахиня пребывала в своей жизнерадостной ипостаси.

– Выглядите прекрасно, – сказала Таня и мимолетно коснулась лба Юльки, определяя температуру. – Чувствуете себя лучше?

– Намного! Мне бы встать уже… Думаю, я даже могла бы добраться до Камири!

– Рано, – отрезала Таня. – Юлька вздохнула, и монахиня слегка смягчилась: – Встать, пожалуй, уже можете. Ненадолго. Но ехать куда-нибудь… Вы же не хотите рухнуть в обморок на полдороге в Ятаки?

– Не хочу, – вздохнула Юлька.

Обратный билет уже не играл никакой роли – самолет улетел позавчера. Хорошо еще, предупредила бабушку, что, может быть, задержится… По крайней мере, в Москве никто не паникует и не хватается за сердце. Однако уклончивость сестер уже начинала настораживать. Юлька все отчетливее испытывала дежавю – ситуация все больше напоминала первые дни в лагере цэрэушников, когда все вокруг делали вид, что она свободный человек, и при этом держали ее в плену… Собираются ли вообще выпускать Юльку из монастыря? Она чувствовала себя вполне терпимо – температура уже спала, ничего не болело, ну, слабость… но не настолько серьезная, чтобы не добраться до нормальной больницы, в которой можно было бы долечиться. И ни Таня, ни мать Мириам не могли этого не понимать – однако до сих пор вели себя с Юлькой как с тяжелобольной. Непонятно, правда, зачем хитростью удерживать ее на болотах… Юлька вспомнила затаенную тоску в глазах сестер, – такую же едва заметную, как жесткость и готовность броситься в драку – в глазах приятелей Алекса, «туристов из Вашингтона».

Что-то здесь было нечисто. Смутная тревога. Необъяснимое беспокойство. Дежавю. И эти сны, эти еженощные кошмары, в которых Юльку снова и снова искал яростный взгляд голодных глаз.

– Как вы стали монашкой? – по наитию спросила Юлька.

– Да так же, как и вы, – откликнулась Таня. Юлька поперхнулась дымом и закашлялась, выпучив глаза. – В смысле, так же, как и вы, как и все здесь, встретила кое-кого, – поправилась Таня, заметив Юлькин испуг, но было уже поздно.

Тяжелые, неотвратимые шаги. Горячее дыхание, пахнущее кровью и гнилым мясом, вырывается из плоской многозубой пасти. Голод, жадность, бешеный напор, злобное желание и яростная тоска. Густой мех, покрытый каким-то зеленоватым налетом – как будто сама сельва превратилась в одеяние для своего властелина… Беззвучный крик рвет горло. Юлька падает и сжимается в комок, вжимается, вминается в мягкую землю, под жалкую защиту тростников, но тростники предают ее, и земля предает ее – не прячут, выставляют напоказ, выпихивают навстречу своему безумному хозяину… «Встретила кое-кого».

Юлька изо всех сил сжала руку в кулак и закусила костяшки, чтобы подавить крик. Воспоминания нахлынули разом, смахнув все защиты, как вздувшаяся река – жалкий плетень. Чей-то жуткий, парализующий смех, испуганные проклятия американцев за спиной, бешеный, рвущий жилы бег через тростниковые заросли и тот, кто ждал ее на другой стороне… И промчавшийся мимо всадник на пегом коне, посмотревший на нее, как на ненужный предмет. И узкая прохладная ладонь на лбу, и корявый английский: «Эй, леди, вы живы? Живы?» Легкий запах духов и неожиданно сильные руки, помогающие взгромоздиться на мула. Жесткое, будто застывшее лицо. И прозвучавшее имя – Чиморте, имя, от которого становились дыбом мельчайшие волоски на всем теле…

– Возлюбленный мой, что однажды проснется и вернет себе эту землю, – негромко говорила Таня. – Себе и всем нам. То, что не удалось святому Эрнесто, совершит кто-то другой… А пока я служу ему, чем могу.

У Юльки вдруг появилось подозрение, что преемником святого Эрнесто Таня считает себя, и от этого ей стало слегка не по себе. В том, что фамилия этого Эрнесто – Гевара, Юлька ни на секунду не усомнилась.

– И вы…

Юлька замялась, не зная, как спросить. Вы что, сразу влюбились в чудовище и пошли в монастырь? Вы бросили свою жизнь и посвятили себя зверобогу только потому, что встретились с ним? Вы даже не пытались сопротивляться? А если пытались – то почему сдались? Или каждая, кто встретит Чиморте, обречена запереть себя в древних стенах посреди болот? «Я не хочу!» – хотела закричать Юлька, но удержалась. Кажется, ее никто не собирался спрашивать…

– Вы счастливы? – спросила Юлька.

– Конечно, – быстро ответила Таня.

– Вы не выглядите счастливой, – тихо проговорила Юлька и задумалась. Таня разъяренно фыркнула.

– Конечно, в монастыре много работы, и жизнь не слишком комфортная, и никаких развлечений, но… Я… здесь… счастлива!!! Понятно вам? – выкрикнула Таня, подавшись вперед.

На секунду Юльке показалось, что монахиня сейчас ударит ее, но она не успела даже испугаться: Таня вернула самоконтроль. Сложив руки на груди, она сердито смотрела на пациентку, но Юлька уже ухватила за хвост мелькнувшую мысль.

– Много работы и нет развлечений, – проговорила она. – А те благодарственные таблички в галерее, ретаблос… это работа? Это же сестры рисуют?

Таня кивнула, окончательно успокаиваясь.

– Иногда нам доставляют ретаблос, нарисованные по заказу крестьян, – объяснила она. – Если, конечно, не побоятся подойти к здешней монахине и уж тем более съездить в монастырь. Знаете, говорят, мы несчастья приносим, – она мрачно усмехнулась. – Так вот, то, что присылают крестьяне, делают обычно на заказ в Санта-Крусе. А свои благодарности сестры рисуют сами…

– Значит, у вас есть краски и какие-то инструменты? – с надеждой спросила Юлька. Мысль окончательно оформилась и теперь не давала покоя. – И еще вы носите четки… такие красивые. Из чего они?

– Часть – из покупных бусин, – слегка удивленно ответила Таня. – А для других мы сами собираем и сушим семена…

– Вот ваши, они из семян? – Юлька робко протянула руку к висевшим на руке Тани четкам из гладких оранжевых и серых бусин. – И они сами по себе такие оранжевые? И у вас есть краски и кисти… и… – глаза Юльки затуманились, она сдвинула брови, обдумывая, что может оказаться в кладовых запасливых сестер.

Похоже, отправлять в город ее никто не собирается. В принципе Юлька готова была снова бежать, но не теперь, чуть попозже… когда восстановятся силы – и поблекнут ночные кошмары. Прямо сейчас Юлька не смогла бы заставить себя выйти из-за подавляющих, но таких надежных и крепких стен монастыря. А до тех пор – неплохо было бы чем-то занять себя, чтобы не сойти с ума от скуки, беспокойства и гнездящегося в глубине души ужаса. Интересно, может ли она все еще делать свои особенные вещи? Сможет ли справиться с незнакомыми материалами и инструментами? Юлька собиралась проверить это в ближайшее время. А еще она собиралась выяснить, что выйдет, если хотя бы Таня и мать Мириам вдруг начнут чувствовать себя счастливыми. У Юльки вдруг появилась иррациональная уверенность, что ей предстоит одно из самых серьезных дел в ее жизни – дело даже более важное, чем собственное спасение. Но рассказывать об этом Тане или кому-нибудь еще она не собиралась. А запрещать рукодельничать ей не станут – зачем? Удерживать на месте человека, по уши занятого любимым делом, намного проще, чем мающегося от скуки и беспокойства.

– Хотела бы я посмотреть, как вы рисуете ретаблос, – мечтательно сказала Юлька. – И на бусины посмотреть, обожаю рыться в таких припасах.

– Отвести вас в мастерскую? – улыбнулась Таня.

– Да! – почти закричала Юлька. – Да, конечно!

Тане нужна была – горящая медь, черная сталь, ультрамариновая синева, горячий, сквозящий красным, коричневый, – как крепчайший чай, как глянцевый плод конского каштана. В ней горела страсть, и храбрость, и тяжелая обида тлела в глубине души – не на людей, а на само мироздание. Юлька, сосредоточенно нахмурившись, озирала вываленные перед ней сокровища. Коробки с бусинами и красками, набор кистей, простейшие инструменты… Сложная задача. Возможно, нерешаемая… Хорошо еще, не успела ничего пообещать.

– Любите делать украшения? – ласково пропел шершаво-сладкий голос.

Вздрогнув от неожиданности, Юлька выронила бусину и резко обернулась. За спиной у нее стояла настоятельница. Юлька не слышала и не видела, как та вошла в мастерскую, хотя сидела лицом к двери. Неужели здесь есть еще один вход? Та самая тайная дверь, что ведет в центральную часть здания? Юлька внимательно посмотрела за спину матери Мириам, но ничего не заметила – все та же грубо побеленная каменная стена, что и в Юлькиной келье. Даже ковриков нет – только несколько полок с жестяными табличками для ретаблос и масляными красками.

– Очень уж скучно целыми днями лежать в кровати, – неопределенно ответила Юлька. Настоятельница помялась, потом присела за стол, повертела в руках заготовку из проволоки. Своим носатым профилем и горбом она напоминала добродушную, просветленную Бабу-ягу.

– Украшения – великая вещь для женщины, – сказала она с улыбкой. – Радуют, привлекают, служат залогом любви… Ведь верно?

Юлька настороженно кивнула. В то, что мать Мириам вдруг решила поболтать о девичьих глупостях, верилось с трудом. У настоятельницы явно была какая-то скрытая цель, и ход разговора Юльке не нравился.

– Залогом любви, – задумчиво повторила мать Мириам. – А некоторые способны даже менять внешность. Например, цвет глаз…

Юлька непроизвольно зажмурилась, будто пыталась скрыть свои разноцветные радужки. Настоятельница тихо рассмеялась.

– Удивительно! – воскликнула она. – Одна маленькая фигурка из серебристого металла – и глаза причудливо меняют цвет, а мужчины сходят от тебя с ума. Конечно, мне грешно думать о таких вещах, но…

Юлька молчала, не зная, что говорить. Неужели она сбежала с базы ЦРУ лишь для того, чтобы кто-то снова вымогал у нее Броненосца? И она еще уговаривала, чтобы ей отдали посылку! Лучше бы она сгинула в недрах почты…

– Дайте мне посмотреть на нее, – попросила настоятельница. – Всего лишь посмотреть. В конце концов, я из-за нее оказалась здесь, во власти Зверя… Ну же! – она хищно наклонилась к Юльке, и девушка отшатнулась. – Дай мне Обезьянку!

– Обезьянку?! – невольно воскликнула Юлька и застыла с раскрытым ртом. – Обезьянку?

– Я знаю, она у тебя, я вижу это по твоим глазам, по исходящей от тебя силе…

– Мать Мириам, – начала было говорить Юлька и осеклась. Глаза ее широко раскрылись. – Мириам! Горбатая Мириам! – Она в ужасе вскочила, переворачивая коробки с бусинами. – Да вам же двести лет в обед, вы же помереть должны были давно!

Сухой дребезжащий смешок был ей ответом.

– Мне сто двадцать семь, – проговорила настоятельница. – Но мою честную старость, мою честную смерть пожрал Зверь! Твоя бабка швырнула меня в его объятия! Наглая девка, что ублажала коммунистов и людоедов, подняла руку на меня, старуху! Мне было за семьдесят, и я готова была мирно сойти в могилу, лишь бы только получить хотя бы ненадолго… лишь бы только…

– Вы, наверное, ее достали совсем, – ответила Юлька. – Не могла она…

– Могла, могла, – перебила ее Горбатая Мириам. – Сначала эта падшая женщина, Фатин, не захотела отдать мне Обезьянку и сбежала, и я больше полувека скиталась по всей Африке, и видела кровь, и смерть, и беды, и ничего не могла поделать… а когда я уже старухой настигла ее – она снова ускользнула… и…

Настоятельница вдруг всхлипнула.

– Извините, но зачем вам в семьдесят лет была нужна Обезьянка? – осторожно спросила Юлька и покраснела. – Вам же уже… ну, вряд ли чего-то такого хотелось, правильно?

– Ты глупа, как и все твои предки, – сердито ответила Горбатая Мириам. – Волшебный дар попал не в те руки… как часто бывает в этой несправедливой жизни. Власть над миром принадлежит мужчинам, но они тупы и злобны, и если бы добрая женщина смогла управлять ими…

Юлька слушала Горбатую Мириам, раскрыв рот. Она-то думала, что Обезьянка нужна была ей для того, чтоб наладить свою жизнь – кошмарную жизнь горбатой, некрасивой женщины в Африке начала двадцатого века. А оказалось – у Горбатой Мириам были планы посерьезнее. Старушка мечтала причинять добро в масштабах континента, а то и всего мира. Юлька зажала рот ладонью, чтоб не рассмеяться. Впрочем, очень быстро ей стало не смешно. Вряд ли старуха была настолько наивна. Скорее – придумала себе оправдание, великую цель, для которой все средства хороши…

А Горбатая Мириам продолжала говорить:

– Но Фатин рассмеялась мне в лицо и сказала – нет, не видать тебе моего наследства, и не видать тебе объятий этого доброго русского, а я любила его, я его с первого взгляда полюбила… И тогда я прокляла ее, и всех ее дочерей, и внучек, и так на много колен вперед, чтобы были они все несчастны в любви, как я, и никогда…

– Ах ты старая стерва! – не удержавшись, воскликнула Юлька. Ну ничего себе! Бедная бабушка, бедная мама… бедная она сама, Юлька. «Так, – подумала она. – Как выберусь отсюда – первым делом надо будет найти Сергея и извиниться за все мои истерики. Вернее, получается, не мои истерики. Надо же – своими руками все ломала… Расскажу ему, а потом – как получится…» Она хотела было помечтать о том, как получится, но оборвала себя.

– А ее внучка, эта здоровая кобыла, Бекеле-Гумилев, толкнула меня, когда я попросила Обезьянку, и крикнула: вот тебе твоя любовь! И я оказалась в объятиях Зверя, и он принял меня в свой дом, и дал мне хлеб, и согрел своим взглядом, но даже он не возжелал меня…

Горбатая Мириам захихикала, глядя в стол, и Юлька окончательно рассвирепела.

– Так. Во-первых, Обезьянки у меня нет, – сказала она. – А там, где она есть, вам ее не достать. Да и поздно, мать-настоятельница. А во-вторых…

– А во-вторых, сейчас мать Мириам пойдет отдыхать, в ее возрасте вредно так волноваться, – раздался голос от дверей, и в мастерскую вошла Таня. – А потом я отвечу на все ваши вопросы, сеньорита Морено.

– Так вы знакомы с матерью Мириам? – с любопытством спросила Таня. Юлька отложила в сторону бусины и задумалась.

– Не совсем так, – сказала наконец она. – Но с ней были знакомы моя бабушка и ее бабушка… и это было в Африке. Так что я ничего не понимаю, – она беспомощно взглянула на Таню. – Не понимаю, как такое может быть. Как она здесь оказалась?

– Никто не знает, – ответила Таня. – Одна из сестер подобрала ее, когда ездила в Ятаки за продуктами, около десяти лет назад. Она была в тяжелом шоке и все твердила об объятиях Зверя, как сейчас. Естественно, ее место было рядом с нами. – Таня помолчала. – Душевное потрясение было слишком сильно, и бедняжка так и не оправилась, – с жалостью добавила она. – Большую часть времени она – образец ясного ума и здравого смысла, но иногда у нее случаются такие приступы… Обычно сестры, узревшие Чиморте, рано или поздно приходят в себя…

Юлька почувствовала, как по спине бегут мурашки, и усилием воли отогнала поднимающуюся со дна памяти тьму. Сестры, узревшие Чиморте… и она – одна из них?

– Не понимаю, – проговорила Юлька и, чтобы отвлечься, снова принялась нанизывать бусины.

– С тех пор, как я привезла вас в монастырь, мать Мириам была не в себе, и теперь я догадываюсь почему. Я ждала приступа, и вот… Говорите, Африка? Но вы же русская.

Юлька взглянула на Таню, пытаясь понять, можно ли ей доверять. Очень хотелось рассказать об истории своей семьи и собственных приключениях, но… Вдруг Тане тоже позарез нужна Обезьянка, или Броненосец, или какой-нибудь еще предмет?

– Думаете, можно ли говорить правду этой подозрительной индейской женщине? – насмешливо улыбнулась Таня. Юлька отрицательно качнула головой, но монахиня лишь махнула рукой. – Я знаю про Броненосца. Я же за вами ухаживала, пока вы лежали в бреду. А мать Мириам надеялась заполучить от вас другой предмет с похожими свойствами, правильно?

Юлька кивнула.

– Знаете, я единственная из сестер прочла все, что хранится в нашей библиотеке, – неожиданно сказала Таня. – Я знаю всю историю этого монастыря, начиная с событий, которые привели к его постройке. Я очень много знаю… – Таня задумалась, покусала губу. Потом резко вскинула голову, будто что-то решив. – Не надо ничего говорить ни мне, ни тем более другим сестрам, – сказала она. – Храните предмет в тайне. Особенно от одного человека, он сейчас живет в Ятаки, но у него может хватить наглости заявиться и сюда. Его зовут Ильич Чакруна. Это из-за него я оказалась здесь. Из-за него и из-за фигурки Броненосца, о которой он мечтал… Вы неплохо рисуете, – внезапно сказала Таня, посмотрев на Юлькины наброски. – Это славно, сможете делать ретаблос для сестер…

– Я не хочу рисовать ретаблос, – сказала Юлька. – Я хочу уехать. Мне давно уже пора домой.

Таня холодно взглянула на нее и пожала плечами.

– Вы еще не поняли? Вы не можете никуда уйти. Вы теперь – невеста святого Чиморте, а он своих женщин не отпускает. Ваш дом теперь здесь.