Текст книги "Энтогенез 3. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Александр Чубарьян,Юлия Остапенко,Андрей Плеханов,Карина Шаинян,Максим Дубровин,Алексей Лукьянов,Вадим Чекунов,Иван Наумов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 101 (всего у книги 309 страниц)

Старик, собрав силы, кивнул:

– Человеком всегда трудно быть. Когда люди твои злодеяния творят – рубят друг друга или пытают, они же кричат, как звери. Замечал ли ты это? Криком и оскалом человека из себя выгоняют. Потому что не может человек подобными делами заниматься. А зверь внутри человека – может. Монахи или крестьяне, они когда зерно сеют, мед собирают, скотину доят, – они не кричат, но молитву читают.

– Мели, Емеля, твоя неделя!.. – насмешливо протянул Иван, отстраняясь. – Медведь, когда в дупло пчелиное лезет, молитв не возносит!

Вдруг с монастырского двора, прервав беседу царя и игумена, донесся чудовищной силы рык.

Иван вздрогнул. Отнял правую руку от посоха и перекрестился.

Рык повторился – настолько низкий и густой, что дрожь пробежала по нутру каждого из стоявших в церкви. Заозирались, принялись пугливо креститься и растерянно посматривать на светлый квадрат открытых дверей.

Там, на дворе, разом закричало множество людей – будто воронья стая метнулась.

Царь рывком высвободил посох из ноги собеседника. Выставил окровавленное острие в сторону выхода.

– Сатана явился!.. – сдавленно хрипнул кто-то из опричников, но осекся под взглядом Малюты.

С напряженным лицом, держа саблю на изготовку, рыжебородый царский «пес» осторожно крался к дверям. За ним робко ступали подчиненные, тревожно переглядываясь и вытягивая шеи.

Со двора вновь раздался давящий уши рык. Следом загомонили, зашумели пуще прежнего. Поплыл поверх криков медный ломкий звон. Рык перешел в протяжный рев – будто медведь попался в капкан. Послышался громкий треск, хруст и ликующие вопли.

Скуратов выглянул из дверей, пригляделся. В сердцах сплюнул, выпрямился и убрал саблю в ножны. Оглянулся на царя.

– Озоруют!.. – пробурчал с досадой на мимолетную свою робость.

Едва Иван перевел дух, в глазах его тут же заплясали огоньки любопытства, и он поспешил к выходу. Выбежал на крыльцо и замер, пораженный.

Монастырская звонница, пару столбов которой выворотили из земли, косо завалилась. Кровля ее разлетелась, колокольные перекладины надломились, а сами колокола сорвались и беспомощно торчали из рыхлого грязного снега.

Сгорбившись и тяжело дыша, возле поверженной постройки покачивался Омельян. Из его носа и ушей текло темно-красным и капало на плечи.

– Ишь ты… – гулко урчал великан, размазывая кровь по носу, щекам и бородище. – Во как… Хы…

Опричники гоготали, восхищенные очередной выходкой малоумного Омельки. Смеялись над проигрышем Грязного. Стараясь хранить непроницаемое выражение лица, Васька вручил сияющему Тимофею тугой кишень, набитый монетами.

– Можешь не считать, у Грязного без обмана, – пробурчал он под общий хохот.

Лишь распластанным монахам невесело было под ногами опричников. Некоторые после падения звонницы закрыли глаза и еще громче принялись твердить молитвы.

– Игумена приведите сюда! – приказал царь, с улыбкой разглядывая учиненный слугами погром.

Вывели настоятеля. Старик поджимал ногу в окровавленном валенке.

Иван широким жестом указал на двор, битком набитый опричниками в черных одеждах.

– Что скажешь, отец настоятель? Моя-то братия посильней твоей будет! Значит, и правда – за нами!

– Скажу то, что сказано уже: «Иные – с оружием, иные – на конях, а мы имя Господа Бога нашего призовем!»

Царь повернулся к монаху, испытующе оглядел. Склонился к его уху и, сминая бороду об игуменское плечо, прошептал:

– А ведь стоит мне приголубить Волка… В ладонь зажать да на тебя взглянуть – по-другому запоешь, разве нет?

– Бог от хищника клыкастого митрополита Филиппа уберегал. Если вера моя крепка, и меня спасет, – ответил старик.

Иван засомневался – об одном ли Волке они говорят? Или Филипку уже в приручителя диких зверей молва занесла? Так и чудотворцем скоро станет…

Раздраженный напоминанием о былом митрополите, Иван отпрянул от настоятеля. Глаза застила пелена злобы, а коварная цепкая память подсовывала и вертела перед внутренним взором картины двухлетней давности.

Воскресная служба в Успенском. Царь, торжественный в своей черной ризе, перед Филиппом испрашивает благословения. Не сразу доходят до разума слова отказа. Филипп страстно обвиняет государя, прилюдно. «До каких пор будешь ты проливать без вины кровь твоих верных людей и христиан?.. Подумай о том, что хотя Бог и возвысил тебя, но все же ты смертный человек, и он взыщет с тебя за невинную кровь, пролитую твоими руками… Татары, и язычники, и весь свет может сказать, что у всех народов есть закон и право, только в твоем государстве нет их!»

Обрывается сердце, шумит в голове, и слепнут глаза от ярости. Стучит посох, и летят, гудят слова Ивана, которые он запальчиво выкрикивает в непреклонное лицо митрополита. «Зря я щадил вас, мятежников! С этого дня буду таким, каким меня нарекаете!»

Сказал – как отрезал. «Царское слово тверже гороха…» Назло Филиппу теперь еженощно посылает Иван из Александровской слободы отряды Грязного, Скуратова, Вяземского в Москву и ее окрестности. Разлетаются в щепы ворота, горят скотные дворы, хлещет людская кровь вперемешку с животной… Туго боярам! Хрипят отцы семейств, воют их жены, обрывается сыновий плач, и криком заходятся дочери… Простому люду тоже несладко. Не приведи Господь попасться в руки разудалым слугам царя! Голые трупы на улицах лежат неделями, никто не решается хоронить врагов государя. До поздней осени трясется Москва. Сидят взаперти жители, нос лишний раз боясь высунуть. Гадают – не к ним ли следующим в дом начнет ломиться беда… Не их ли смерть с криками и смехом сейчас гарцует по улице…

Против митрополита проводят дознание, учиняют обыски повсюду – и в Новодевичьем, и до Соловецкого монастыря добираются. Ничего не нашли в тайниках монастырских – хоть их все, без утайки, указал настоятель Паисий, едва лишь явился к нему с Волчьим посохом царь.

Привозят соловецкого настоятеля в Москву. Иван собирает духовных, бояр. Перед всеми Паисий призывает Филиппа раскаяться и отдать царю колдовские фигурки. Филипп искусно лукавит, отрицает все. Сотрясаясь от гнева, царь накрывает Волка ладонью, сжимает холодную фигурку, и зал наполняется стонами, дрожью, воем – лишь митрополит, бледнее мертвеца, хранит упорство и твердит свое: «От дурного семени плодов счастливых не будет!»

Но верит царь – неспроста эта дерзость Филиппа! Не иначе – колдовской природы, как и прежде у духовных бывало. Да только не отрок уже Иван, а умудренный государь. Поповскому мороку противостоять сумеет! Для того и сплотил в слободе своих опричных монахов, чтобы отпор дать.

Всем отпор – и клиру, и чернецам, и боярам, их пособникам!

Новые казни, новые озорства опричные. До епископов дотянулись.

Припекло Филиппа – явился к царю для разговора. Сполна насладился Иван, отказав ему в приеме. А снежным морозным утром, в день архистратига Михаила, распахиваются двери Успенского собора, и входят верные слуги Скуратов с Басмановым. Ведут с собой людей при оружии. Алешка обрывает песнопения, громовым басом зачитывает указ о низложении митрополита. Срывают с того одежды, прилежно обыскивают, каждый шов прощупывают. Но хитер оказывается Филька! Нет при нем улик – ни на теле, ни в одежде. Бьют его, осерчав на такое коварство. Одевают в рванину, тащат на паперть. Холодно бренчат заготовленные царскими людьми цепи. Бросают Филиппа на холодный камень. Стучит железо об железо, выглядывают из дверей собора и жмурятся при каждом ударе изумленные прихожане. Закованного Филиппа бросают в дровни и везут по Китай-городу в Богоявленский, где уже ждет его смрадный подвал. Позади, не страшась гнева опричников, бежит чернь – с плачем, криками и мольбой. Не расходится толпа от монастырских стен до самого суда. Костры жгут, ночуют. Смотрят. Тянутся в Москву люди – пошел слух о Филькином чудотворстве. Оковы, мол, с него сами собой упали на третий день…

Злится государь в Кремле. По справедливости бы – пытать чернеца, да предать смерти. Но тогда точно уж поклоняться начнут, как великомученику… С глаз долой – из Москвы, в тверской Отроч монастырь, там пусть сидит. Глядишь, одумается…

…Голос игумена разогнал неприятные воспоминания.

– Бог силу человеку придает и хранит его. А все другое – если прибавит, так платить придется такой ценой, что в убытке останешься. Весело вино, да тяжело похмелье.

Иван желчно усмехнулся:

– Складно говоришь, старик. Потому и рыщу волком по вашим обителям – свое забрать желаю. Похмелья бояться – на пиру не веселиться. Это вам, монастырским, мирское без надобности. А сила у нас какая хочешь найдется! Все заберем! Омелька! – крикнул царь, перекрывая шум на дворе.

Великан вздрогнул. Беспокойно повертел по сторонам перепачканным кровью лицом, забегал глазами. Подался телом вперед, прислонив огромную ладонь к уху.

По двору пролетели выкрики:

– Тихо!

– Государь зовет!

– Омельянушка, глянь-ка на царя!

– Да поворотись же ты, орясина!

Опричник-богатырь недоверчиво обернулся. Заметил на ступенях храма Ивана со свитой и вздрогнул.

– Ишь… – пробормотал недоуменно и потряс головой, болтая красными соплями.

Царь засмеялся:

– Эка ж ты животина! А ну-ка, покажи нам силу настоящую! Тащи сюда «благовестника»!

Взгляды столпившихся на дворе устремились на гладкий темный колокольный бок, видневшийся из-под рухнувшей звонницкой кровли.

Зашелестели голоса:

– Это ж скольки в нем?..

– Сороковник пудов, не меньше…

– Да еще язык в придачу…

– Тут десяток человек нужен, по четыре пуда раскидать на кажного, тогда утащут!..

Васька Грязной воспрял духом, глянул с вызовом на Тимофея:

– Ставь обратно рубль! Надорвет пуп Омельянка!

– А проиграю если? – в сомненье прищурился Багаев и взвесил в руке грязновский кишень.

– Так что ж! – разгорячился Грязной. – Отдашь тогда мое! Не все коту масленица!

Под общий смех, пока Омельян возился с обломками звонницы, раскидывая деревяшки, спорщики ударили по рукам.

– Не волоком чтоб, а от земли поднял! – уточнил Василий, нервно покусывая кончик усов.

– Это само собой, – согласился Тимофей, посмеиваясь.

– И пронес чтобы шагов десять, не меньше! – добавил Грязной на всякий случай, видя, с какой легкостью дурачок ворочает бревна.

Багаев, потешаясь, закивал:

– Ты еще попроси, чтоб колокол в одной руке держал, а другой за язык дергал, да псалмы распевал!

Вытянув из-за пояса топор, Тимофей подошел к согнувшемуся Омельяну. Неловкими пальцами тот пытался поддеть широкие кожаные ремни, крепившие колокол к толстой балке.

– Дозволь, Омельянушка, подсобить!

Багаев наклонился и несколькими сильными ударами перерубил привязь. Зачерпнул пригоршню снега, растер ее по лицу великана.

– Дай-ка умою тебя… к царю ведь пойдешь…

Омельян скосил глаза к церкви.

– Ишь…

Тимофей кивнул:

– Вот тебе и «ишь». Не посрами! Дотащишь – я тебе куль пряников поднесу. Любишь ведь прянички-то?

Толстые губы Омельяна зашевелились в бороде, с трудом вышлепывая слова:

– Пянички… нимоловые…

Багаев хлопнул его по плечу:

– Будут тебе лимоновые! Какие пожелаешь. Только не подведи, родимый!

Улыбающийся Омельян, не обращая больше внимания на Тимофея, сунул пальцы обеих рук в колокольное ухо. Широко расставил могучие ноги. Топнул каблуками, вбивая их в промерзшую землю. Закинул голову и потянул широкими ноздрями воздух. Напрягся всем телом. Разом вздулись жилы на его руках и шее. Побагровело лицо, и закатились глаза. Взревев дико, страшно, Омельян распрямился во весь немалый рост, не выпуская колокола из рук. Металл врезался, утонул краями в мгновенно побелевших пальцах.

Толпа ахнула и заулюлюкала, засвистела.

Царь пристукнул посохом, смеясь и горделиво поглядывая на игумена.

Тот стоял с отрешенным видом, едва заметно шевеля посеревшими губами.

– С такими молодцами горы сверну! – подмигнул Иван старику. – А уж у вас по бревнышку все раскатаю!

Омельян, скаля зубы – желтым частоколом они проглядывали сквозь лохматую бороду, – сделал шаг. Другой. Колокол низко плыл над грязным снегом, едва не задевая краями мерзлые комья. Язык тяжело волочился, оставляя борозду, по которой следом ползла толстая, потемневшая от времени веревка.

Грязной, напряженно следивший за происходящим, встрепенулся:

– Не до конца поднял!

Но его тут же остудили укоризненные окрики:

– Не юли, Васятка!

– Уговору про язык не было!

– Готовь еще кишень!

Шаг за шагом, багровея все больше, преодолевал Омельян монастырский двор. Тех связанных, что лежали на его пути, заранее оттащили.

Когда до церковных ступеней осталось всего ничего, зрители начали подбодрять силача, хлопая и выкрикивая, сколько шагов осталось:

– Пять… четыре… три…

Омельян остановился. Колокол сгибал его своей тяжестью. Опричник выгнул спину, захрипел и сделал еще шаг.

– Два! – ухнула толпа.

Качнувшись, он осилил остаток пути одним рывком. Расцепил пальцы и едва успел убрать ноги – колокол рухнул всем ободом возле нижней ступени.

– Гойда! – выкрикнул царь.

Ответным воплем громыхнули выряженные в черное слуги:

– Гойда!

Омельян шумно дышал, мутными глазами обводя стоявших перед ним.

Иван повернулся в игумену.

– Колокола заберу себе. Вам ни к чему они, одну хулу вызванивать умеете. Разве что на прощанье позволю тебе…

Он сошел вниз, наклонился, похлопал стылый металл.

– А что, Омелюшка, – ласково обратился Иван к силачу, дыхание которого унялось и с лица уже сходили сине-багровые пятна. – А поднять повыше и подержать, для отца настоятеля, сможешь ли?

Обомлев от того, что с ним ведет разговор сам государь, тот наклонил по-собачьи голову и будто задумался. Но не было мысли в его глубоко посаженных глазах, одна бездумная муть колыхалась.

Неожиданно игумен подал голос:

– Вели, государь, своим слугам отпустить меня. Стар я и покалечен в придачу. Не убегу и вреда никому из вас не причиню. Хочу ближе этого твоего Самсона разглядеть.

Царь хмыкнул, кивнул и дал знак освободить руки монаха.

Хромая, взмахивая при каждом шаге руками, настоятель спустился со ступеней и подошел к застывшему исполину. Запрокинул голову, всматриваясь в его лицо.

Омельян беспокойно затоптался, поежился и склонился к старику, удивленно пробасив:

– Ишь…

Никто, кроме самих опричников – да и то далеко не все, – не осмеливался так близко подходить к Омельяну Иванову. Разве что по незнанию или глупости, как минувшей осенью двое молодых, из недавно набранных, Егорка Анисимов да Илюшка Пономарь. Напились вина да вздумали потешаться над тугоумным и с виду медлительным Омелькой. Придумали его, спящего, по лбу винным ковшом ударять и под лавку, на которой он спал, прятаться. Проснулся Омелька – нет никого. Почесал лбище, пожал плечами да уснул снова. Второй раз проснулся, ощупал голову, пробубнил свое неизменное «ишь» и опять захрапел. А на третий раз, не вставая с лавки, запустил под нее руки, ухватил в каждую по шутнику. Поднял над собой да ударил их головами друг о дружку. Отбросил подальше бездыханных и лег спать до утра, безмятежный. Царь, узнав о проступке, долго смеялся. Запретил Иванова наказывать, а на другой день из караульного полка в Малютин отряд перевел. Лошадь ему лично выхлопотал через посольских – французскую, особо крупной породы, мохноногую тяжеловозку. В летучий грязновский отряд Омельян не годился, а вот обстоятельным скуратовским молодцам впору новобранец пришелся, кулаком вышибавший тесовые двери.

Иван, наряду со всей опричной братией, с любопытством наблюдал за смотревшими друг на друга настоятелем и Омельяном.

Игумен не дрогнул под тяжелым взглядом опричника.

– Как же тебя так, несчастный? – спросил он тихим голосом, неотрывно глядя в глаза малоумного.

Омельян нервно фыркнул, подрагивая крыльями носа. Заурчал в бороду – негромко, но с оттенком угрозы.

Игумен успокаивающе кивнул:

– Ничего, дитя мое, ничего… Делай, что велят.

Потеряв терпение, Иван прикрикнул:

– Довольно любоваться друг дружкой! Ну, Омеля, покажи, на что способен!

Польщенный царским вниманием опричник мотнул башкой и принялся шевелить запухшими пальцами, готовясь к новой потехе.

Настоятель обвел взглядом связанную притихшую братию и громко, как мог, сказал лишь:

– Молитесь со мной!

Посмотрев на вновь схватившегося за колокольное ухо Омельяна, перекрестился.

– Мученик твой, Господи… во страдании своем венец нетленный… крепость твою… мучителей низложи… сокруши и демонов немощныя дерзости…

Под рык опричника и гул монашеских голосов колокол дрогнул, оторвался от земли.

Из-под ногтей Омельяна брызнула кровь. Выгнув спину дугой, он тянул кверху медное тело «благовестника». Колокол потряхивало, краем он бился о колени поднимавшего. Не обращая внимания на боль, Омельян тянул. Из носа его снова хлынула кровь, заливая залохмаченный бородой рот. Рык сменился на громкое бульканье и сопение.

– Уронит… – по-бабьи ойкнул кто-то в толпе.

На него цыкнули, сбили оплеухой шапку.

Отплевываясь красным, Омельян рванул колокол и подтолкнул его коленом. Едва удержался на ногах – все тело его повело вперед, вслед за тяжеленной ношей. Но устоял и выпрямился.

Игумен, возле которого опасно ворочался колокольный бок, не отступил.

Будто пушечный залп дернул воздух – грохнул единый ликующий вопль:

– Гойда!

Надсадно сипя, Омельян держал «благовестника» перед собой. Колокол висел в его руках как на балке.

– Звони! – приказал царь настоятелю.

Старик скорым шепотом дочитал молитву. Перекрестил тусклую медь и багрового опричника. Взялся за веревку. Качнул язык, разгоняя.

– Исцели его, Господи…

Бо-ом-м-м! – густым одиночным звоном наполнился воздух.

Горло Омельяна заклокотало, будто вода закипела в груди, грозя излиться наружу. Второй удар колокольного языка заставил великана содрогнуться. На мгновение взгляд его прояснился, слетела мутная пелена, в глазах отразились боль и растерянность.

Бо-ом-м-м! – еще раз успел отозваться колокол в ослабевших руках опричника, прежде чем тот выпустил его и завалился на спину.

Толпа охнула – словно ветер пронесся по двору.

Ивана и стоявшего рядом с ним Малюту обдало горячими кровяными брызгами. Царь успел прикрыться рукавом, Скуратову же перепачкало все лицо.

Иван опустил локоть и разразился смехом.

Встрепенулась, загомонила опричная братия. Полыхнула гоготом.

– Жив ли Омелька? – полюбопытствовал хохотавший царь, вытирая рукав о чье-то плечо.

К упавшему великану подскочил Тимофей Багаев.

– Жив! – облегчено крикнул. – Не зашибло! Сморился от перетуги!

Склонясь над ступенями и чертыхаясь, Скуратов стряхивал с бороды студенистые капли.

– Тимоха, дери тебя леший! Ты что ж одежу государя испакостил? И меня мозгами забрызгал!..

– Да не я! – откликнулся опричник. – Колдун вот, напоследок, видать…

Багаев шагнул обратно, к исходящему смертной дрожью настоятелю. Голова старика была развалена надвое. Опричник взглянул на свой топор. Нагнулся, ухватил потрепанную полу игуменской однорядки, отер с лезвия налипшие седые пряди.

– Гляжу – ворожит! – пояснил он государю. Глаза его возбужденно блестели. – На Омельянушку нашего морок наводит, того аж перекосило всего…

Иван усмехнулся и кивнул.

Воодушевленный царской благосклонностью, Тимофей пояснил:

– А ну как переметнется он в богомольцы? Подумает, что и впрямь над ним чудо сотворилось… А мы богатыря такого лишимся!

Опричник неожиданно осекся, почувствовав, как на его плечо легла чья-то рука.

Обернулся.

– Дурак ты, Тимоха! «Поду-у-мает»! – передразнил озлобленный новым проигрышем Грязной. – Чего он «подумает», если ему думать-то нечем?..

Васька с размаху впечатал в ладонь Багаева новый кишень. Отошел, раздраженно хрустя снегом.

Царь добродушно рассмеялся вслед незадачливому спорщику. Малюта охотно поддержал, потряхивая животом. Покатывались и остальные.

Тимофей спрятал деньги в кафтан. Поклонился Ивану:

– Молю тебя, государь, не серчай на преданного слугу своего!

Смех на дворе затих. Все с любопытством смотрели на царя и замершего опричника.

Иван потрепал влажный ворс своей шубы. Поднес пальцы к лицу, словно принюхиваясь.

– Возможно ли муху убить на дерьме, да рук не запачкать?

Одобряя государевы слова, загудела толпа.

Облегченно выдохнул Тимофей Багаев.

Царь ткнул в сторону пленных монахов вымазанным в крови пальцем:

– Отделать всех, без остатку!

Глава шестая
Беседа

Едва отъехали от монастыря, как пошел легкий снежок – под тусклым утренним светом опускались невесомые хлопья, ложились на шапки и плечи всадников, застревали в черных гривах коней. Падали они и на рогожи, которыми возницы укрыли монастырское добро. На нескольких санях волокли награбленное. Иконы, лампады, чаши, перевязь церковных книг, ризы, монастырская казна. Оставленными царем простецкими пошевнями горделиво правил Егорка Жигулин. Позади него на возу возвышались «благовестник» и пара малых колоколов, снятые могучим Омельяном с монастырской звонницы. В других санях горой высились монастырские съестные припасы – отделанным чернецам они уже были без надобности.

К обозным саням прибавился неширокий игуменский возок, выкрашенный в черный цвет, – в нем укрылись от ветра царь Иван и неразлучный с ним Малюта.

Рядом качался в седле хмурый против обыкновения Васька Грязной. Опричник покусывал конец уса и размышлял о чем-то. Даже песьей башкой не забавлялся, та болталась возле седла – точно случайно зацепившаяся вещь. Не проигрыш Тимошке Багаеву печалил вечно бесшабашного царского собутыльника. Глубокие тени легли на его обычно самодовольное и озорное лицо. Малютин конь, без седока, шел вслед за возком. Лихие всадники из грязновской сотни, замыкавшие царский отряд, то и дело оборачивались к вершине холма. Лица их были стылы, глаза бессмысленны, как у до смерти опившихся вином.

За спинами опричного войска в безмолвии застыл разоренный монастырь. Распахнутым ртом чернели выломанные ворота. Неподалеку от частокола, на длинной ветви старого вяза, неподвижно висело несколько тел. Вывернув шеи и высунув сизые языки, покойники смотрели вслед царскому отряду. Натекшие под казненными нечистоты прихватило морозом. Снежинки присыпали волосы, плечи и бороды мертвецов.

Бледный и безмолвный, сам похожий на усопшего, сидел внутри возка царь Иван. Сжав посох, блуждал опустошенным взглядом поверх головы своего «верного пса». А тот ерзал широким задом по неудобной скамейке, стараясь не задеть государя коленями.

– Чисто жердь куриная… – недовольно бурчал царский охранник, пристраиваясь поудобнее.

Иван словно очнулся. Весь подобрался, насупился.

– Не к удобствам земным чернецы стремятся, но к спасению! – строго и назидательно произнес он. – О душе, Малюта, о ней надо думать, не о телесном благе!

Скуратов перестал возиться. Пожал плечами:

– Может, и нужно, государь. Но я – в первую очередь о твоем благе думаю. Как уберечь и чем помочь. А душа моя – в твоем распоряжении. Твоя воля над ней. Вон чернецы… И над ними твоя воля свершилась. Значит, так Богу угодно было.

– Занятно говоришь…

Глаза государя часто заморгали и увлажнились. Казалось, он вот-вот заплачет. Но, внезапно схватив Малюту за рваный ворот, царь притянул его к себе, так что бороды их переплелись, и зашептал, обдавая горячим нечистым дыханием:

– Я ведь, Григорий, сам наполовину чернец! Оттого и тяжело, что другой-то половиной я – царь! Людишкам велика ли печаль – их великий князь судит судом своим! А кто меня осудить может? Никто, кроме Всевышнего! Хоть моих беззаконий числом больше, чем песка в море, а все же надеюсь на милость благоутробия Божьего! Верю – может Бог пучиною милости своей потопить все мои дела неправедные! Верю и уповаю на это!

Возок, поскрипывая полозьями по молодому снегу, мерно покачивался.

Приглушенно доносилось лошадиное фырканье, бряцанье сбруй, негромкая перекличка царских слуг.

Крепко вцепившись в замершего Скуратова, Иван продолжал яростно шептать:

– Курбский, вор и собака, меня душегубом кличет… Убийцей зовет! Да разве я тать лесной? Разве грабитель? Беру лишь мне надлежащее! Государь злодеем и разбойником быть не может – он самим Богом на власть поставлен! А вот грешным царь бывает, ибо хоть и правит по Божьему соизволению, а все же человеком остается! И я, Гришенька, грешен! На Страшном Суде мне за все отвечать, да поболе, чем другим, – ибо царь! А ведь я знаешь о чем мечтаю порой?

Иван, не выпуская ворот ошеломленного Малюты, другой рукой зажал ему рот.

– Молчи, молчи-и-и… Пес! – зашипел, поводя белками глаз. – Откуда ты знать можешь… А я тебе скажу, не побоюсь насмешек над собой! Всю жизнь у окошка бы сидел, книги читал, каноны сочинял да Настасьиной вышивкой любовался… Вот что мне, человеку, только и надобно было! Но извели и супругу мою, и кротость мою погубили! А вдобавок и страну разорить возжелали. По частям разодрать, своими же руками куски посочнее к пасти врагов и губителей поднести! «Ешьте Московское царство, сколько влезет в вас!» – кричат и кланяются. Все только затем, чтобы жить себе всласть, пусть и в холуях у королей голоногих…

Отлепив ладонь ото рта слуги, Иван горестно хмыкнул.

– Чего же ждут они от меня? На что надеются?.. Церковная власть о душе печется, а царская – о стране. Царской власти подобает каждого в страхе держать и запрещении. Иначе чем обуздать безумие злейших людей, коварных губителей? Чем?!

– Смертью и обуздать, государь! – не задумываясь, ответил Малюта. – Смерть – она ведь лучший страх для людишек.

Ерзать по скамье возка он давно перестал, весь превратившись в слух – не столько из интереса, сколь из холопского своего усердия, понимая, что Ивану нужен слушатель.

Хоть и пугаясь царского порыва, втайне Скуратов ликовал – не перед Алешкой Басмановым горячился словами государь, не у боярина-воеводы заносчивого пытал совета, а у него, простого, незнатного, но преданного слуги.

– Смерть разве страшна? – холодно удивился царь, выпустив ворот Малютиного кафтана и отстраняясь.

Скуратов растерялся:

– На миру, может, и нет…

Иван привалился к стенке и устало покачал головой, дав понять – не об этом он говорил.

Хотя игуменский возок был без печурки и внутри было немногим теплее, чем снаружи, Малюту кинуло в пот. Одно дело – царские речи слушать, знай кивай да поддакивай. А другое – в них собеседником быть, когда найдет такая блажь на государя. Да разве холопье это дело – с царем на равных языком-то… Уж лучше бы тогда Басманова государь усадил с собой, разговоры духовные вести… А Малютино дело и есть маленькое – хозяину верно служить да беречь его.

Иван вдруг пнул Скуратова по голенищу и выжидательно поднял бровь.

– За тебя, государь, мне смерть не страшна – лишь желанна! – попробовал вывернуть разговор царский охранник. – Да и всем слугам твоим!

Царь ухмыльнулся и снова покачал головой.

– Вот видишь… Выходит, Григорий Лукьяныч, нет у тебя страха смерти?

Малюта озадаченно почесал бороду. Кивнув, развел руки, насколько позволяла теснота монашьего возка, и согласился.

– Выходит, что нету.

– И людишки, которые в твоем распоряжении, тоже, говоришь, не робеют? – В глазах государя мелькнул огонек интереса.

– Каждого лично проверял на верность тебе, неоднократно! За любого головой отвечаю, государь! – клятвенно прижал руку к широкой груди Малюта. – Все за тебя готовы смерть принять!

Иван кивнул, словно в раздумье.

– Ну а скажи-ка мне… Вот чернецы, которых мы навестили… Они, по твоему разумению, – убоялись ли?

Царь испытующе посмотрел на своего любимца.

Малюта озадачился еще сильнее. Набычился, засопел, широкими ладонями принялся растирать укрытые овчиной ляжки. Взглянул на Ивана с опаской и буркнул:

– Как на духу скажу, государь, а ты уж решай потом. Хочешь – прибей за правду.

– Говори! У верного слуги и слова верные. Тебе если не буду доверять, Гриша, то кому же тогда? Ведь не Ваське-шуту…

Скуратову удалось утаить в бороде довольную ухмылку. Воспрянув от проявленной царской милости и доверия, он заговорил:

– Страха перед ножом или саблей у чернецов маловато. Им что тут жизнь, что там… – Малюта неопределенно дернул головой. – Монастырские от жизни мирской уходят, а от смерти не бегут.

Иван внимательно слушал.

– И человечек простой, хоть и трепещет перед смертью, но не более, чем овца под ножом, – доверительно поделился Скуратов с государем. – Боли он боится, мук сильно страшится… А саму смерть понять человеку трудно. Вот он живой еще, кричит, шевелится – так значит, нету еще смерти никакой. И вот пришла она к нему – глянь, а теперь самого человека-то уже и нет… Лукьян Афанасьевич мой, царство ему небесное, умирал когда, так я по юной слабости – заплакал. Схватил родителя за руку – едва теплая, одна кость – и кричу: «Страшно ли, батюшка?»

– А он? – с любопытством спросил Иван, оживленно сверкая глазами.

Скуратов вздохнул и перекрестился:

– А он мне ответил: «Дело это скучное. Лег под образа да выпучил глаза!» С тем и помер.

Царь захохотал и гулко затопал ногами по днищу возка.

Движение остановилось. Раздались встревоженные крики.

Иван приоткрыл дверцу, увидел соскочившего с коня Грязнова.

– Едем, едем! – сквозь хохот крикнул он, отталкивая Ваську в сторону.

Сухо щелкнул кнут. Снова заскрипели полозья.

Отсмеявшись, царь торжествующе потряс пальцем и воскликнул:

– Вот видишь, дурак ты этакий! Не страшится народ смерти-то… Другой у него страх!

Дверца возка оставалась открытой. Малюта потянулся было к ручке, но Иван, помрачнев, пробурчал:

– Пшел вон. Один желаю побыть.

Скуратов послушно кувыркнулся всем грузным телом из возка, едва не угодив под копыта грязновского коня.

Царь захлопнул дверцу. Нахохлился, как старая больная птица. Минувшую ночь провел без сна, простоял до утра в холодной монастырской церквушке на коленях. Теперь казалось, будто с них обглодана кожа и раны залепил горячий песок. Спину тоже нещадно ломило, не помешали бы сейчас согревательные притирки Арнульфа. Иван пожалел, что отправил англичанина с войсковым обозом в Клин. Что делать лекарю в городе, судьба которого – повторить участь Номвы… Как Саул истребил иудейских священников и нечестивый город их, так и российский самодержец в праведном гневе не знает милости к изменникам.

Невзирая на воспаленные глаза и ломоту в теле, ум царя этим утром был ясен. На свободную от Малютиного зада лавку Иван пристроил посох. Разглядывая отливавшего серебром Волка, испытал горделивую радость – как ни подмывало возложить ладонь на фигурку при вчерашнем набеге на лесную обитель, но сумел усмирить ненужный кураж! Негоже растрачивать силы! Довольно того, что испытал силу посоха на деревенских холопах. Волчий дар по-прежнему подвластен ему. А уж с этой-то силой добраться и заполучить главный секрет чернецов – дело времени.

Иван поежился и прикрыл глаза.

Маленькая фигурка птицы. Созданная неведомыми чародеями из того же удивительного металла, что и Медведь с Волком. И хотя держать в руках Орла пока не приходилось, образ его был известен царю до мельчайших деталей.