Текст книги "Энтогенез 3. Компиляция (СИ)"

Автор книги: Юрий Бурносов

Соавторы: Кирилл Бенедиктов,Сергей Волков,Александр Чубарьян,Юлия Остапенко,Андрей Плеханов,Карина Шаинян,Максим Дубровин,Алексей Лукьянов,Вадим Чекунов,Иван Наумов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 237 (всего у книги 309 страниц)

ГЛАВА 13
МОНАСТЫРСКАЯ БИБЛИОТЕКА

Из дневника Дитера Ятаки, ноябрь, 2010 год

На выходные собирался съездить в город: отец одного из учеников одолжил мне лодку и научил кое-как с ней справляться. Я уже предвкушал кружку пива в единственном баре Камири, пачку свежих журналов, душ в гостинице и прачечную – от всей моей одежды несет плесенью, и я сомневаюсь, что смогу к этому привыкнуть. Поэтому, когда меня попросили разобрать монастырскую библиотеку, первым порывом было отказаться под любым благовидным предлогом.

Но любопытство оказалось сильнее. Что делают монахини в бескрайней трясине, где избегают селиться даже самые неприхотливые индейцы? Оговорки падре интриговали – из них было понятно, что монастырь – скорее место ссылки, чем прибежище особо религиозных индианок. Пару раз, насосавшись джина, он называл монахинь «падшими женщинами» и гневно тряс опухшими кулаками, бормоча, что «эти дьявольские отродья» гниют в болоте совершенно заслуженно. Насколько я успел заметить, несмотря на усилия отца Хайме и его предшественников, нравы в Ятаки весьма вольные. Большинство моих учеников вопрос «кто твой отец?» ставит в тупик, но даже самого падре это не слишком смущает. Я не могу представить, что должна натворить женщина, чтобы ее изгнали из деревни.

Иногда в полудреме монастырь приобретает зловещие черты, он кажется мне прибежищем самого мрачного порока, пока я не вспоминаю о Тане. Несмотря на то, что наше знакомство было совсем коротким, ее странная красота и первобытная сила заворожили меня. Надежда повидаться с ней решила дело: на фоне беззаботности лесных индейцев монашество Тани трудно воспринимать всерьез, и в мечтах она предстает передо мной свободной и полной желания.

Монастырь на болотах, на следующий вечер

Один из моих учеников, регулярно таскающий в монастырь продукты, согласился стать проводником. Выходить надо было затемно, чтобы успеть пройти за день около пятидесяти километров. Я взгромоздился на чалого мула, приведенного мальчишкой, и отправился в дорогу. Тропы практически не существует: все следы мгновенно затягивает тиной. Мальчик вел меня вдоль вешек – безопасный путь сквозь заросшую кустарником трясину отмечали яркие лоскуты. Присмотревшись, я понял, что это старая детская одежда – футболки, шортики, разноцветные малышовые колготки. От этого мне стало немного не по себе – странный способ обозначать дорогу.

Я думал, что за месяц в деревне привык к жизни в заболоченной сельве, но чем дальше мы продвигались вглубь болота, тем хуже мне приходилось. С непривычки я быстро натер внутреннюю поверхность ног и копчик; боль не сильная, но надоедливая и выматывающая. Я мечтал о привале, но мальчишка явно не собирался останавливаться.

К середине дня я взбунтовался, остановил мула и тяжело сполз на землю. Затекшие колени пронзила острая боль. Я рассчитывал хотя бы на час отдыха, но мальчишка испуганно приплясывал вокруг, уговаривая снова двинуться в путь. В конце концов, он едва не заплакал, так что мне пришлось снова взгромоздиться в седло. Ятаки представлялась мне уже чуть ли не курортным местечком, сухим и прохладным.

Солнце клонилось к западу, и мальчишка все отчаяннее гнал вперед, нервно поглядывая по сторонам. Я так и не смог понять, что его пугает: на расспросы мальчишка туманно отвечал, что места здесь нехорошие и в темноте по этим тропам ходить не надо – после чего окончательно замкнулся, открывая рот лишь для того, чтобы прикрикнуть на усталого мула. Я попытался взбодрить проводника какой-то глупой песенкой, но тот лишь испуганно поглядывал на меня.

Его страх оказался заразительным, и я начал находить в окружающем пейзаже нечто зловещее. Мои нервы настолько разыгрались, что мертвый, лишенный листвы куст с покрытыми плесенью ветвями показался кошмарно похожим на человеческий скелет, лишенный рук. От жары и усталости мне начинало чудиться, что мы пробираемся по внутренностям гигантского животного с густой и зловонной кровью.

Я потерял всякое представление и о времени, и о цели похода, и потому не сразу понял, о чем идет речь, когда мальчик вдруг остановил мула и улыбнулся.

– Почти пришли, – сказал он. – Успели.

Я ожидал увидеть еще одну деревеньку вокруг маленькой миссии, созданной несколько десятков лет назад каким-нибудь сумасшедшим энтузиастом. Когда после очередного поворота передо мной предстал монастырь, я чуть было не решил, что галлюцинирую.

В краю, где все гниет и разрушается на глазах, здание, сложенное из красного песчаника, кажется пришельцем из другого мира. Монастырь стоит на холме, выступающем из трясины. Каменные стены выглядят невероятно старыми, словно их построили еще во времена конкистадоров, а может, и раньше – древний храм, приспособленный под нужды чужаков. Проводник вывел меня к холму на закате, с запада. Стены в последних лучах солнца пылали, будто облитые жертвенной кровью, и последние полкилометра пути я едва держал себя в руках, изнывая от дурных предчувствий.

Пишу за маленьким столиком посреди комнаты, стены которой заставлены стеллажами. Таня ушла – настоятельница попросила помочь ей, но обещала скоро вернуться и показать мне монастырь. От полок исходит слабый запах креозота. На каменном полу стоят несколько сундуков из толстой резной кожи, очень старых, даже старинных, на вид. Видимо, кожа была пропитана каким-то особым составом – ее не разрушили ни плесень, ни насекомые.

Настоятельница монастыря, мать Мириам, оказалась маленькой смуглой женщиной с ямочками на круглых щеках; кажется, среди ее предков были и африканцы, и семиты, но не индейцы. Несмотря на почтенный возраст монахини и сгорбленную спину, ее глаза остались ясными и веселыми. При виде настоятельницы все мои опасения прошли: такая милая пожилая дама не может служить злу. Она напоила меня кофе и проводила в библиотеку.

После того как настоятельница, извинившись, оставила меня одного, я наугад открыл первый сундук. Бумаги, исписанные рукой, больше привычной к мотыге, чем к перу, едва не рассыпались под пальцами. Видимо, это был архив, пролистав несколько вручную сшитых тетрадей, я убедился, что монастырь действительно основан очень давно. Но почему в таком неподходящем месте?

Таня все не возвращается. Пожалуй, есть смысл заняться бумагами из сундуков.

Ночью

Очень странная сцена с Таней. Я увлекся очередной записью и не заметил, как она вошла. Ее голос заставил меня вздрогнуть.

– Не стоит копаться в этих старых бумажках, – сказала монахиня.

На этот раз она не улыбалась: вид у девушки был сосредоточенный и слегка встревоженный. Я отложил истертый лист пергамента, который тщетно пытался разобрать, и поднялся ей навстречу.

– Меня прислали помочь, – сказала она. – Архив подождет, там нет ничего ценного… Ничего ценного, – с нажимом повторила она, заметив, что я собираюсь возразить, и молча захлопнула резную крышку.

Ничего ценного?! Да я отдал бы что угодно за самый примитивный ксерокс или фотоаппарат! Надо будет хотя бы переписать, что успею. Но какова Таня! Интересно, зачем ей было отвлекать меня от сундук, при том, что настоятельница была совсем не против того, чтобы я в нем рылся. Понимают ли они, что за сокровища держат в библиотеке?

Вот один из блокнотов, принадлежавший когда-то, судя по надписи на форзаце, Лауре Гуттьеррес Бауэр, доктору этнографии. Полистал наугад. В руки мне выпал отдельный листок, переписываю его здесь полностью:

«Дорогой Че!

Мои путешествия в качестве доктора этнографии не прошли даром. Похоже, я нашла то, что мы искали. Вот краткая запись мифа:

«Бог (всей земли?) Чиморте живет в очень высокой хижине (башне?) посреди болота, населенного демонами. Чтобы люди могли приходить к нему, превратил свою сестру в лиану (аяваску?). Чиморте берет в жены лучших женщин племени. Однажды приходят чужаки с белой кожей, а на лицах у них растут волосы. Женщина, назначенная в жены Чиморте, влюбляется в одного из них и обращается за помощью к хитрому человеку.

Хитрый человек обещает помочь, если женщина проведет ночь с ним, и она соглашается. Когда женщина засыпает, он перепутывает одежду ее и сестры. Утром сестру уводят в жилище Чиморте, но тот видит обман. Он принимает облик огромного зверя и гонится за хитрым человеком, чтобы убить его, но тот превращается в броненосца. Он сворачивается клубок и катится под ноги Чиморте. Тот падает, от удара его душа вылетает из тела.

Чужие люди запирают заснувшую душу Чиморте в башне, строят вокруг нее стену и ставят сторожить ее жрецов своего бога. Поэтому земля теперь принадлежит белым, и только рядом с башней индейцы еще живут сами по себе. Тот, кто разбудит Чиморте, станет великим вождем и будет править всей землей.»

Признаюсь, я бы не обратила особого внимания на эту легенду, если бы не слухи о престранном монастыре, который находится недалеко от границы с Парагваем. Думаю, он и «стены, построенные вокруг башни» – одно и то же.

Недавно я встретила в городе весьма подозрительного молодого человека, который представляется доктором зоологии Максом Морено. Он сообщил мне, что некоторые индейцы считают телесным воплощением этого бога некое доисторическое животное, отдельные экземпляры которого до сих пор иногда встречаются в сельве. Доктор Морено уверял, что лично видел одного из них. Насколько я поняла, это нечто вроде гигантского ленивца. Не знаю, будет ли вам полезна эта информация.

Крепко обнимаю,

С революционным приветом,

Таня.»

«P.S. Каким-то образом этот Морено прознал, что я связана с вами. Он утверждает, что знаком с вами по Конго, и настаивал на том, чтобы я организовала встречу. К тому же сюда приехал журналист, который видел меня в лагере. Боюсь, что мне придется скрыться из города.»

Вот как, значит… Теперь я начинаю понимать, почему при упоминании о монашках отец Хайме разражается руганью. Таня, которая носит имя той самой поддельной докторши этнографии, – больше похожа на преданную хранительницу, чем на строгого тюремщика…

В остальных сундуках оказались вполне современные книги. Тома, посвященные истории Южной Америки; несколько неплохих книг по этнографии. Два альбома журнальных вырезок – они в основном касались действий отряда Че в районе Камири; было и несколько полных биографий команданте, «Боливийский дневник», изданный в Гаване, и пара каких-то полуподпольных брошюр, отпечатанных на газетной бумаге.

Из-за подбора материалов создавалось впечатление, что конечной целью Че Гевары было добраться до монастыря. Я поделился этим наблюдением с Таней – мне хотелось развеселить девушку, но та даже не улыбнулась.

– Может быть, – кивнула Таня.

– Зачем? – спросил я. – Проповедовать коммунизм кайманам? Что здесь искать, в этой трясине?!

– Счастье и свободу трудовому народу, – ответила Таня.

Я вгляделся в ее лицо, ища хотя бы след улыбки, но монахиня оставалась серьезной. Пожав плечами, я продолжил разбирать книги. Обнаружил большой палеонтологический справочник и десяток безжалостно выдранных из каких-то научных журналов статей, пестрящих латынью и зарисовками скелетов. По-моему, составитель библиотеки был попросту сумасшедшим. В конце концов, стараниями Тани весь разбор свелся к тому, что мы аккуратно расставили книги по полкам – составление картотеки я решил отложить на завтра.

Следующей ночью

Я не понимаю, что случилось. Я разбит, опустошен, потерян.

Весь день ушел на составление картотеки статей по палеонтологии. Глупейшее занятие, но Таня зорко следила, чтоб мне в руки не попало что-нибудь по-настоящему интересное. Я был раздражен, но к вечеру Таня вдруг стала очень милой, почти кокетливой, и моя злость поутихла.

– Хочу показать тебе кое-что, – сказала она после ужина.

Мы вышли за монастырские ворота и побрели по тропинке, огибающей здание. Склон холма становился все круче и постепенно превратился в обрыв – стену здания и заросший лианами и мхом откос холма разделял лишь узкий уступ. Под ним блестела поверхность заболоченного озерца. Стояла тишина, сотканная из гула насекомых и вздохов трясины. Курчавая поверхность джунглей едва угадывалась в тумане испарений. Таня повела рукой:

– Двести, триста километров… Только сельва и болото. Никаких поселков. Никаких людей. Ничего человеческого.

Кажется, Таня была настроена поговорить. Чтобы подтолкнуть ее, я деланно шутливым тоном заметил:

– Здесь вполне мог бы выжить какой-нибудь допотопный зверь.

– Да, но он давным-давно обпился кровью и заснул, – небрежно ответила Таня и резко повернулась ко мне: – Говорят, ты убил маленькую девочку.

Я отшатнулся, как от удара в пах. Таня улыбалась, но глаза смотрели внимательно и зло.

– Значит, правда… Ничего, ничего, не думай сейчас…

Вдруг она оказалась очень близко. Ее кожа пахла горькой травой. Казалось, Таня пропитана болотным туманом, завораживающим и ядовитым, но ее рот был мягким и прохладным. Она обхватила мою голову; пальцы нежно пробежались по затылку, по спине. Боже, ну зачем ей джинсы под рясой, успел подумать я – горячая, гладкая, влажная кожа, и волосы пахнут свободным и сильным животным, и вот уже Таня билась в моих руках, выкрикивая что-то, повернув голову к болоту, и я отвечал ей, как мог…

Когда я пришел в себя, Таня стояла, прислонившись к стене и опустив глаза. Я подошел и попытался обнять ее, но она резко отстранилась. Медленно встряхнула джинсы и повесила их на плечо. Ее лицо, злое и разочарованное, стало совсем некрасивым, и я почувствовал раздражение и стыд.

– Ты кричала…

Таня поморщилась.

– Я говорила ему: «Смотри – твоя невеста отдается убийце, а ты все спишь!».

Она плюнула в воду, отвернулась и сердито пожала плечами. За ее спиной медленно колыхалась трясина.

Камири, ноябрь, 2010 год

Обратной дороги в Ятаки я не запомнил. Я даже не мог точно сказать, уехал ли оттуда по собственной воле или был изгнан. Работа, для которой меня позвали, так и не была закончена: библиотека осталась хаотичным складом бумаги, в которой кроется бог знает что. Впрочем, теперь я думаю, что библиотека была лишь предлогом, чтобы заманить меня в монастырь. Я уверен, что стал участником какого-то жуткого ритуала, винтиком в чьих-то недобрых планах. Это пугает меня, но то, что удар нанесла именно Таня, которой я готов был довериться, приводит в ужас.

В Ятаки я взял чью-то лодку и уплыл в Камири, чтобы сесть в ближайший автобус, идущий прочь из сельвы. Меня преследует чувство неясной угрозы, и кажется, что чем дальше я окажусь от этих мест, тем меньше будет опасность. Однако дорогу на Санта-Круз размыло. Ожидая, пока ее отремонтируют, я прибился к компании отдыхающих между вахтами рабочих с буровой и два дня хлестал с ними неразбавленный виски.

Этих людей интересуют только деньги, секс и нефть. Они просты и понятны. Я с удовольствием слушал их разговоры, а когда пить стало невмоготу – заперся в номере с круглосуточно включенным телевизором. То, что льется на меня с экрана, почти не отличается от разговоров в баре: все те же секс, деньги и нефть, чуть приправленные истеричным наркотическим возбуждением и бряцаньем оружия. Странным образом это успокаивает меня. Бормотание телевизора создает бетонный фундамент, на котором стоит знакомая мне реальность.

Похмелье обернулось лихорадкой, видимо, несмотря на все прививки и таблетки, я все же подхватил на болотах какую-то дрянь. Жар сменяется ознобом, и в бреду я то пытаюсь остановить машину на ледяной дороге, то сжимаю в объятиях горячее, ускользающее тело Тани. В минуты просветления меня охватывает тошнотворная слабость, и комната будто наполняется болотным туманом. В эти моменты мне становится понятно, что я – всего лишь игрушка в чьих-то беспечных руках, инструмент судьбы, не справившийся со своей ролью. Мне мучительно хочется найти развеселых вахтовиков и предупредить, что кто-то пытается натравить древнего бога на все, что они так любят – в конце концов, они развлекали меня два дня, и я должен был их отблагодарить. Но в следующую секунду я понимаю, что снова брежу, и в горячке мне то кажется, что я погружаюсь в теплую густую воду Парапети, то что замерзаю, изломанный страшным ударом, на темной заснеженной обочине.

У меня нет сил дойти до врача или хотя бы выбраться из номера, но я надеюсь, что скоро кто-нибудь заглянет в комнату, и мои мучения наконец-то закончатся. Надеясь удержать ускользающее сознание, пытаюсь записать все, что на самом деле произошло со мной в последние дни, но руки не слушаются, и слова превращаются в уродливые каракули.

Туман становится все гуще, он пахнет гнилью и огромным животным. Кажется, кто-то открыл дверь.

ГЛАВА 14
ДНЕВНИК УЧИТЕЛЯ

Камири, октябрь, 2010 год

Солнце беспощадно лилось на пыльную окраину. Окна в заведении синьоры Катарины на время сиесты плотно занавесили алым плюшем. Дом был погружен в душный сон, и только бурая свинья, ловкая и жилистая, рылась в мусорном баке на заднем дворе, позвякивая бутылками из-под шампанского. Под старым гранатовым деревом, увешанным бледными, костистыми, несъедобными плодами, над падалицей кружилось белесое облачко мотыльков. На веревке, протянутой между гранатом и фонарным столбом, висело кружевное белье. Два банановых куста с посеревшими листьями загораживали ветхую стену курятника.

Вдоль ограды брел старый Тулькан. Несмотря на жару, он был замотан в полосатое пончо; на тощих ногах болтались новые сапоги, голенища старых торчали из узла за спиной. Тулькан хмурился. Иногда, приостановившись, он начинал считать, загибая пальцы. Качал головой, сдвигал на затылок фетровый котелок и снова собирал темное морщинистое лицо в тревожно-озабоченную гримасу.

Тулькана мучили сомнения. Он не знал, правильно ли поступил, и боялся спросить. Боялся, что откроется давнее преступление. Боялся, что о его колебаниях узнают поклонники сумасшедшего кубинца – их много в поселке, слишком много. Одни скажут – не выдал, но хотел! Другие – мог выдать, но промолчал! Да будь проклят тот день, когда он увидел эти следы на заброшенной тропе, в обход ведущей на Ньянкауас. Обрубленные лианы, ребристые отпечатки тяжелых ботинок во влажной глине, отблеск гильзы в зеленом сумраке. Тулькан сразу понял, кто их оставил. Но никому ничего не сказал. А ведь на те деньги, что предлагали в награду за сведения об отряде, пару мулов можно было купить! А могло и вовсе повезти, как этому заморышу Онорато – грамота на ранчо! Целое ранчо, подумать только, а жена сорок лет поедом ест его из-за пары мулов. Правда, Онорато на том же ранчо и застрелили, но Тулькан умный, он не стал бы хвастаться…

Может, все-таки исповедаться, думал Тулькан. Пусть святой отец отпустит грехи и даст успокоение. Дело, конечно, давнее, команданте много лет как убит, его портрет малюют под трафарет на стенах и футболках, но мало ли. Был ли он прав? Нет ответа.

Из динамиков на церковной колокольне донесся перезвон. Тулькан суетливо поправил узел, не опоздать бы на автобус, но сделав несколько быстрых шагов, опять принялся бормотать и останавливаться.

Сомнения терзали Тулькана полвека, и конца им не было видно.

Через полчаса блужданий по стиснутым заборами закоулкам Сергей, взмыленный и злой, признал, что боливийский вариант испанского оказался ему не по зубам. Объяснения мальчишки на автобусной станции он понял через пень-колоду, понадеялся на удачу – и в результате вместо отеля оказался в какой-то дыре.

Сергей привалился к дереву у перекрестка, вытер лоб и допил остатки почти горячей воды. Направление Сергей потерял на полдороги. Последние минут десять он сворачивал наугад в надежде выйти хотя бы на какую-нибудь большую улицу, и теперь даже примерно не представлял, куда идти. Он попытался оглядеться, но кругом тянулись высокие беленые ограды, поверх которых поблескивало битое стекло. Их однообразие нарушали лишь кованые ворота да свешивающиеся из-за стен побеги бугенвиллеи. Ни прохожего, ни таблички с указателем, и даже полуденное солнце висит почти строго над головой, не позволяя сориентироваться хотя бы по сторонам света.

Сергей начинал уставать от прелестей путешествия по Боливии. Долгий, с пересадкой в Майами перелет до Ла-Паса пока был самым приятным моментом. Рейс в Санта-Круз тоже был неплох. Смущали разве что игрушечные размеры самолета и открытая пилотская кабина – как-то нервно было видеть, как оба летчика мирно дремлют, полностью положившись на автопилот. А вот путь в Камири оказался кошмарным – автобус шел в два раза дольше обещанного, то и дело останавливаясь у промоин и поджидая, пока равнодушные дорожные рабочие закидают их щебнем. Сергей вывалился из автобуса, не чуя ног и мечтая о кровати, и вот, пожалуйста – глупейшим образом заблудился в небольшом городке.

Дерево, под которым остановился Сергей, с толстым шершавым стволом и развесистой кроной, росло чуть под углом, и это навело его на мысль. Он давно уже чувствовал себя идиотом, и еще одна глупость, добавленная к череде уже совершенных, ничего не меняла. Сергей попробовал ближайшую толстую ветку. Сук оказался прочным – ветви в кроне едва шевельнулись. Художник скинул рюкзак, вытер о штаны потные ладони и пополз по стволу.

Тулькан проходил мимо ворот, когда размышления прервал громкий треск и истошные вопли кур. Из проломленной крыши курятника вылетело облако трухи, перьев и бамбуковых щепок, и Тулькан невольно присел, ухватившись за котелок. Куры немного успокоились, и теперь было слышно, как кто-то тяжело ворочается среди обломков. Тулькан, все еще придерживая на всякий случай шляпу, прислушался. Пара тихих невнятных возгласов почти убедила его в том, что опасности нет, и старик рискнул заглянуть сквозь решетку.

Пыль уже осела, открыв сидящего среди обломков человека. У незнакомца было широкое лицо, не тронутое загаром, густая щетина и светлые глаза чужака. Плохо дело, подумал Тулькан, гринго уже валятся с неба, да здоровый какой – выше любого мужчины из Камири на голову, и в два раза шире.

Гринго отряхнулся, пинком отшвырнул обломок доски и огляделся. При виде свиньи синьоры Катарины, жующей кружевную подвязку, его брови полезли наверх.

– Добрый день, – окликнул его Тулькан.

Гринго обернулся. При виде старика на его лице промелькнуло смятение. Нахмурившись, он произнес длинную непонятную фразу и вопросительно уставился на Тулькана. Ему показалось, что гринго давит на него своим низким голосом, как тяжелой рукой. Старик покачал головой и отступил к мостовой. Гринго вновь осмотрелся и пожал плечами.

– Доброе утро. Где здесь ближайший отель? – заговорил он по-испански.

– Вверх по улице и налево, – вежливо ответил Тулькан. – Хотя переночевать можно и здесь. Синьора Катарина всегда рада гостям.

Гринго с сомнением оглядел развешанное на веревке кружевное великолепие.

– Не сейчас, пожалуй, – сказал он и пошел к воротам.

Надо будет все-таки исповедаться, решил Тулькан.

Может, для кого-то нефтью пахнет вечность, подумал Сергей, но для этих людей – это запах сиюминутной, ужасающе материальной реальности. До вечера было еще далеко, но в баре при отеле уже пили, основательно и вдумчиво. Рабочие с окрестных буровых старались провести время между вахтами как можно насыщеннее. Музыкальный автомат надрывался, изливая какую-то попсу – Сергей насчитал три упоминания о разбитом сердце и бросил.

Ему пришлось почти кричать, чтобы объяснить загнанному бармену, выполняющему заодно роль портье, что сейчас ему нужна комната, а не стакан пива. Медленно зверея, он наблюдал, как бармен ищет ключ от номера, а потом препирается с вызванной на подмогу крикливой поварихой. В конце концов, ржавый ключ извлекли из груды запасных, сваленных в ящик под столом, прицепили к нему огромную блямбу с номером пять и торжественно вручили Сергею. Мечтая о душе, он поднялся на второй этаж и сунул ключ в замочную скважину.

Полминуты спустя Сергей, так и не переступив порога, медленно притворил дверь и привалился к стене. Он закрыл глаза и с наслаждением представил, как сдирает с Юльки штаны и хлещет ремнем по заднице – раз, и второй, и третий, изо всех сил, не жалея. Он так и не понял, как именно девчонка наводила галлюцинации, но эта шутка давно перестала быть смешной. Особенно в таком варианте…

Послышались шаги, и Сергей торопливо выпрямился. Он вежливо кивнул горничной, надеясь, что та пройдет мимо, но она, увидев гринго, стоящего с рюкзаком под дверью, поспешила на помощь. Стремительно тараторя и улыбаясь во весь рот, она вытащила ключ из руки покорившегося судьбе художника и распахнула дверь номера.

Дикий визг перекрыл завывания музыкального автомата. Значит, не глюк, неуместно обрадовался Сергей и заглянул через голову все еще орущей девицы в комнату. Несмотря на включенный кондиционер, в комнате уже витал запашок разложения. Человек, лежащий на кровати, был несомненно мертв, – чтобы понять это, достаточно было увидеть пропитанные кровью простыни. Но тренированный глаз Сергея против воли отмечал подробности. Грудная клетка мертвеца разворочена, будто взрывом, в запекшийся уже крови поблескивают какие-то синеватые сухожилия и пленки, торчат обрывки футболки, вмятые в раны, на руках – широкие царапины, окруженные синяками, и лицо… На лице – понимание и покорность, будто перед смертью несчастный хотел за что-то извиниться.

Сергея затошнило. Отвернувшись, он шагнул назад и тут же попал в руки набежавших снизу людей. Он не успел сказать ни слова, как его схватили и, выкручивая локти, поволокли вниз.

Инспектор полиции с разочарованной миной положил трубку и взглянул на Сергея.

– Итак, – сказал он, – водитель автобуса и кондуктор подтверждают, что вы приехали в Камири в три часа дня. Однако в отель вы явились без десяти минут четыре. Где вы находились все это время?

Сергей устало закатил глаза. Из отеля его приволокли в полицейский участок и заперли на несколько часов в вонючей комнатенке, в которой совершенно нечем было дышать. Крошечное зарешеченное окно под потолком выходило на глухой двор, заваленный мусором, в углу которого рос банан со свернувшимися от жары листьями. В этой камере Сергей провел часа три – сначала пытаясь доораться до полицейских и долбя кулаками в дверь, а потом – сидя на полу и тупо глядя в стену, пока его не вызвали на допрос. Сергей сумел взять себя в руки и в кабинет инспектора вошел с вежливой улыбкой, надеясь, что недоразумение тут же разрешится, и его с извинениями отпустят. Даже его скромных знаний криминалистики, выуженных из детективов, хватало, чтобы понять: обвинить в убийстве его никак не могут. Однако никаких извинений он не получил. Разговор шел по кругу уже второй час, и конца ему не было видно. Хорошо хоть в автобусе его запомнили…

– Говорю же вам, я заблудился! – в сотый раз сказал Сергей.

– Понимаю, – с тонкой улыбкой кивнул полицейский. – Заблудились. В нашем городке, вытянутом вдоль реки, конечно, очень легко заблудиться.

Сергей пожал плечами.

– Скажите правду, и мы вас отпустим, – задушевно предложил инспектор.

– Я. Просто. Заблудился, – раздельно проговорил Сергей и вдруг спохватился: – Да какая в конце концов разница, где я был?! Вы же теперь знаете, что в Камири я приехал только днем, а убийство случилось намного раньше! Вы определили время смерти?

– Это служебная информация, синьор, – с ледяной вежливостью ответил инспектор.

– Ладно, пусть служебная. Но кровь успела засохнуть! В номере пахло! Его убили за много часов до моего приезда, и вы идиот, если этого не понимаете!

– Оскорбление сотрудника полиции при исполнении им обязанностей…

– Ладно, ладно, – замахал руками Сергей, – за идиота прошу прощения. Но вы же понимаете, что я не убийца! Не можете не понимать!

Инспектор по-прежнему улыбался с вежливой иронией, и Сергей обмяк. Все происходящее походило на театр абсурда; полицейские были абсолютно глухи к любым логическим построениям. Создавалось впечатление, что они не просто не могут, а не хотят понять его объяснения, как будто им очень нужно зачем-то, чтобы именно он оказался виновен, независимо от того, может ли такое быть на самом деле. Сергей даже начал подозревать: инспектор догадывается, что в действительности случилось в гостиничном номере, но почему-то не хочет этого признавать.

Хлопнула дверь, и в кондиционированную прохладу участка ворвался поток горячего воздуха. Послышались голоса; Сергей покосился в приоткрытую дверь кабинета и вскочил.

– Вот этот старикан меня видел! – заорал он, стряхивая с себя повисшего на руке полицейского. – Спросите его, он мне дорогу подсказывал!

Полицейский, ведущий Тулькана под руку, приостановился. Инспектор приподнял брови и подозвал его. Оставив старого индейца сидеть в коридоре, полицейский вошел в кабинет.

– За что задержали? – спросил инспектор.

– Бродил по автовокзалу. Вел себя подозрительно, шумел, приставал к пассажирам.

– Чего хотел?

Полицейский замялся.

– Это же старый Тулькан, инспектор. Он малость того, его все знают. Просто сегодня совсем шумный стал, вот я его и привел проспаться. Он, знаете, говорит, что настал конец света, гринго уже валятся с неба и скоро всех боливийцев погонят с земли. Ничего, он отдохнет немножко, и все будет в порядке.

– Это я, – проговорил Сергей с нервным смешком. Инспектор с неудовольствием взглянул на него, и Сергей с силой ткнул себя пальцем в грудь. – Это я свалился с неба! Вернее, с дерева. Прямо под ноги старичку. Я не знал, что бедняга так испугается.

– Зачем вы залезли на дерево? – с напором спросил оживившийся инспектор. «Вот ты, голубчик, и начал колоться», – читалось на его лице. Сергей зарычал.

Инспектор какое-то время ждал ответа, а потом неожиданно протянул Сергею бутылку воды.

– Хотите пить?

Тот кивнул, пробормотал «грасиас» и открутил крышку. Инспектор посмотрел, как он пьет, и вдруг спросил:

– Вы каякер?

Сергей поперхнулся и вылупил глаза. Инспектор сиял. Он явно только что выложил козырь, но Сергей совершенно не мог понять, в чем именно он заключается.

– Извините, кто? – пробормотал он.

– Каякер, – повторил инспектор и изобразил руками гребущие движения. – Знаете, такие маленькие лодки…

– Нет, я не каякер, – озадаченно ответил Сергей. Инспектор торжествующе кивнул.

– Я знал, – сказал он. – Это видно по содержимому вашего рюкзака.

Представив свой рюкзак, тщательно выпотрошенный полицейскими, Сергей поморщился.

– Но если вы не каякер, – продолжал инспектор, – то зачем вы приехали в Камири? У нас здесь не бывает диких туристов, здесь нечего смотреть. Только организованные группы психов, которые приезжают к шаманам, и эти сумасшедшие с лодками. Их отвозят вверх по Парапети, а потом они сплавляются. Часто тонут. Но им, наверное, нравится.

– Я приехал рисовать, – ответил Сергей и, не удержавшись, добавил: – Это видно по содержимому моего рюкзака.