Текст книги "Энтогенез 3. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Александр Чубарьян,Юлия Остапенко,Андрей Плеханов,Карина Шаинян,Максим Дубровин,Алексей Лукьянов,Вадим Чекунов,Иван Наумов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 198 (всего у книги 309 страниц)

14

Барбара ушла еще до полуночи. Сказала, что у нее поезд, а потом самолет, а потом еще едва ли не оленья упряжка. Барсук остался лежать на журнальном столике.

Я посмотрел за свою небольшую жизнь кучу фантастических фильмов и знаю только одно, что их объединяет. Это брехня. Нет чужих и дьявола, нет драконов и колдунов, нет матрицы и динозавров в озере Лох-Несс. Мне это дедушка говорил, так что Барбаре, хоть она и была бабушкиной сестрой, я почти не верил. Мало ли чего она насочиняла?

Оставила денег – и на том спасибо. Приключение, правда, было знатное: выкопай бабушку из могилы, закопай могилу без бабушки… Во сне приснится – ломом не отмашешься.

Сон мне снился и впрямь не очень хороший. Мы с Юсей плывем по морю в гробу, обитом красным бархатом, нас мотыляет из стороны в сторону, морские твари вращают фиолетовыми глазами, крики, вой сирен, детский визг.

Потом я резко открыл глаза и понял, что мотыляет не только меня, но и всю нашу хрущевку. В кисельных сумерках белой ночи весело отплясывал весь город. Мы с Юсей стояли на балконе, и в руках у моего братца были мышонок и барсук. Волосы Юси торчали дыбом и искрили, на лице застыла самодовольная мина. Получается, что этот гаденыш, пока я дрых, встал, снял со стены мышонка, взял со столика барсука и устроил тест-драйв. Как он до такого вообще додумался? Он что, понял все, что Барбара рассказывала, и поверил в это?

Я дал Юсе затрещину, забрал мышонка, и тут меня накрыло. Я почувствовал себя не просто хорошо, а великолепно. Как будто на мне не висит брат, будто я сам по себе, отдельный и великолепный, и весь мир лежит у моих ног, и все эти подземные толчки и светящиеся силовые линии над землей – свидетельство моего величия. И людская паника – тоже свидетельство, потому что все они боятся меня.

Я посмотрел на город. Последний день Помпеи, да и только. То есть Понпеев. Людишки внизу беспорядочно носились по улицам, чего-то искали, куда-то стремились, но я знал, что достаточно одного моего желания, мановения руки – и земля под ними разверзнется и погребет под собой вместе с Понпеями и всеми его домами. Эх, если бы такая силища имелась у меня позавчера, разве я стал бы цацкаться с бабой из собеса?! Сровнял бы с землей всю их шарашкину контору!

Сладостное чувство абсолютной силы и власти, эйфория всемогущества… Я не знаю, какими словами еще передать весь восторг и всю ярость, что охватили меня. Я могу казнить и миловать, диктовать волю свою всему миру – и горе тому, кто посмеет выступить против. Земля, вода и небо обрушатся на него.

Особенно на того, что слева и чья воля равна моей!

Стоп, машина!

Я посмотрел на Юсю. Брат мой кровожадно лыбился и ухал. Мне вдруг стало совершенно ясно, что мысли о силе и величии на самом деле моими не являются. Это непостижимым образом я понимал все то, о чем думает Юся. Было от чего ужаснуться: ведь, по сути, мой брат-недоумок ни в чем не виноват, он просто захотел поиграть блестящими штуками. А вот мне за все это придется отвечать: разрушенные здания, человеческие жертвы – все это повиснет на мне.

Потому что Юся идиот, а мне не повезло.

Я дал засранцу увесистого леща и выдернул из его руки цепочку с талисманом. Землетрясение тут же прекратилось. Так, можно перевести дыхание.

Но не тут-то было. Юся ухватился за цепочку и потянул обратно. А силы у него… Чуть руку не выдернул, собака сутулая.

– Отдай немедленно. – Я пыхтел, как паровоз, пытаясь отвоевать артефакт.

Но брат мой не сдавался, продолжал тянуть.

– Ма-а-аё!

Я чуть не выпустил артефакт из рук. Это было первое слово, которое Юся сказал с тех пор, как его выдрессировали называть свое имя. И это не просто слово, а местоимение, что означает только одно – Юся осознает себя как личность.

– Чего ты сказал? – переспросил я.

Но Юся мне не ответил. Он зарычал и вырвал-таки артефакт, воспользовавшись моим секундным замешательством.

– Да что ты делае…

Очередной подземный толчок случился так быстро, что я даже язык прикусил. Это меня уже всерьез взбесило. Терпеть не могу, когда меня на полуслове обрывают. Я изловчился и пропустил руку в цепочку. Теперь надо собрать волю в кулак и выдернуть мышонка из потной ладони коварного брата. И чем старательнее я выкручивал его руку, тем мощнее были подземные толчки.

– Прекрати сейчас же! – орал я, не заботясь уже о том, что меня услышат. – Дай сюда!

Я решил, что если сейчас не заберу у него предметы – загрызу к едрене фене, и пускай сам сдохну, но засранцу это с рук не сойдет.

Вокруг царило что-то невообразимое. Не то включились аварийные сирены на дедушкином заводе, не то слоны затрубили. Я чуть не облез от этого рева.

Потом я почувствовал сильнейшую вибрацию. Это я потом уже узнал, что выросла огромная гора, а в тот момент мне казалось, что это Юся растет и пухнет и старается меня задавить. А потом я увидел то, о чем говорила Барбара. Земля была разлинована, будто тангирной сеткой, светящимися красными линиями. И Юся эти линии дергал как хотел. В одном месте сетка вздыбилась так сильно, что линии истончились и стали лопаться. Потеряв натяжку в сети, линии повисали и переставали светиться. Места обрыва, словно живые змеи, потянулись навстречу друг другу, окольцевали провал и мгновенно срастались. Все это сопровождалось грохотом и ревом. Наконец, бахнув громче всех, лопнула последняя, самая толстая линия, да так ярко, что я на мгновение перестал видеть.

– Эй, вы, там, внизу! – послышалось с верхнего балкона. – Прекратите немедленно! Я папе скажу!

Мы с Юсей замерли, пытаясь унять яростное дыхание. Какой черт вынес эту дуру на балкон, когда на улице так трясет? Опомнившись, я жестко ткнул кулаком в нос брату и наконец отобрал оба артефакта. Юся скривился и захныкал. Я шикнул и заткнул ему рот.

– Я вас все равно слышу! – крикнула соседская девчонка, которая за каким-то лядом выскочила на балкон во время стихийного бедствия, когда все умные люди выбежали на улицу.

И они могли ее сейчас услышать.

– Заткнись, дура! – вполголоса предупредил я.

– Сам дурак! Смотри, что ты натворил!

Но пререкаться вовсе не входило в мои планы.

Ухватив Юсю за нос, я зашел обратно в квартиру и закрыл балкон. Пусть голосит, пусть даже кучу народу соберет, все равно никто не поверит, что землетрясение можно вызвать при помощи двух малюсеньких ювелирных украшений.

Дома Юся решил повторить акт агрессии. Он ревел. Он дрался. Он требовал вернуть игрушки, но вместо этого получил таких люлей, каких не получал суммарно за всю жизнь.

Жестоко подавив восстание, я огляделся. Бардак дома был неимоверный. Но сейчас прибираться мне не хотелось. Я, завернув каждый отдельно, сложил предметы в железную коробку из-под кофе, в которой хранились квитанции за коммуналку, и пошел досыпать.

15

Утром, проснувшись на час позже обычного, я хотел заняться уборкой, но понял, что мне это не по силам. Все было вроде не так страшно, но развесить упавшие полки, составить обратно книги, прибрать на кухне разбившуюся посуду… У меня заранее опустились руки.

К тому же кто-то постучал в дверь. Это пришел Мезальянц.

– Я слышал, у вас тут ночью катавасия приключилась? – спросил он.

– Да, катаклизм, – зевнул я.

– Очень интересно. Разрешите говорить начистоту?

– Извольте.

– Ваша бабушка, царствие ей небесное, обманула меня.

– Мне очень стыдно за мою бабушку, но я вас точно не обманывал.

– Да, конечно. – Мезальянц сканировал пространство за нашей спиной, пытаясь цепким своим взглядом отыскать артефакты, которые, в принципе, всегда можно разглядеть от входной двери. Но сейчас их там не было. – Я готов простить ее и забыть о деньгах, если вы отдадите предметы.

– Простите ее просто так, потому что я ничего вам не отдам.

– Миллион.

– Нет.

– Долларов.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Не валяйте дурака, молодой человек. – Мезальянц полез за пазуху.

Пистолет, подумал я, и помимо воли захлопнул дверь перед носом Мезальянца. Но испугался я напрасно, оружия не было.

– Однако же… – Мезальянц не особо удивился моему демаршу. Он громко сказал через дверь: – У вас неплохая реакция. Но я хотел вам показать вовсе не оружие.

Я посмотрел в глазок. Гость вытащил из кармана удостоверение и приблизил к призме обзора. «Контора глубокого бурения Российской Федерации». Веселые ребята, ничего не скажешь. Я думал, будет что-нибудь вроде: «Фосфаты, сульфаты, бокситы» или, на худой конец, «Фонд социального благополучия», – а они под старой вывеской услуги оказывают. А Иван Иванович на фотокарточке ничего себе, культурно выглядит.

– Это что-то должно менять? – спросил я.

– Вашу бабушку, наверное, смутило, что я действовал частным порядком. Уверяю, это была тщательно спланированная государством операция.

– Я-то здесь при чем?

– Молодой человек, такие вещи не могут принадлежать одному человеку.

– Эксплуатировать может только один, не надо меня обманывать.

– Откуда вы знаете?

Хитрый какой.

– Проверил опытным путем, – ответил я.

– Это я уже понял. Пойми, это очень опасные приборы. Не нужно брать на себя такую ответственность, отдай – и мы передадим их достойному и опытному человеку.

– Кому, например?

Мезальянц промолчал.

– Давайте уже расстанемся, – предложил я.

– Парень, но ты ведь сам боишься!

– С чего вы это взяли?

Мезальянц усмехнулся.

– Предметы хозяева держат при себе. Все хозяева становятся гетерохромами. У тебя же оба глаза одинаковы, из чего я делаю вывод, что ты боишься этой штуки. Сегодня ночью попробовал – и испугался. Ты не бойся, никто не погиб. Просто отдай, и все будет в порядке, о тебе забудут.

Я уставился в зеркало, которое висело теперь на двери. Глаза у меня вместо карих стали голубыми. Потом я посмотрел на брата, и все встало на места.

Я смело распахнул дверь. Возьми, если получится.

Мезальянц сначала тоже ничего не понял. А потом посмотрел на Юсю и догадался. Карие глаза моего брата стали темно-зелеными, цвета бутылочного стекла, и от этого лицо его, обычно глупое и бессмысленное, вдруг приобрело печать разума.

– Я ничего не буду продавать или отдавать, а те деньги, что вы дали бабушке, готов вернуть хоть сейчас. Договорились? – предложил я разумный выход.

– Деньги не мои – государственные, – ответил Иван Иванович. – Государство и займется взысканием.

– Тогда до свидания, – кивнул я и закрыл дверь.

Разговор мне не понравился. Если дяденька и вправду из конторских, значит, за ним стоит сила, а выступать против какой-то силы означало конфликт. Существовала, правда, возможность, что Мезальянц – обычный жулик, но что-то подсказывало, что в этом вопросе он не врет. Использовать предметы? Спасибо, мне хватило ночных приключений. Мне вообще не хотелось военных действий. Предметы оказались как наркотик – чувствуя кожей их вибрацию, тяжесть, энергию, хотелось испытывать это чувство силы, которое они дают, снова и снова. Теперь-то я понял, почему Гэндальф из детской книги отказывался надеть Кольцо Всевластья. Искушение – вот что самое страшное в безграничной силе. И главное – отвечать не надо. Кто в здравом уме поверит, что блестящие фиговинки из непонятного металла способны вызвать мор, и глад, и семь казней египетских? Я бы точно не поверил.

Тетка из собеса легко и просто смогла поставить меня в тупик, объявив незаконным получение двух пенсий на две головы о двух ногах. Что говорить о целой конторе, готовой стереть нас в порошок за магический артефакт? И что теперь, все время изображать виброустановку, чтобы все вокруг падали и встать не могли?

Надо драпать, решил я. Куда-нибудь подальше. Денег, что я накануне снял с книжки, вполне хватало, чтобы выкупить целое купе, поэтому мы сходили на вокзал, купили билеты до Владивостока, потом я купил продуктов в дорогу. Устали смертельно, особенно я – потому что еще пакет с продуктами тащил. И только до подъезда осталось несколько десятков метров, Юся снова устроил бунт, причем, гаденыш, тщательно подготовился – усыпил мою бдительность во время прогулки, дождался, пока я расслаблюсь и забуду о нем, – и точным движением вытащил предмет из нагрудного кармана. И сразу в рот, будто проглотить хотел.

Сразу гул в ушах начался: барсук-то на мне висел, а на Юсе – петух, так что все три предмета законтачили. Если всю дорогу я только всякую фигню под землей наблюдал, то сейчас опять началась иллюминация – зажглись эти красные линии, похожие на параллели и меридианы.

Ну, думаю, капец котенку, сейчас я братца отделаю, как бог черепаху. Вырвал предмет за цепочку, отбросил в сторону, да как начал мутузить вероломного родственника.

Юся, зараза такая, активно сопротивлялся, царапался и даже хотел меня укусить. Но в самый разгар драки нас кто-то окликнул:

– Вы не из-за этой фигни деретесь?

Соседка.

Я, признаться, слегка струхнул. Думаю: вдруг сейчас она почувствует, как работает предмет, и всем разболтает? Правда, Юся заныл «маё», и я вспомнил, что артефакты работают только в руках хозяина. Девчонка, конечно, была ребенком, но вполне понимала, что свое, а что чужое.

– Девочки, висюльку не поделили? – противным голосом спросила она и начала глупо смеяться.

Дура.

– Ты чего смеешься?

– Я? Э… Нет, я ничего… – и опять ржет.

Может, на нее предмет так действует?

– Чего ржешь, спрашиваю?

– Я… ик… не могу… ик… хватит меня… ик… смешить…

Ах, мы тебя смешим! Ну ладно!

– Спорим, я сейчас дуну – и ты улетишь? – сказал я самым страшным своим голосом, которого даже Юся боится.

Но она не испугалась.

– Как… ик… в кино? – Идиотский смех. – Не могу больше… – Опять смех. – Ну, дунь! Ха-ха-ха!

Но, видимо, это был последних смех в организме. Почувствовав, что она успокаивается, я вполне официальным голосом потребовал:

– Отдай мышонка.

Девица с недовольной миной, но без обычных девчачьих закидонов протянула подвеску:

– Нужен он мне сто лет.

Юся, зараза, опять потянулся за мышонком, но я резко пресек его поползновения, ударив по руке. А соседке сказал, увидев, что она собирается положить предмет мне на ладонь:

– Не так. За цепочку.

– А какая разница? – психанула она.

Ах, так!

– Пеняй на себя.

Я сжал мышь в ладони. Ощущение статического электричества и огней святого Эльма на кончике каждого волоска оказалось не таким уж неприятным. Красные линии проявились, но теперь я видел в них систему и смысл. Можно гору раздробить в песок, засыпать подземные каверны, расколоть тектоническую плиту и выпустить наружу магму, поменять русло реки.

Я решил произвести локальный подземный толчок. Это оказалось не так уж и сложно. Придерживаешь три узла одной ячейки, а четвертый дергаешь, как струну. И вовсе необязательно делать пассы руками, сетка подчиняется мысленным приказам.

Под ногами соседки вспух асфальтовый пузырь, и девчонка свечкой унеслась в кучу песка. К слову сказать, другим локальным толчком я разрыхлил этот слежавшийся холм, утянув арматуру, обломки кирпичей, стекло и прочий строительный мусор к самому основанию.

– Придурок бешенства, – донеслось до меня.

– Все еще смешно? – спросил я.

– Обхохочешься, – прошипела девчонка, отряхиваясь и отплевываясь.

– Шкандыбала бы ты отсюда, сопля.

– И не подумаю. – Она упрямо уставилась мне в глаза.

– Чего?

– Я тебя не боюсь.

– Почему?

– А потому что ты не страшный.

Эта мысль мне в голову не приходила. Я думал, она испугается моей силы, а она на внешние данные смотрит.

Мышь все еще пульсировала в ладони. Чтобы не провоцировать самого себя, я разжал руку. Предмет выпал из руки и тяжело закачался на цепочке.

– Это оно?

Шибко умная. Как бы не пришлось чугуний грузить.

– Не твое дело.

– А можно посмотреть?

– Нельзя. Все, пошла отсюда, а то точно дуну.

– А потом покажешь?

– Отстань.

– Ну пожалуйста, я никому не скажу.

Да отцепишься ты наконец?

– Что ты можешь рассказать, сопля? – Я усмехнулся. Она, конечно, может и рассказать, но кто ей поверит?

– Я не сопля, я Вика.

Кто бы мог подумать?

– Да хоть Хрюндигильда Карловна. Кыш отсюда!

– А тебя можно Егором звать?

Вот пристала, дура мелкая.

– Я сейчас Юсе скажу, и он тебя поцелует.

Юся любил целоваться. Стоит кому-то в его присутствии чмокнуть губами, он тут же лезет с поцелуями. Наверное, ему ласки не хватает.

И только когда мы поднялись к себе на четвертый этаж, до меня вдруг дошло, что нас во время этой прогулки могли застрелить, затащить в машину, ухайдакать обоих трубой по башке. Я так живо себе это представил, что даже мурашки по коже побежали. Нужно торопиться.

Несколько штанов, теплые куртки, ботинки, майки, трусы, туалетные принадлежности, кружку и ложку, продукты, конфеты для Юси. Собирался я абы как, просто в сумку кидал, главное было вырваться из дому раньше, чем за нами придут. Прошелся по всей квартире: закрутил краны, проверил положение выключателей, чтобы без меня дома ничего не потекло, не замкнуло, не взорвалось.

Главное, дотянуть до Владивостока, думал я. Во Владивостоке угоним сейнер или вообще военный корабль. А чего мелочиться? На военном корабле рукой подать до Марианской впадины. Вот куда я сброшу артефакты, а Мезальянц пускай нанимает команду Кусто для поисков, если хочет.

Я нахлобучил Юсе на голову кепку, себе натянул капюшон, и перед тем, как присесть на дорожку, я решил еще задернуть шторы. А когда задернул, мимолетно глянул в окно. И обомлел. Во двор въезжала машина, и что-то мне подсказывало, что это за мной.

Практически одновременно мы с Юсей заткнули друг другу рты. Я посмотрел на брата, и в его бутылочных осколках читалось: засада!

Я не знал, Мезальянц ли это приехал с группой захвата, или еще кто-то, но чувствовал, что надо сидеть тихо, как мышке. Хотя, с другой стороны, наша мышка предпочла бы отнюдь не тихое существование.

Не прошло пяти минут, как в дверь начали стучать, и по стуку я определил, что это не Мезальянц. У него какой-то импульсивный стук был, расслабляющий. Сейчас же молотили так, что хотелось встать, с остекленевшими глазами послушно домаршировать до двери и открыть с криком: «Сдаемсу!»

Юся даже схватил меня за плечо: не открывай. Я тоже схватил его: молчи. Так мы и стояли, держа себя в руках.

А потом стук прекратился, послышались чьи-то голоса, грохот шагов на лестнице, рев двигателя на улице – и снова тишина. Это меня Виктория отмазала. Она хоть и дура, но порой ей в голову светлые мысли приходят.

Как и у всех девчонок, голова у Виктории оказалась забита романтической фигней. То есть, конечно, я не могу говорить за всех девчонок, потому что никогда с ними и не общался, но книги и кино представляют их именно такими. И Виктория была такой. Возможно, она смотрела те самые фильмы и читала те самые книги. Словом, она восприняла все как игру и включилась в эту игру со страстью неофита. Припрягла отца-милиционера, тот, видимо, пребывал в благодушном состоянии – и план бегства обрел реальные очертания.

На милицейском «уазике» мы с ветерком добрались до Одинцово, Викин отец помог нам с Юсей влезть в вагон, пожелал счастливого пути и ушел. Вроде слежки и погони не было, и на вокзале все обошлось без приключений, но, пока поезд стоял, мы никак не могли успокоиться. По спине все время пробегал нехороший холодок, как у травоядных, которые кожей чувствуют приближение хищника.

И, как оказалось, хищник был рядом. Не успели мы как следует устроиться, как дверь в купе открылась и к нам вошел Мезальянц.

– Далеко собрались, молодые люди?

16

Страх и напряжение прошли, будто не бывало. Оказывается, предчувствие неприятностей страшнее самих неприятностей. Мезальянца я не боялся. Это был тщедушный мужчинка, и бояться его было даже смешно. Даже если он имел оружие или владел боевыми искусствами, страху нагонять Иван Иванович или не умел, или не хотел. И даже если он был потенциально опасен, угрозы нашей жизни он не представлял, это я точно чувствовал.

– А зачем вам это знать? – спросил я.

– Хотя бы по той причине, что предметы твои принадлежат мне. Я их купил.

– Не пугайте. Сейчас они мои, и вы прекрасно знаете, что их можно передать только добровольно.

– И поэтому можно обманывать?

Блин, он на второй круг заходит.

– Я вас не обманывал.

– Именно поэтому я тебя не буду убивать. Отдай предметы, и мы расстанемся.

Снаружи зашипела пневматика, тормозные колодки со скрипом ослабили давление на колесные пары вагона.

– Вы с нами поедете? – спросил я.

Как выяснилось, иронизировал я напрасно.

– Могу. – Мезальянц закрыл за собой дверь и вальяжно расселся на соседнем месте.

Поезд тронулся. Я представил, что неделю проведу в его обществе, – и мне стало плохо.

– Откуда вы вообще свалились на наши головы? – спросил я.

– Тебе правда интересно? О, это воистину занимательная история. Слушай!

Петух достался Георгию Даниловичу случайно. Он был еще молодым парнем, носил буржуазное прозвище Гоген и только-только закончил политех. Он устроился работать на завод, и там, в сталелитейном цехе, познакомился с одним забавным стариком, который начал свой трудовой путь едва ли не при Александре Третьем Миротворце. У старика была потрясающе развитая интуиция, он по наитию находил все возможные причины неполадок в оборудовании, по звону определял качество стали, по искре вычислял присадки. Дедушка очень хотел добиться такого же уровня мастерства, но старик никак не мог объяснить, в чем секрет. Он щурился разноцветными глазами и шутил:

– Так ведь опыт, едрена промышленность.

Опыт не опыт, а старик, оказывается, не умел ни читать, ни писать, и даже в ведомости на зарплату ставил крестик с ноликом – Харитон Окулов. Георгий Данилович долго ходил подле Харитона и просто записывал все то, что ему показывал старик, самостоятельно находя объяснения. Постепенно отношения между стариком и молодым специалистом стали настолько доверительными, что Харитон позвал парня жить к себе:

– У меня хоть и одна комната, да много больше, чем твоя клетушка. Живи сколько влезет, все мне веселее.

Харитон жил бобылем, и Георгий с благодарностью принял его предложение: обстановка в общаге мало способствовала повышению профессионального уровня – ни почитать путем не дадут, ни выспаться.

Вскоре старик сильно сдал, перестал ходить на работу, бывало, целыми днями не вставал с постели. Георгий доставал ему дефицитные лекарства, ухаживал, обстирывал и кормил, но, видимо, срок Харитону Окулову пришел. Почуяв скорую кончину, Харитон как-то вызвонил Георгия с работы и сказал:

– Ты уж, едрена промышленность, не обижайся, да только в металлургии ты смыслишь раз в сто больше меня, Георгий Данилович. Я ж за век свой так ничего и не понял в том, как мы это железо отливаем. Талисман у меня заветный, он мне все и подсказывал. А забери его у меня – и все, буду я старый дурак.

Он снял с шеи металлического петушка с пышным хвостом и задиристым гребнем.

– Это волшебный петушок, едрена промышленность. Читал Пушкина, о золотом петушке? Про эту гаду написано. Тебе откроюсь, потому как никому раньше даже обмолвиться не мог. Я ж ведь после революции в ЧК работал. Много всякого повидал. Слыхал про Леньку Пантелеева? Фартовый налетчик, до сих пор легенды ходят. А спервоначала тоже чекистом был, даже моим начальником. Чуйка у него была, как у гончей собаки, потому что владел он этой птицей. Заранее знал, где пуля ударит. Да в перестрелке потерял он петуха, и убили Леньку. Я случайно наткнулся. Поднял с полу – и меня как молнией пронзило: прячь скорей безделушку, а то и тебя кокнут. Был у нас один, все мечтал Ленькин талисман к рукам прибрать. Уволился я из органов, вернулся домой, на завод устроился. А делать-то ничего и не умею. Вот тут меня этот петушок и выручил, в люди вывел. Дарю тебе эту штуку, потому что ты, Георгий Данилыч, тоже не за деньгами гонишься, а за трудовым уважением.

Так петух оказался в руках у Георгия Круглова. Сначала он носил его, не снимая, и добился очень высоких производственных результатов благодаря счастливым озарениям, но вскоре заметил, что глаза его поменяли цвет, да и знания, полученные в институте, начали забываться. То ли мозг стал отключать ненужные участки, то ли предмет информацию стирал из памяти. Георгий Данилович перестал носить петуха на груди, а просто хранил в кармане пиджака.

Какое-то время таинственный талисман беспокоил пытливый ум молодого инженера-технолога. Курс сопромата он знал назубок и сдал по нему экзамены на «отлично». Он абсолютно точно знал, что советская металлургия еще не получала сплавов с такими характеристиками. Каких только экспериментов он не проделывал с амулетом. Нагревал в кузнечном горне – увы, материал оставался холоден. Петух не проводил электрический ток, но сам способствовал скоплению статического электричества в атмосфере, не поддавался механической обработке – ни кузнечной, ни слесарной. Ближе всех по свойствам был победит, с одной лишь разницей – победит хоть и выдерживал очень высокие температуры и трудно поддавался обработке, но был хрупок: достаточно один раз как следует ударить кувалдой, и материал, который режет и сверлит крепкие инструментальные стали, рассыпался в крошево. Словом, петух был подтверждением диалектического закона о неуничтожимости материи.

В поисках информации о сплаве Георгий Данилович тоннами перелопачивал книги по истории и геральдике, большей частью старинные, и обратил внимание, что очень многие европейские гербы имеют одинаковых животных – в основном орлов и львов. Откуда взялся странный артефакт на Урале – неизвестно. Очень много лет назад здесь проходила граница между освоенными русскими землями и Сибирским ханством, здесь шастали византийские агенты влияния, которые расплачивались с кочевыми племенами византийским золотом, чтобы те нападали на русские селения. Может, эта штука тоже была византийской? Он перерисовал петуха и показывал рисунок знакомым историкам и краеведам, но почти никто не мог ему ответить вразумительно, к какой именно культуре принадлежит подобная стилизация…

Всю жизнь дедушка вел несколько дневников. В один записывал погоду, каждый день три раза – утром, днем и вечером, а в конце каждого года дедушка выстраивал температурный график. Во втором дневнике он записывал все свои инженерные мысли: там были формулы, эскизы, данные из энциклопедий. Третий дневник содержал всю его жизнь, с того момента, как он научился писать. Примерно с шестнадцати лет он перестал оценивать события вокруг, просто сухо фиксировал все происходящее, что казалось ему интересным. Дневники эти, сотни тетрадей различной толщины и формата, заполняли всю нашу кладовку, а после смерти дедушки были переданы в музей.

Но, оказывается, он вел еще и четвертый дневник, дневник о петухе. Маленькая потрепанная книжица в дерматиновом переплете с надписью «Делегатская».

Именно эту книжку дал мне прочитать Мезальянц.

Записи были разрозненные, сделанные разными почерками, чернилами и карандашами, последняя датировалась едва ли не годом папиного рождения.

– Откуда это у вас? – спросил я.

– Из архивов Конторы, скорей всего. Ты не поверишь, сколько там всякой ерунды лежит. Засунь руку – и вытащишь золотой слиток. Если, конечно, не обкусят по самый локоть.

– Но там-то она как оказалась?

– Не знаю. Я получил ее, чтобы провести расследование.

Я задумался. В сущности, я не знал о жизни дедушки ничего, хотя и прочел все его дневники, кроме сугубо профессиональных. И о бабушке тоже, как бы задушевно она со мной ни разговаривала при жизни. Может, и хорошо, что не знал? Семейные тайны обычно ничего хорошего не скрывают.