Текст книги "Энтогенез 3. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Александр Чубарьян,Юлия Остапенко,Андрей Плеханов,Карина Шаинян,Максим Дубровин,Алексей Лукьянов,Вадим Чекунов,Иван Наумов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 134 (всего у книги 309 страниц)

– Да они же у меня разбегутся! – притворно озаботился Ларсенис.

– Отставить! Кто разбежится? Мертвые? А раненых мы повяжем. Я тебе отделение бойцов дам для охраны. Всех осматривай, да. Если увидишь кого похожего на Мохтат-жопа, свисти немедленно. И помощь ему окажи, э, чтобы до Кабула дотянул – если, конечно, жив будет.

– Так точно! – козырнул Ларсенис.

– Ну все, бывай, Витя-джан. Готовься, сейчас начнется.

Комроты тяжело запрыгнул на броню, и БТР умчался, обдав местность черными клубами выхлопов.

«Начнется… – подумал Вик, автоматически шагая за обветренный край скалы, на точку, откуда был виден кишлак. – Начнется такое, чего вы еще не видели… – Из всех офицеров здесь он единственный сталкивался в бою с Мохтот-шо. – И все-таки, на кой ляд Мохтат понадобился большим шишкам из Кабула?..»

Додумать Виктор не успел. Из дымного облака разбитой деревни вырвалась гигантская стая псов, обвязанных взрывчаткой. Они не лаяли, словно у них вырезали языки, только топот сотен лап приближался, заставляя дрожать землю. Ничего нового в этом не было – тактика Мохтат-шаха уже была хорошо известна советским. Собак встретили дружным огнем, скашивая их десятками. И все же расстояние до кишлака было слишком малым, звери мчались с непостижимой скоростью, проделав большую часть пути за пылевой завесой. Вик схватил бинокль и увидел, как множество псов, истерзанных пулями, достигли нашего рубежа и врезались в машины. Вспыхнули одновременно два бэтээра и БМП. Взрывчатку на боках животных подорвали дистанционно, и вдоль линии, где залегли две роты, прошла цепь оглушительных разрывов. А вслед за собаками-подрывниками повалили другие, налегке. Огромные и нелепые, словно сшитые из разных частей… Вик не поверил своим глазам, а ведь предупреждал его Саид о странных зверях. Они вкатились на передовую и начали бойню. Пули пронизывали их, оставляя огромные дыры, но, казалось, не причиняли вреда. Когда пулеметная очередь отрывала голову монстра от тела, голова продолжала неистово работать челюстями, вгрызаясь в горло очередной жертвы. Десятки солдат, тех, кто был слабее духом, с воплями вскочили и начали паническое отступление. Виктор сжал зубы до скрипа – ему бы сейчас верную СВД или хотя бы карабин Симонова, и толку от Вика было бы больше, чем от этих испуганных мальчишек, вчерашних новобранцев, до колик испуганных чудовищами из кошмарных снов. Увы, он не мог ввязаться в бой, не мог оставить свой пост, связанный не столько приказом командира, сколько осознанием того, что место его – именно здесь, в ожидании самого главного, ради чего был затеян этот бой.

Он ждал Мохтат-шаха.

Ужас длился недолго. Сшитая и оживленная армия афганского колдуна была бы эффективна в Средневековье, но современное оружие разделалось с ней за пять минут. Впрочем, наши потери были значительными – к медпункту один за другим побежали пары солдат, вытаскивающие раненых товарищей на носилках. Виктор тут же пожалел, что удалось взять так мало медперсонала. Впрочем, взять больше все равно бы не получилось – медицинская рота была на грани истощения после непрерывных боев последних месяцев. «Беркут, Беркут! – орал в командном пункте радист, и Виктор отчетливо слышал его вопли сквозь брезент палатки. – Беркут, это Чеглок! Высылайте вертушки! У нас девять «двухсотых» и два десятка «трехсотых»! Высылайте вертушки, говорю! У нас тут такое…»

Дальше непечатно.

Место ординатора Ларсениса было в автоперевязочной, где находился операционный стол, кислородные аппараты и стерильные инструменты. Но Виктор знал, что в АП сейчас легче и безопаснее – опытный Михеев справится там и без него. Самая трудная работа была именно снаружи, под навесом около палатки, куда ежеминутно подносили раненых – умирающих, без сознания, жутко-белых от потери крови, с оторванными конечностями, со страшными ранами. Вовремя наложенный жгут, быстро пережатый сосуд, точное определение степени тяжести могли спасти их жизни, и счет шел на секунды. Быстрые одномоментные потери рядом с линией боя – самое тяжелое, с чем приходится сталкиваться полевому хирургу. И тяжелее Ларсенису еще не доводилось ни разу.

Он впал в транс, забыв обо всем, кроме раненых. А когда очухался, то обнаружил, что стоит в автоперевязочной, голова к голове с Михеем, и накладывает герметичную повязку на сквозной пневмоторакс – раненому уже не такому тяжелому, какие были до этого. Бросил взгляд на часы – прошло двадцать пять минут. Что там наши делают? Уже кончают зачищать кишлак? Или еще не начали?

Узнал он об этом почти сразу. «Товарищ старший лейтенант! – заорали снаружи. – Товарища капитана принесли! Гранатой накрыло! Принимайте срочно!»

Ларсенис даже не успел выпрыгнуть из перевязочной – Багиряна втащили в фургон, и через полминуты он уже лежал на столе. Ротный был весь в крови, однако состояние его оказалось не критическим. Он был в сознании, дышал сам, только глухо мычал от боли. Вик срочно вколол ему промедол и камфору. Пока с капитана стягивали штаны, Виктор вытянул пинцетом несколько мелких осколков из лица. Самый неприятный осколок засел в бедренной вене. Артерию, к частью, не задел, иначе Багирян мог бы и ноги лишиться, но крови вытекло достаточно. Ларсенис убрал осколок, пережал вену. Поставил капельницу с кровезаменителем.

– Ну как?.. – хрипло спросил Эдик, медленно оживая после двойной дозы промедола, «розового укола».

– Терпимо. На три сантиметра выше – и остался бы ты без мужского хрена. На пятнадцать сантиметров выше – и распороло бы кишечник. Опять без бронежилета воюешь, джигит хренов. А так – считай себя везунчиком, Эдик-джан. До госпиталя долетишь. Если вертушки будут.

– Будут… минут через десять уже… Там ведь этот… – Багирян показал пальцем в потолок. – Шишка… из Кабула… летит… Он вертушки обеспечил.

– А как у наших дела?

– Нормально… После того как от зверей отбились… легче дело пошло… С людьми воевать привычнее. Кончаем уже зачистку… жаль, я до конца не дошел. – Комроты, совсем уже порозовевший, встрепенулся. – А ты почему не на месте, старший лейтенант?

– А где же я?

– Я же тебе сказал: принимать пленных, осматривать!

– Знаешь, Эдик, мне не до пленных было. Наших бы успеть принять.

– Отставить… – просипел капитан. – Иди и найди мне Мохтата! Быстро!

– Ладно. – Виктор пожал плечами. – Так точно, товарищ капитан.

Он выпрыгнул из перевязочной и пошел к санпалатке. Действительно, ситуация изменилась – раненых перевязали, новые перестали поступать. Зато пленных моджахедов приносили и приводили одного за другим: убитых, подбитых, пришибленных и связанных, и даже практически здоровых, с поднятыми вверх лапами. Охраняло их два десятка солдат, потому что «духов» было уже с полсотни.

Виктор пошел вдоль вереницы лежащих душманов. Не то, не то… В самом конце ряда он остановился как вкопанный. Один из «духов», показавшийся ему трупом, вдруг разлепил веки и уставился на него мутным взглядом. Один его глаз был мутно-зеленым, второй – мутно-голубым. Козлиная бородка, сплющенный, как у боксера, нос. На вид – не старше тридцати лет.

Ларсенис оглянулся – никого из наших не было в пределах пяти метров. Виктор присел на корточки и тихо произнес на дари:

– Салам алейкум, шо.

– Валейкум ассалам, – еле слышно отозвался Мохтат. – Ты тот, кто меня ищет?

– Один из тех. Похоже, тебя ищут многие.

– Меня? Или что-то другое?

– Я ищу то, что ты хранишь на груди.

– Попробуй найди. – Мохтат усмехнулся, из угла рта его вытекла струйка крови. Выглядел он плохо: кисть левой руки оторвана и замотана грязной тряпкой, щека разорвана так, что через дыру видны зубы. Большая рваная рана на черепе, бритом наголо. Вряд он протянет долго.

– Я обыщу твои карманы, – сказал Вик. – Надеюсь, ты не против? Не попытаешься меня убить? Иначе мне придется прирезать тебя, а потом уже искать.

– У меня нет карманов, кяфир. Тем более не вздумай убить меня, пока не получишь того, что ищешь. Тогда твои усилия будут напрасны, шурави-табиб. Эту вещь нельзя отнять. В таком случае от нее не будет толка. Она сохранит волшебную силу, только если ее подарить.

– Почему ты говоришь мне это?

– Потому что хочу подарить…

– Подарить? Мне, врагу?

– На войне все враги… Друг другу, брат брату… – Мохтот-шо дернулся, зрачки его сузились, и Вик только сейчас вдруг осознал, насколько моджахеддину больно. – Ты – табиб. Ты – воин. Шелкопряд должен попасть в руки только лекарю-воину. Иначе он будет бесполезной игрушкой.

– У тебя начинается бред. Хочешь, я сделаю тебе укол, – предложил Виктор. – И боль уйдет.

– Не надо укола… Воин должен терпеть боль и умирать без страха. Воин ислама должен бояться только бесчестия.

– Где та вещь, про которую мы говорим? – спросил Виктор, нервно оглянувшись через плечо. Никто не обращал на него внимания – вдали раздался гул трех вертолетов и все смотрели на машины, приближающиеся по небу.

– Пообещай, что избавишь меня от бесчестия, и я отдам тебе шелкопряда.

– Как я это сделаю?

– Там летит великий воин, человек без сердца. – Мохтат поднял руку, пальцы его дрожали. – Если он найдет меня, то расчленит мое тело и не похоронит меня по обычаю ислама. Это бесчестие, и я не попаду в рай. Возьми шелкопряда и пообещай мне, что он не найдет меня. Тогда меня отдадут людям ислама вместе со всеми павшими и похоронят по верному обычаю, до заката.

– Обещаю.

– Ты знаешь, как это сделать?

– Знаю. Я все подготовил для этого.

– Я верю тебе, шурави-табиб, потому что ты воин и у тебя есть сердце. Подними мою рубаху.

Тело Мохтот-шо было тощим, с выпирающими ребрами. Его покрывало множество шрамов, багровых заживших надрезов в виде буквы П, положенной на бок. Больше всего шрамов было на груди, напротив сердца.

– Ты видишь шелкопряда? – спросил шах.

– Да.

Ошибиться было трудно. Кожа под одним из надрезов, самым свежим, зашитым грубыми нитками, выбухала заметным бугром.

– Вынь его и дай мне.

Виктор достал из кармана нож-выкидушку с лезвием, заточенным до остроты скальпеля, и точным движением вскрыл надрез. В пальцах его оказался небольшой овальный предмет, весь в крови. Вик вложил его в руку Мохтат-шаха.

– Дарю тебе шелкопряда, воин-лекарь, – прошептал шах. – Он принесет тебе тяжелую судьбу, и горе, и радость, и победу. А теперь сделай то, что обещал…

«Покойся с миром», – хотел произнести Ларсенис. Но не смог сказать это человеку, который убил столько советских солдат и столько своих же людей, мусульман, превратив их в мертвых воинов, который мучил животных и людей, и отправлял их на смерть во имя призрачных, ложных идей. Виктор собирался исполнить то, что обещал Мохтату, но вовсе не был уверен, что тот займет место в раю.

Во всяком случае, Виктор не хотел бы попасть в такой рай.

Вигго приставил кончик ножа к месту на груди, где только что находился шелкопряд, и вогнал лезвие между ребрами до упора. Сердце лопнуло. Мохтот-шо, великий и страшный колдун, дернулся и умер. Как самый обычный человек.

Виктор выдернул нож и вытер его о штанину мертвеца. Потом спешно спрятал добытую вещицу в наружный карман штанов над лодыжкой – как можно дальше от головы, от сердца. Глаза Мохтата медленно теряли разноцветность, становились мертвенно-черными. Вик закрыл его веки рукой. Оглянулся – вертолеты приземлялись, взметая с земли бурые вихри. Вигго снял с руки шаха большой золотой перстень с затейливой арабской вязью. Отошел на три метра и подобрал подходящий труп душмана – с длинной бородой и лицом, посеченным осколками. Наклонился и одним махом оттяпал большую часть его левого уха. Затер свежий надрез землей. Взял ухо и закинул как можно дальше в кусты. За ухом полетел нож. Затем Вик надел перстень на палец «духу». Дело было сделано.

Вигго Ларсенис добыл то, о чем просил его умиравший. Он прошел ради этого через огонь, воду и реки крови. Но не чувствовал ни радости, ни удовлетворения, ни даже усталости. Только пустоту в душе, мертвую и бездонную.

От вертолета к нему спешила группа военных в форме-афганке без погон. Вел ее капитан Дауров. Среди прочих выделялся крепкий мужчина с лицом, словно высеченным из алебастра. Бледнокожий, единственный не загоревший до черноты. «Скорее, он не из Кабула, а из Москвы, – подумал Вик. – Великий воин, человек без сердца». Наверное, этого человека следовало бояться. Но Вигго не боялся. Он не боялся уже ничего.

– Смир-рна! – рявкнул Дауров. Виктор сдвинул ноги и слегка выпрямил ноющую поясницу. – Товарищ советник, это старший лейтенант медслужбы Ларсенис. Ему поручено опознать полевого командира Мохтат-шаха.

– Ну и как, сынок, опознал? – негромко спросил человек без сердца.

– Так точно, – ровным голосом доложил Ларсенис. – Вот он. – И показал на бородача. – Без уха, перстень на руке. Все согласно показаниям захваченного пленного.

– Нет, это не Мохтот-шо, – устало сказал товарищ советник. – Не он. Дешевая подделка.

– Значит, сейчас найдем Мохтата! – бодро доложил Дауров. – Вон их тут сколько! Найдем настоящего!

– Нет, не найдете. – Советник качнул головой. – И не будете искать, не ваша это работа. Займитесь своим делом, капитан. Грузите раненых, отправляйте борта. Все свободны.

И Ларсенис поплелся отправлять раненых. Свободным он не чувствовал себя нисколько.

***

Виктор мог полагать, что человек без сердца раскусит его с первого щелчка. Большой советник из Москвы, охотящийся за шахом и, очевидно, его амулетом, должен был даже не опознать, а учуять, где настоящий Мохтот-шо, а где ложный. Он опытнее Ларсениса в сто раз, от него веяло нечеловеческой силой и готовностью раздавить в лепешку всех на своем пути. И в то же время Вик полагал, что все пройдет гладко, надеялся на это и даже был в этом уверен. Потому что предстояло разобраться, для чего всем так нужен этот кровавый шелкопряд. И Ларсенис разберется. Сам.

Пока же дело шло обычным образом: ординатор Ларсенис вернулся в расположение роты едва живой, умирая от усталости. В полусне он передал раненых начальнику отделения, добрел до своего щитового домика и, не раздеваясь, рухнул на койку.

И приснился ему сон. Виктор увидел реку – неширокую, шагов двадцать от берега до берега. Узкую, если шагать размашисто. И невероятно тяжелую, если забрести в нее хоть на шаг. В реке текла не вода, а разбавленная алая кровь. Дно реки было покрыто остриями мечей – некоторые ржавые и покосившиеся, а многие совсем новые, заточенные и блестящие маслом. На другом берегу стояла и ждала Вика женщина. Половина лица ее была идеальна, словно выточена из мрамора по канону античных статуй. А вторая половина лица была прозрачна, стеклянна, и открывала все мышцы, сухожильные каналы, лимфоузлы и вены. Девушка-женщина ждала Виктора, ждала его давно и манила пальцем к себе.

На Викторе были ботинки из тяжелой воловьей кожи, в подошвах сбитые в три слоя медными заклепками. Поэтому Вигго перешел реку так, что мечи всего лишь четырежды проткнули его ноги насквозь.

И та ведьмачка, что ждала его на супротивном берегу, поцеловала его жадно, во весь свой сладкий рот. И имя было ей Хелл.

Она убила и высосала Вика так быстро, что он даже не успел встрепенуться и позвать на помощь. А то бы набежали казаки и вертолетчики и зарубили Хелл шашками, саблями и лопастями, оторванными от вертолетов.

Господи, какими дурацкими бывают сны… Особенно среди войны.

***

Виктор просыпался мучительно. Форточка была открыта, разогретый солнцем воздух с улицы вливался в домик, и громко жужжащие мелкие мухи облепили Вика, как покойника. Ничего себе февраль… Ларсенис замычал спросонок, вскочил, размахивая руками, и вылетел на улицу. Доплюхал до умывальника, сполоснул отекшее лицо отвратительно теплой водой. И вспомнил все, что случилось вчера.

Предмет. Шелкопряд. Он все-таки получил его, и это было самым главным за вчерашний день. За последний год. За всю его жизнь.

Ларсенис глянул на часы – десять утра, и никто не пришел по его душу. Не разбудил его, не позвал посетить сортир, пожрать и поработать. Как славно… Главное, что Виктор научился ценить в Афганистане, – тишину и одиночество. Самое лакомое, самое редкое – тишина и одиночество. Их не бывает много. В последние месяцы их не было никогда. Виктор осмотрелся и не увидел ни одной души. Боже, какое счастье… Может, все сорвались на срочный рейд, а доктора Ларсениса забыли? Может, коварные американцы сбросили нейтронную бомбу, и всех поубивало, а Виктор остался жив, благодаря налипшей на него коросте грязи, непробиваемой даже нейтронами? Не важно. Главное, он стоял около умывалки один, в тишине, и даже вездесущие кусачие мухи смолкли и отвязались.

Виктор аккуратно добрался пальцами до лодыжки левой ноги и вытащил из кармана овальный предмет, покрытый липкой слизью свернувшейся крови. Сунул его под струйку воды, намылил хозяйственным мылом. Драил долго и тщательно, пока в пальцах не сверкнул серебром неправильный овоид. Вик без труда узнал его: действительно, кокон тутового шелкопряда. Он видел множество таких в субтропических уездах близ Джелалабада, там занимались шелководством. Чуть заметная перетяжка посередине, делающая куколку похожей на недоделанную восьмерку – «мужской» кокон. Только кокон был очень маленьким – не больше двух сантиметров в длину, в два раза меньше обычного. В то же время по структуре, по характеру зернистости он был совершенен. Предмет мог показаться примитивной поделкой, но Вик вгляделся внимательно и еще раз убедился в его совершенстве: каждая нить выделена выпукло и искусно, блестела микроскопическими искрами. Не грубая отливка – работа отличного ювелира. Но откуда здесь, в предгорьях Гиндукуша, появилась настолько тонкая технология – вытянуть фантастически тонкую проволоку и намотать ее так естественно, словно сама гусеница шелкопряда выпряла оболочку для метаморфоз?

Виктор сжал фигурку в руке – та оказалась странно холодной, несмотря на окружающую жару, и покусывала кожу микроскопическими электроразрядами.

Вик дошел до операционной, взял скальпель и попытался отделить одну из нитей. Не получилось. Ларсенис положил кокон на стол, нажал сильнее, и лезвие скальпеля сломалось пополам, отлетело в сторону, со звоном ударившись о стену.

Спираль завершила виток, Вигго получил свой артефакт. Его пребывание в Афганистане закончилось. Он не знал, как это случится, что будет с ним дальше, но отчетливо понимал, что скоро окажется в другом месте, на тысячи километров к северу отсюда.

Через два дня ему оторвало ступню противопехотной миной.

Эпизод 7

Ленинград – Клайпеда. 1987–1990 годы

Об этом написано и сказано немало. Люди, провоевавшие в Афганистане год, два и больше, возвращались не в СССР, а в другую страну, где все было им незнакомо и непривычно. Виктора это коснулось в малой степени. Он вернулся не на улицы Советского Союза, где царила перестройка и обнищание, а в Ленинградский военный госпиталь. Ларсенис провел там больше полугода. Ногу его, и без того отрубленную миной по лодыжку, резали по малым частям, операция за операцией. Боролись с черной гангреной за каждый сантиметр и остановились на середине голени. С этого времени нога начала потихоньку заживать. Через три месяца Ларсенис вышел, опираясь на костыли, на улицу Питера, с удовольствием вдыхая холодный промозглый воздух и нутром ощущая близость дома – Литвы.

Однако домой он попал не скоро. Четверть года привыкал к протезу – пластиковой стопе, присобаченной к ноге длинными ремнями и противно стучащей на ходу. За это время Ларсенис прошел переквалификацию и получил специальности окулиста и отоларинголога – здесь же, в госпитале. Его руки потеряли силу, он уже не мог согнуть арматурный прут о колено, как делал раньше, но чувствительность пальцев усилилась, и теперь он без труда делал микрошвы, что не всегда удавалось ему в Афганистане.

Он съездил на пару месяцев домой, в Клайпеду, когда выписался из госпиталя. К тому времени он стал капитаном запаса и был награжден двумя медалями и орденом Красной Звезды. Виктор не надел их ни разу, несмотря на просьбы отца, который упрашивал нацепить награды на грудь и пройтись по всему городу. Литва к тому времени была уже другой, и советские медали, выставленные напоказ, не приветствовались.

А потом Виктор вернулся в Ленинградский военный госпиталь и проработал там полтора года. Оперировать, стоя на ногах, он был уже не в состоянии, но в госпитале была аппаратура, позволяющая ларингологам работать сидя. Этим он и занялся.

Здоровье его после Афгана стало ухудшаться. Виктор перестал узнавать себя в зеркале, разглядывая лысый череп с остатками блеклых волос. За полгода он похудел как узник Освенцима, кожа висела на его широком костяке морщинисто, словно столетняя шаль, забытая в древнем шкафу. Виктор с каждым месяцем терял зрение и слух. Никто из врачей, включая питерских академиков, не мог поставить ему диагноз. Говорили: «Ну что вы хотите – война, стрессовая обстановка…» Анализы показывали расстройство всех функций организма. В конце концов ему написали что-то невнятное, вроде «хроническая токсикоинфекция неясной этиологии, цирроз печени, эмфизема легких, миастения, двусторонняя незрелая катаракта, нейросенсорная тугоухость 2-й степени». В общем, привыкайте к землице, товарищ. В марте 1989 года, когда Ларсенису исполнилось всего двадцать семь лет, его списали на военную пенсию по инвалидности. И он уехал домой, в Литву. Как ему казалось – умирать.

В Клайпеде Виктор стал работать патологоанатомом в морге городской больницы – единственное место, которое могли ему предложить, и единственное ремесло, которое он в силах был вытянуть. Полупокойник вскрывал покойников и чувствовал себя в компании мертвых вполне комфортно. Денег при этом Ларсенис получал достаточно, не бедствовал. Он не был женат (кому нужен такой муж-развалина?), не пил, не курил, ел немного, редко и с неохотой – мама кормила его по утрам манной кашей, с трудом сдерживая слезы. Работы хватало: трупов в больнице добавлялось с каждым днем. Все больше появлялось самоубийц и людей, годами не получавших элементарного лечения. Вик едва успевал работать, вскрывая тела и заполняя протоколы.

Вскоре Литва приняла декларацию о независимости и стала первой республикой, отсоединившейся от СССР. Это не принесло радости Виктору, считавшему себя интернационалистом, зато несказанно обрадовало брата Миколаса.

Пенсия, поступавшая из России, прекратилась. Жить стало труднее, но обращаться за помощью Виктор не привык. Тем более к брату, на глазах превращавшемуся в холеного националиста.

Мартовским вечером, возвращаясь домой, Виктор поскользнулся и упал. Он жалко перебирал ногами, пытаясь встать, но ничего не получалось. Шерстяное пальто с глубоким вырезом, бывшее всего пять лет назад шикарной югославской одежкой, давно превратилось в побитое молью и грубо заштопанное рубище. Вода из грязной лужи пропитала и выстудила Вика до самых костей, облезлая кроличья шапка слетела, покатилась по дороге, гонимая ветром, и исчезла. Виктор закрыл глаза. Сердце его трепыхалось, как пойманный воробей в кулаке, тошнота подкатила к горлу, спазмами скрутило живот. Вик давно был готов к смерти, но надеялся, что произойдет это тихо и как-нибудь само собой, во сне. Он не ожидал, что это будет так больно и унизительно.

– Дедушка, вам плохо? – раздался женский голос, до того милый и знакомый, что захотелось повременить со смертью еще несколько минут.

Виктор открыл глаза и увидел Сауле. Она протягивала ему руку.

– Сауле, солнышко, – прохрипел Вик. – Ты не узнаешь меня?

– Вполне узнаю. – Сауле схватила его ледяную костлявую клешню горячей крепкой рукой и потянула вверх. – Вижу, диета не довела тебя до добра, Вигго.

– Я умираю…

– Ни черта! – Сауле ловко подняла Виктора, весившего, вероятно, не больше, чем она сама, и обхватила за пояс. – Хватит валяться, старичок, нас ждут великие дела.

– Какие дела? – Виктор осклабился – страшно, как мумия из фильма ужасов, и блаженно уехал в небытие.

Славно умереть в объятиях любимой.

***

Сознание возвращалось к Виктору медленно, неохотно, наплывало мутными волнами, не приносящими облегчения. Сперва он услышал голоса.

– Как же так получилось? – всхлипывая, сказала мама. – Витя был таким сильным, таким красивым… Что они сделали с ним там, в Афганистане? Пишут, что их там газами травили, всякими ядами…

– Пусть что хотят пишут, – произнес голос Сауле, – никто их не травил. У него – другая болезнь.

– Никто не может поставить диагноз. Никто! Его ведь самые лучшие профессора смотрели…

– Обойдемся без профессоров. Я знаю его диагноз. И я поставлю его на ноги.

– Вы врач, Сауле?

– Я – всем врачам врач, мертвого из могилы выну. Елена Викторовна, не сомневайтесь в моих силах. И оставьте нас наедине, пожалуйста. Мне нужно поговорить с Витей.

– Но ведь он нас не слышит! – Мама заплакала навзрыд. – Какое там поговорить? Его в больницу нужно отправить! Скорую вызвать. Может, там что-то смогут сделать…

– Елена Викторовна! – громко и строго сказала Сауле, ее литовский акцент стал отчетливым и резким. – Он нас слышит! Если вы хотите, чтобы Виктор был живой и здоровый, дайте мне работать с ним. Я не могу делать это в присутствии кого-то, даже вас. Вы меня понимаете?

– Да, да…

Едва слышно закрылась дверь. Вик с трудом разлепил веки и увидел родное лицо Солнышка. Он поднял руку и прикоснулся к ее щеке трясущимися пальцами – холодными, с посиневшими ногтями.

– Солнышко… Сколько лет прошло…

– Четыре – с момента нашей последней встречи. – Сауле улыбнулась, очаровательные ямочки появились на ее щеках. Она почти не изменилась, только три белых шрама шли наискось через ее лоб, словно кто-то полоснул ее когтями. А Вик за это время прошел девять кругов ада, постарел лет на сто и стал похож на Фредди Крюгера. – Всего четыре года, очень тяжелых для тебя… Впрочем, и мне за это время досталось основательно. Вигго, извини меня, милый. Тебе совсем плохо. Я виновата в этом. Но я все исправлю. Я должна была прийти еще год назад, но никак не получалось, и ничего с этим нельзя было сделать, поверь!

– Ерунда… – губы Виктора едва двигались, звуки вырывались из его гортани со зловещим свистом. – Ты пришла очень вовремя. Официально приглашаю тебя на мои похороны.

– Шутник! – Сауле хмыкнула. – Говорят, смерть – бабенка с косой. Ты видишь у меня где-нибудь косу? – Сауле тряхнула короткими рыжими волосами. Ее глаза сверкнули в солнечном луче, пробивающемся через задернутые занавеси.

– Пока не вижу…

– И не увидишь. Я пришла выдернуть тебя с того света.

– Спасибо. И как ты это сделаешь?

– Как-нибудь справлюсь. Смотри, – она показала правую ладонь. – Знаешь, что это такое?

На ладони была синяя татуировка. Скандинавская руна, похожая на угловатую «Р».

– Руна. Кажется, она называется «Турисаз».

– Ого, что-то знаешь, – уважительно произнесла Сауле. – Это руна Тора[119]119
  Руна Тора – руна разрушения, хаоса и защиты от разрушения. Символ мощной, но плохо управляемой физической силы.


[Закрыть]. И я отдаю тебя Тору, Виктор, сын Юргиса! Отныне истинным твоим именем будет не Виктор, а Торвик – викинг Тора.

– Как-то это подло – отдавать меня древнему богу, – пробормотал бывший Вик, теперь уже Торвик. – Я ведь читал об этом. Если отдаешь своего врага Одину, значит, собираешься его убить. И участь убитого будет такой: попасть в Вальхаллу, каждый день рубиться с подобными себе, умирать и воскресать на следующий день. Зачем мне такое – чтобы убивали каждый день. Удовольствие небольшое…

– Я отдала тебя Тору! – перебила его девушка. – Именно для того, чтобы быть первой, чтобы никто не отдал тебя Одину! Потому что Один – хитрец, лжец и негодяй, это ты правильно заметил. А еще он оживляет мертвых и ежедневно наслаждается их смертями в своем призрачном загробном мире. Нечего тебе делать в Вальхалле! Драться с мертвецами, способными только убивать, напиваться и хвастаться, – не для тебя. Ты встретишь в своей жизни людей, которые служат Одину, которые воскрешают мертвых, и они станут самыми страшными твоими врагами. А ты отдан Тору, богу достойному и доброму, другу людей! И отныне тебя ждет удача и защита.

– Бред… – Виктор качнул головой. – Где ты начиталась этой эзотерики?

– Ненавижу эзотерику и всякий оккультизм! – прошипела Сауле. – А защита Тора – вещь не менее реальная, чем все, что тебя окружает. «Путь неблизок к другу плохому, хоть двор его рядом; а к доброму другу дорога пряма, хоть далек его двор»[120]120
  Выдержка из Кодекса Викинга, свода правил и советов Высокого (Одина) и Сигривы (валькирии) Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах.


[Закрыть]. Скоро ты сам в этом убедишься.

Она вдавила большой палец в Виктора с такой силой, что показалось – грудина треснула. Вик едва не заорал от боли. Потом Сауле провела пальцем вниз, как показалось Вику, давя до самого позвоночника. А затем – снова вверх, выписывая на его коже неясный треугольник. Вик шипел, стараясь не заорать во весь голос. Он был уверен, что мама стоит где-то рядом за дверью, и не хотел, чтобы она прибежала на его страдальческий вопль.

– Вот и все, малыш, – мягко сказала Сауле, убрав палец, твердостью подобный стали. – Смотри.

Она взяла зеркало с тумбочки и обратила к Виктору. На впалом животе Вика красовалась руна «Турисаз», нарисованная багровыми лопнувшими сосудами.

– Круто, – заметил Виктор. – И что это означает?

– То, что ты пойдешь на поправку уже через пару часов, шурави-табиб.

– Что у меня было?

– Редкая форма гепатита. Ты подхватил ее в Афгане. В России ее научатся диагностировать лет через пять, не раньше.

– Вы такой крутой доктор, Сауле Жемайте?

– Гораздо круче, чем вы можете себе вообразить, капитан Ларсенис.

– Сауле, я тебя обожаю.

– Ты не поверишь, но я тебя тоже.

– И что, ты вот сейчас просто так уйдешь, как уходила всегда – не прощаясь? Даже не поцелуешь?

– Ни в коем случае. – Сауле скорчила брезгливую гримасу. – Сейчас ты заразен, как десять тысяч афганцев, вместе взятых.

– Всё, пока?

– Почти. Мой тебе совет – забудь то, что случилось с тобой там, на войне. Кроме одного – того, что тебя туда привело. Ради чего ты там оказался.

– Это был мой долг.

Сауле выставила перед собой ладони:

– Замолчи. Долг долгу рознь. Тебе нужно разобраться, что это был за долг.

– И как же?

– Вспомни самое необычное, что с тобой там случилось. И вот именно это всегда храни. При себе.

– Что именно?

– Этого я тебе не скажу. – Сауле резко посерьезнела. – Сам думай. Ты живи пока, выздоравливай. А потом, если все пойдет так, как нужно, ты встретишь одного интересного человека, и он расскажет тебе, что делать дальше. Только знаешь, это случится совсем не скоро.

– Уфф… – Виктор отер со лба холодный пот. За десять минут разговора устал он безмерно. – Все это так сложно, Сауле. Давай я немного посплю, а потом мы поговорим дальше.

– Да нет, дальше не получится. Я сейчас убегу. Прости, бывший хирург, за краткость визита. Дел немерено. Увидимся.

– Уже? – удивился Вик. – Солнышко, не оставляй меня, пожалуйста!