Текст книги "КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Войлошников

Соавторы: Ольга Войлошникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 44 страниц)

ЗАПАХ СМЕРТИ

Я подбежал к целительнице, руководящей выносом и погрузкой раненых. Погон под белым халатом не видно, но обычно полевые целители рангом не выше капитанов:

– Ваше благородие! Разрешите помочь?

Она глянула на меня сурово:

– Только явился? Столько времени где был?

– На выгрузке тяжёлой техники был занят как оператор «Гвидона»! – вытянулся я.

– М! – скорбная складка меж бровями слегка разгладилась. – Другое дело. Семенихин! Принимай помощника!

– Пошли! – вусмерть уставший высокий парень в изляпанном кровью и гарью халате поверх полевой формы сунул мне в руку узел из ремней, в котором я с трудом узнал самые простецкие носилки. – Самая жопа осталась.

– Поставлю тут? – спросил я целительницу, кивая в угол медицинской палатки и показывая жестянку. Ложку с ножом в сапог запихал, а это не таскать с собой же. Она только кивнула.

Семенихин уже ушагал в разлом и теперь оглянулся, дожидаясь меня. Заметил, что я догоняю, и снова пошёл вперёд. Я ничего не спрашивал. Глаза и так видели – смятые, частично разобранные переборки, временные мостки в провалах коридоров и густой, осязаемый запах крови. Навстречу то и дело торопливо проходили такие же умученные санитары с носилками. Иногда раненого вёл кто-то один. Вдалеке стучало, скрипело, слышались голоса и вскрики.

– Ты от вида ран в обморок не падаешь? – бесцветным голосом уточнил Семенихин.

– Не должен.

– Ну смотри. А то пришлось мне сегодня выводить…

Дурить не вздумай, – максимально серьёзно сказал я Зверю, чувствуя, что от запахов начинает кружиться голова.

И не собирался. Медведь мы или кисейная барышня, чтобы от крови в обморок падать!

Мы подошли к непонятному месту, и Семенихин почему-то остановился, прикрыв глаза. Я по дурости уж хотел спросить, не плохо ли ему, но тут сверху из разлома на три яруса выше крикнули:

– Есть кто⁈

– Есть! – резко взбодрился Семенихин и замахал руками наверх. – Лежачего давай!

Оттуда медленно поплыл на нас кусок переборки.

– Принимаем, сперва на пол кладём! – чётко сказал Семенихин. – Мягко!

– Понял.

Мы опустили подручную платформу, и я вдруг узнал лежащего на ней парня. Я не помнил его имени – только густой мощный голос и то, как душевно он играл на гармошке, когда мы из Шестаковки ехали в Братск. Парень был бледен до серости, а вместо предплечья левой руки торчали обломки костей, выше локтя перетянутые обрывком тряпки.

Он, казалось, узнал меня и силился что-то сказать, но Семенихин заторопил, отстёгивая стропы с одной стороны:

– Слышь, как тебя?

– Аркадий.

– Ага. Носилки пустые вон за тот крючок цепляй.

Я поспешил выполнить указание.

– Всё. Теперича: я – первый, ты – второй. Мягко идём. Максимально! Берись.

Я понял, что обломок переборки останется здесь, а следующего извлечённого из-под завала также положат на него поверх ременных носилок, чтобы нам тут не перекладывать.

– Взял.

– На раз-два поднимаем…

Мы тащили моего случайного попутчика по коридорам, пол шатался и скрипел под нашими ногами, а парень всё силился что-то сказать мне. Наконец над нами распахнулся провал неба, и Семенихин повернул направо, к подводам, где к нам подскочили ещё двое санитаров – столь же рослых и столь же уставших. В четыре руки они помогли нам переместить раненого с носилок на дощатый настил повозки с откинутым бортом.

– Сюда – всё, больше не войдёт. Закрывать можно, – сказал один.

Но этот случайно знакомый мне парень вдруг вцепился в мою гимнастёрку сохранившейся рукой и притянул ближе.

– Г-к… к-х-х… – на губах у него запузырилось красное, и я понял, что оторванная кисть – не худшее, что с ним случилось.

Сиреневый туман снова начал колыхаться у меня перед глазами бледными лафтаками. Я аж рукой раздражённо махнул, пытаясь прогнать его, словно надоедливую мошку́. Глупый жест, наверное – смахивать другим невидимое, но уж больно много сегодня было, видать, для моей головы впечатлений.

– Гар… мошку… – вдруг довольно отчётливо сказал он, – мою… забери… – устало откинулся на доски и закрыл глаза, словно человек, выполнивший нечто очень важное.

– Заберу, – сказал я, только чтоб его успокоить, а про себя подумал: если найду.

Санитар посмотрел на меня хмуро и закрыл борт. Возница, наблюдающий за процессом, молча отвернулся и тронул вожжи:

– Пошла, родимая!

Мой напарник, всё это время придерживающийся за телегу, отпустил её, будто нехотя, развернулся к разлому и пошёл, переставляя ноги тяжело, как тумбы.

14. БЕСКОНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

НА ОСТАТКАХ СИЛ

Южная Моравия, в полях у Славкова-у-Брна

7 января 1948 года, вечер

Аркадий

У медицинской палатки санитар был придержан целительницей…

– Семенихин! А ну, ко мне! – докторша суетилась со странным чувством виноватой деловитости: – Иди, маленько поддержу тебя.

Он остановился у откинутого полотнища входа:

– Не, Марь Степанна, лучше из парней кого… – он мотнул головой в сторону очередной подводы.

– Да не смогу я! – чуть не рыдая, сдавленным шёпотом прокричала она. – Нет маны! Так, рябью слегка прошло, я уцепить успела. Только и хватит, чтоб вы совсем падать перестали. Садись, не перечь! Упадёшь с раненым…

Дальше я не слушал, заметив у телеги знакомую фигуру, и пошёл к ней, себе не веря, не желая верить.

– Федя?

Федька Быстров, сплошь перетянутый по груди бинтами, цеплялся за край борта и кусал губы, пытаясь не реветь. Я подошёл ближе, боясь увидеть и уже не сомневаясь…

Тимоха лежал на спине, укрытый коричневой солдатской шинелью, но густой запах крови и прекратившейся боли подсказывал Зверю, что он уже шагнул за край. Федька плакал, не понимая, что брату пора бы прикрыть веки. А Тимоха смотрел в небо совсем прямо. И в его синих глазах отражались бегущие в сером небе Славкова-у-Брна косматые облака.

– Аркадий! – позвал меня Семенихин.

И я пошёл за ним. Потому что там, в смятом нутре погибшего дирижабля, оставались ещё парни, которых мы могли спасти.

* * *

Рано или поздно всё заканчивается.

Солнце уже изрядно перевалило за полдень, когда меня вместе с остальной санитарной командой отправили отдыхать.

– Говорят… Госпиталь с Орловиц смену на помощь прислал, – с трудом ворочая языком, сказал один из санитаров, так и оставшийся для меня безымянным.

Все молчали. У меня, честно говоря, даже отвечать сил не было. Мы все сидели в ряд на каком-то длинном обломке, хотя я с трудом преодолевал желание лечь. День получился какой-то бесконечный. И он ведь ещё не закончился!

Такого Рождества у меня ещё не было. И дай Бог, чтоб никогда более не бывать…

Я с огромным усилием заставил себя подняться:

– Ладно, парни. Бывайте.

– Ты куда? – Семенихин поднял на меня усталые глаза. – А то давай к нам, в сан-бригаду. Ты парень дельный, нам такие нужны.

– Сто процентов, не одобрят, – развёл руками я, – я ж медведь.

– Д-да-а-а… – с сожалением сказал ещё один санитар, – вашего брата сразу в разведку утягают. Ну бывай. Спасибо!

Я из последних сил пожал санитарам руки и велел ногам шагать. Забрал в углу мед-палатки жестянку со смородиновым листом – отчего-то страсть как жалко бросать было, о Матвеиче память. Хотелось верить, что жив он. Хороший дядька.

И потащился в ту сторону, где, согласно подсказке Ермакова, предположительно находилась штабная землянка. Шёл и оглядывался по сторонам – может, хоть лицо знакомое мелькнёт.

ВЕЩМЕШОК

По части хозяйственников и трофейщиков Ермаков оказался прав. Обойдя территорию медицинского эвакопункта, я своими глазами убедился – не только людей из завалов вытаскивали. Точнее, с людьми за это время как раз практически закончили. Те прибывшие медики – они, оказывается, с какими-то собаками были, которые натасканы людей из-под обвалов доставать. В основном приучены работать в горах, с лавинами, но и среди обломков могут незамеченных раненых отыскивать. Дойчи закончили технику выгружать. В остальном развалины «Императора Константина» шерстили наши же хозбригады. Снимали и вывозили всё, что могло пригодиться. Это в любой армии так – ничего лишнего не бывает. Бывает слишком крепко приколоченное. Или слишком хорошо охраняемое.

Полагаю, скоро от павшего гиганта останется только вовсе уж непригодное. Вот и кончилась легенда. Сколько «Император Константин» под небесами отходил? И такой вот бесславный конец. Отец услышит – расстроится. Быть ободранным собственными же трофейными командами! Мне это почему-то казалось крайне унизительным.

И тут, в ряду рассортированных, словно на блошином рынке, запчастей я увидел сваленные горкой вещмешки. И прямо поверх лежал мой!

Мой, обгорелый с правого бока мешок!

На клапане белели выведенные мной собственноручно раствором хлорки цифры! «491339» и на конце ещё загогулька – это последний нолик частично обгорел, но и его рассмотреть можно было.

– Нет, ты глянь! Я тут страдаю, а он лежит себе! – я с радостью цапнул сидор, но был остановлен возмущённым приказным, присматривающим за порядком:

– Ты чего творишь, болезный⁈ Мародёрить надумал? Это ж ранетых вещички! А которые убитых – те для отправки родне назначены!

– Никто ничего не творит! – со всей оскорблённой справедливостью ответно возмутился я. – Это моё! Из трюма шагоходного из каптёрки сидор забрали? Скажешь нет?

На мой возмущённый вопль подбежал ещё один хозяйственник.

– Пока мы там машины спасали, вы тут барахло моё прибрать успели! – рассердился на обоих сразу я. – И Матвеича бушлат! Опять скажете – нет?

Хозяйственники переглянулись.

– Бушлат был, точно, – кивнул второй, – в трюме забирали. Звиняй, сейчас не найдём.

– Да не надо мне бушлат, – слегка остыл я. – Матвеич мне едва по плечо, куда он мне. Сидор отдайте, да и ладно.

– А точно твой? – снова ревниво спросил первый.

– На, смотри! – я отстегнул клапан на левом кармане гимнастёрки и предъявил набитые хлоркой цифры. – Читай номер!

– Иди ты! Точно твой! У нолика, правда, уголок отгорел, да и хрен с ним, забирай! Я потом капитану доложусь.

– Спасибо, – сразу успокоился я. Да и не было у меня сил на особые возмущения. – Вот всем спасибам спасиба, братцы. А то, как на войне без личных вещичек-то? Ещё шинель бы мою отыскать.

– Шинели уж на склад отправили, – сказал второй. – Ты к каптенармусу зайди, он выдаст.

– Добро́! – я подхватил сидор и устало пошёл в сторону лесочка.

На самом деле, повезло мне, что солнце выползло и припекает. Хорош бы я был сейчас без шинели! Редкие остатки прозрачного снежка сразу начали дружно таять, в воздухе остро запахло сырой землёй и расщеплённым свежим деревом.

Шёл, смотрел на банку, подписанную квадратным почерком Матвеича. Думал одновременно и про старого техника, и про то, что чаю бы сейчас… И тут до меня дошло – чего я эту банку-то в руках тащу? У меня ж теперь сидор есть! Оглянулся – сейчас бы как в сказке, сесть на пенёк. От пирожка я бы тоже, между прочим, не отказался. Но вокруг, как назло – ни одного пенька!

– О! – взгляд мой упал на валяющееся чуть в отдалении дерево, похоже, вырванное взрывом.

Отошёл я с тропинки, устроился на импровизированной «лавочке», где расстояние меж ветвями посвободнее показалось, залез в мешок… и обомлел.

Не мой сидор-то!

У меня барахло было армейское стандартное, без излишеств, так сказать. Всё казённое. А тут тебе мешочек для чая вышитый, тёмное сало холодного копчения, завёрнутое в вощёную бумагу. Даже кружка в чехле вязаном, чтоб руки не обжигать.

А номер как же?..

Я торопливо рылся в чужих вещах, искал документы. И как назло нашёл их почти на самом дне, у прожжённого края. Синяя солдатская книжка тоже частично прогорела, от фотографии только низ уцелел. А вот имя… Аркадий Ильич Дерунов. Тёзка мой бурый!

Я тупо таращился в документ. Номера у нас, оказывается, почти совпадали. Только мой был «4913390», а у него «4913398».

И что делать? Бежать назад, говорить, что ошибся я? Это после того, как чуть не концерт хозяйственникам устроил?

Ядрёна колупайка…

Надо узнать хоть, где у них тут госпиталь. Вряд ли сильно далеко. Тут в европах вообще ничего «далеко» не бывает, всё рядом. Отвезу тёзке сидор лично, расскажу, как обознался, посмеёмся!

А на себя новое получу. У каптенармуса!

Приняв это волевое решение, я заставил натруженные ноги встать и тащить меня в сторону расположения части.

В ЧУЖОЙ ЗЕМЛЕ

Южная Моравия, близ Славкова-у-Брна, В/Ч №15 Русского экспедиционного корпуса

7 января 1948 года, вечер

Странная какая-то тишина царила вокруг. И безлюдье. Очень мне это сделалось подозрительно, пока я медвежьим слухом не разобрал знакомый мерный шорох цепочки. Никак, кадило?

И тут же, подтверждая мою догадку, послышался негромкий хорошо поставленный голос:

– Благословен Бог наш…

Отпевание началось!

Ноги сами понесли меня туда.

Если б не кусты, я бы издалека увидел эту толпу – простоволосую, понуро опустившую головы. Я подошёл и встал с края. И тут понял в чём ужас. Лежащих в рядах на земле было гораздо больше, чем стоящих. Сколько же наших гадские англы покрошили!

Батюшка размеренно читал молитву. Я стоял, смотрел на длинный ряд прикрытых шинелями тел и думал, что вот и я мог бы тут лежать, если бы не нужные механические навыки. Некоторые лица отдавались болезненным узнаванием. С этим в поезде рядом ехали. Этого помню, за вещевым довольствием вместе стояли. Этого в столовой видел. Тимоха Быстров… Против него в ряду живых, уже не стесняясь, плакал Федька.

Дальше лежали наши, оборотни. Вон рысёнок Фимка, который ни с кем уж не будет заедаться. И сосед его, имени не помню. И ещё, ещё лица, так жадно слушавшие истории про героического медведя Илюху Коршунова и друга его, волка Серго Багратиона. Как они мечтали, что совершат не менее славные подвиги! И… тут я понял, что не буду искать госпиталь. Потому что дальше, во втором ряду, лежал мой тёзка, Аркадий Дерунов. Бурый мишка. Как он понадеялся тогда, что родню нашёл! И как расстроился потом.

Не выйдет у нас, значицца, в бою побрататься.

Такая злость меня вдруг взяла. И решил я, что никуда я этот сидор не понесу. И книжку солдатскую не сдам. Ведь Коркин – кто такой? Его ведь и не было никогда. Всей жизни Аркашки Коркина – шесть неполных дней. Придёт запрос в Железногорск на подтверждение личности – там и отпишут, мол: нету такого и никогда не значился. Бросится служба безопасности подозрительного Коркина ловить – а его снова нету. Погиб при атаке. Вот и спроса нет.

Батюшка, нараспев произнося молитву и размеренно помахивая кадилом, пошёл сперва вдоль ряда мёртвых, потом обернулся к живым. Прозрачные клубы курящегося ладана поплыли вдоль строя. И мне, на удивление, как-то легче вдруг стало. Отступил надоевший уже за сегодня сиреневый туман. Бодрости маленько прибавилось.

Да. Помер Аркашка Коркин. Он и так нежизнеспособен был. Что́подложным именем назвался – руки за спину и разбирательства, что́герцогским сынком себя обнаружить, чтоб наоборот – принеслись телохранители из Третьего отделения и под локоточки везде водили, а начальство только ласково улыбалось бы… тьфу! Тут даже не знаешь, что хуже. Оба хуже, верно.

А Аркадий Дерунов пускай воюет. Я уж постараюсь, чтоб воевал он достойно. Чтоб родители им гордились. А если судьба погибнуть мне – старики хоть пенсию за сына побольше получать будут.

Батюшка затянул «вечную память», и все стоящие растянуто подхватили. После похоронная бригада принялась укладывать тела в могилу, а мы по очереди подходили и прощались. Сперва подпустили ходячих раненых, среди которых был и Федька. Я надеялся, что подойду к нему позже, но их всех тут же под сердитое покрикивание знакомой целительницы Марь Степанны загрузили в грузовичок и отправили в госпиталь. Может, и к лучшему. Что говорить в таких случаях, и как поддержать, когда брат погиб, я выдумать не мог.

Следом разрешили прощаться остальным. Мы подходили друг за другом хмурой цепочкой, кидали в могилу по три горсти земли. Гробов не было, и земля мягко стукалась о солдатские шинели, которыми были укрыты погибшие. И несмотря на яркое солнце, плечи пробирал озноб.

НАЙТИ НАЧАЛЬСТВО!

Я ещё постоял у братской могилы, уверил себя в правильности принятого решения и направился отыскивать штабную землянку.

На глаза начальству, согласно армейским заветам, конечно, лишний раз лучше не попадаться. Косяки за каждым всегда найдутся. Сидор прожёг? Прожёг. Шинель, опять же, пролюбил. Уже два косяка! Документ не сохранил! Три! И третий косяк, почитай, всех злее!

С другой стороны, «Гвидона» из трюма кто вывел? Я. Кто бой принял и, пока они тут муравьёв изображали, почти в одну каску сорвал наступление франков? Опять же я. Так что – кто молодец? Я молодец!

Я приободрился и зашагал живее. День к вечеру, а я болтаюсь тут, как известная субстанция в проруби.

Хотел уже спросить кого-нибудь из навстречу попадающихся, и вдруг, гляжу – проносится машина. Что характерно, открытая, поднята на колёсах довольно высоко. Модель я не узнал, но явно приспособлена по бездорожью гонять. Из машины выскочил офицер с запечатанным пакетом, у самого морда серьёзная – сразу видно, не по личному делу прилетел. И по ступенькам вниз – шасть. И землянка – не просто так себе, а укреплённая как следует, настоящий блиндаж.

А рядом, смотрю, и часовой стоит. Ну, точно, тут командиры сидеть должны.

Туда я и направился. И угадал! На табличке, подвешенной на гвоздик у входа аккуратно на немецком, а ниже на русском было выведено: «Русский экспедиционный корпус В/Ч №15». Вот дойчи! Хоть и временное укрытие, а без таблички обойтись не могут.

Только меня немчик-часовой так легко, как того офицера, пропускать не собирался:

– Стой! – он сурово преградил мне путь. – Куда вы есть следовать?

– Есть уже очень хочется, – внезапно вспомнил я папанины рассказы о том, как он в начале их знакомства над дядь Хагеном подшучивал, – поэтому я, понимаешь, и вынужден следовать.

– Я не есть понимайт, – нахмурился немчик. Судя по его взгляду, он перебирал в голове возможные варианты из солдатского разговорника: – По какому вопросу?

Я решил не мучить парня и переключился на немецкий:

– Видишь ли, братец, я с упавшего дирижабля иду.

Немец обрадовался, что со мной можно вести нормальный диалог, но снова нахмурился:

– Почему вы не проследовали в расположение своего отделения?

– Да потому что я не знаю, где оно, это, мать его, отделение! – воскликнул я. – Долетели мы вообще до нужного места или нет? Может, всех по месту службы увезли уже, пока я там воевал, подъёмный кран изображал да сан-бригаде помогал? Вещи еле нашёл, шинели нет! И чего? И куда? Жрать охота…

Часовой от моей эмоциональной тирады не растерялся:

– Я вызову дежурного офицера, он разберётся.

Но тут к блиндажу подлетел уже виденный мной днём грузовичок с пятнистым тентом, из кабины которого выскочил Ермаков:

– О! Аркадий!

– Так точно, ваше благородие! – подтвердил свою сущность я.

– Это ты только сейчас добрался?

– Да не добрался ещё. Рылом не вышел, не пускают.

– Это пустое! Сейчас всё устроим. И удачно ты, друг Аркадий, именно сейчас сюда пришёл. Я ведь уже собирался тебя искать. Наше с тобой выступление так здорово понравилось совместному начальству, что хотят нас в один экипаж на постоянной основе вписать. Через неделю следующая партия машин прибывает, там «Гвидонов» аж три штуки будет. Выбирай любой!

Я развёл руками.

– Вы только не обижайтесь, ваше благородие, но мне, наверное, лучше ногами по земле.

– Это почему же, Аркадий? Ты меня, право, удивляешь. Это же такой карьерный скачок! Подумай! – Видно было что сотник не обижен, а крепко озадачен.

– Так оборотень я. Медведь. На распределительном сразу сказали, чтоб в технари не целился, не отпустят. Мне бы в разведку или ещё куда. По лесам самое оно будет.

– А-а-а-а! – понимающе протянул Ермаков. – А я уж, ко греху, подумал, что обидел тебя чем. А оно вон чего. Но тут ты прав, вашего брата оборотней сильно в разведке ценят.

– Так что прошу извинить, придётся вам искать другого пилота.

– Да теперь-то понятно. Но смотри, наградное я на тебя всё равно подавать собираюсь. Ордена-медали – они лишними не бывают! – поднял вверх палец сотник.

– Вот с этим согласен! – рассмеялся я.

Вы не думайте, не для «спасиб высочайших» я воевать прилетел. Но когда они есть, это ж лучше?

15. БУМАЖНОЕ И ДУШЕВНОЕ

КОМАНДНЫЙ БЛИНДАЖ

Южная Моравия, близ Славкова-у-Брна, В/Ч №15 Русского экспедиционного корпуса

7 января 1948 года, вечер

Аркадий

Мы спустились в блиндаж.

В углу за отдельным столиком строчил чего-то в бумагах, видимо, писарь. А за сколоченным из досок столом сидели два офицера. Наш, в нашивках казачьего войскового старшины*, и какой-то дойч, аж оберст-лейтенант**.

*Казачий чин, в обычной армии соответствующий подполковнику.

**Аналогично, в армии Великой Германской империи чин, соответствующий подполковнику.

– Разрешите доложиться! – браво рявкнул сотник и тут же хлопнул меня плечу: – Вот! Парень, что в бой «Гвидона» вывел. Аркадий! – он вопросительно посмотрел на меня: – Ты извини, фамилиев я твоих не знаю.

– Дерунов! – я прищёлкнул каблуками и уставно вытянулся.

Решил же? Значит, решил! Будем Деруновы!

– Молодцом! Благодарность тебе!

– Служу Российской империи! – ещё сильнее вытянулся я.

– Ну что? Пойдёшь в пилоты на «Гвидона»? За тебя тут сильно просили, – войсковой старшина кивнул на сотника.

– Простите, вашвысокбродь, так вы ж меня сами в пилоты не назначите, – максимально вежливо возразил я.

– Эт почему? – удивился войсковой старшина.

– Так ить медведь я. Оборотень. На передислокационном предупреждали…

– О-о-о! – перебил меня войсковой старшина. – Нет, Ермаков, ты как хочешь, а медведя я тебе не отдам! Ты видел, у оборотней больше пол-отделения пополнения выкосило, а остальные в госпиталь отъехали, да тяжёлые в основном! Их и так-то было не больше полста, а теперь – когда они в строй вернутся⁈ Медведя в пилоты! Нет и нет!

– Да я уж понял, – вздохнул сотник. – Непруха, как она есть.

Оберст-лейтенант, прислушивавшийся к разговору, закивал сам себе:

– Braunbär – das ist gut!*

* Бурый медведь – это хорошо! (нем.)

– Прошу прощения, герр оберст-лейтенант, – пояснил я для него по-немецки, – но я белый. Не очень крупный, примерно с бурого размерами.

– О! – обрадовался немец. – Вы говорите по-немецки! У вас отличное произношение.

– Благодарю.

– Вы уверены, что вы белый? Может, вы альбинос? Такие прецеденты бывают.

– Не могу знать, герр оберст-лейтенант. В документах указано просто: «медведь».

– Действительно, без особой разницы нам, – резюмировал немец, – главное, что вы обладаете рядом крайне важных характеристик!

– Что касается определения, – подхватил войсковой старшина, – в разведывательно-диверсионный взвод тебя припишем, самое место тебе там. Да если и по-иному распорядиться, пронюхают ведь и такой хай подымут! Так что быть тебе, Дерунов, разведчиком-диверсантом. Так… – Он помолчал, собираясь с мыслями. – Найдёшь старшего вахмистра Онуфриенко. В разведвзоде он за главного. Доложишься о прибытии. Вопросы есть?

– Есть, ваше высокоблагородие. – Я помялся под внимательными взглядами. – У меня документ пообгорел. Воинская книжка почти всё – наполовину сгорела. Ещё сидор, тоже, но это такое, а вот документ…

– По этому поводу вам следует обратиться в армейскую канцелярию, вам сделают дубликат по утере внешнего вида, – строго кивнул оберст-лейтенант. – Пребывать в части с повреждённым документом – это непорядок!

– Понял, Дерунов? – усмехнулся войсковой старшина. – Тут с этим строго. Всенепременно орднунг должон быть. И чтоб срочно. Это тебе не родные палестины.

– Так точно, понял, вашвысокбродь! Разрешите идти исполнять?

– Иди уж, герой. На довольствие встать не забудь.

– Слушаю, господин восковой старшина!

Я щёлкнул каблуками и вышел.

КАНЦЕЛЯРИЯ

Часовой немчик у входа одарил меня пристальным подозрительным взглядом. Но я решил его же помощью и воспользоваться. А чего он тут стоит, спрашивается – для красоты, что ли?

– Братец, мне сказали в канцелярию обратиться. Это где?

– Обойдите вокруг, с противоположной стороны будет вход.

– Вот спасибо! – обрадовался я. – Ну, будь здоров, не кашляй!

Зачем я прибавил это, я прям не знаю. Часовой озадачился, а я пошёл вокруг насыпанного поверх блиндажа холмика. С противоположной стороны и впрямь был второй вход, только уже без часового. Внутри обнаружился лысый как коленка гауптман в небольших круглых очках.

Я постучал в косяк:

– Разрешите войти?

– Я-я, прошу входить. Какой у вас вопрос?

Говорил по-русски он, вроде, вполне чисто, так что поначалу и я также стал объясняться, что авария, что пожар, книжка солдатская прогорела и велели исправить. Но услышав про порчу документа гауптман так разволновался, что стал путать падежи и окончания:

– Я вынужден поставить вам на вид о нарушений. Солдатский книжка есть постоянно находиться в левый карман гимнастёрка. Это ваш непреложный обязанность!

– Вы можете спокойно говорить по-немецки, герр гауптман, – сказал на дойче я, – я буду гораздо лучше вас понимать.

Он посмотрел на меня внимательно:

– Вы немец?

– Нет, но я вырос в окружении немцев. В нашей деревне есть целая немецкая улица.

– Очень хорошо, – он переложил несколько бумажек. – В какое подразделение вы определены?

– В разведроту, герр гауптман. Я оборотень.

– Ах, вот что! – он кивнул. – Как я уже говорил, каждый военнослужащий обязан постоянно носить в левом кармане гимнастёрки или кителя документ, удостоверяющий его личность. Однако военнослужащие из частей разведки освобождены от этого требования, а в момент выхода на задание даже напротив – обязаны оставлять документы в расположении роты дежурному или сдавать их в канцелярию. Поскольку все оборотни сразу приписываются к разведке, я не буду заносить в ваше личное дело запись о нарушении. Однако я должен произвести необходимые записи о причинах повреждений, а также замеры.

– Замеры? – не понял я, почему-то сразу вспомнив похороны и отсутствие гробов.

– Именно. Бертильонаж, разве вам не осуществляли?

– Ах, эти замеры! Конечно! Я просто не понял.

Тьфу, блин. Точно, устал сегодня. Кому, нахрен, гробовщики на фронте нужны с их замерами? Но бертильонаж, признаться, меня тоже слегка настораживал. С Деруновым мы так-то шибко похожи были. Но всё равно тревожно.

Гауптман достал из тумбочки портновскую ленту и тщательно сверил данные – рост стоя, рост сидя, обхват головы, размах рук и прочее, сообщив мне в итоге:

– Да, всё верно! Ещё попрошу вас совершить превращение. Вы сможете это сделать внутри землянки?

– Смогу, не такой уж я и большой.

Я перекинулся в медведя. Гауптман посмотрел на меня поверх очков.

– Белый медведь?

– Так точно!

– Но здесь указано просто «медведь».

– Прапорщик сказал, строчка короткая.

– Действительно. Хм. Что ж, пусть так. Возвращайтесь в человеческий вид и… – он замешкался, с недовольством разглядывая мою физиономию.

– Что-то не так, герр гауптман?

– Я вижу, вы сегодня не брились?

– Да я уж четыре дня не брился! Как задание с расконсервацией целого трюма шагоходов навалилось, так мне и вздохнуть некогда было. Только встал – бегом к машинам, и до самого отбоя.

– Реалии войны, – скорбно покачал он головой. – Впрочем, насколько я знаю, в русской армии бороды не запрещены?

– Никак нет, не запрещены, герр гауптман.

– Значит, мы ничего не нарушим. В противном случае мне придётся отложить снимок на завтра, а это снова отсрочка постановки на довольствие. Вы желаете прежде пройти в расположение вашего взвода и побриться?

– Нет уж, давайте сразу.

– Хорошо. Это ваше право. Присаживайтесь вон туда, на стул. Во всём должен быть порядок. В моём подразделении вы не будете разгуливать с документом без фотографии.

На этой пафосной ноте гауптман лично меня сфотографировал, применив громоздкий ящик старинного полевого фотоаппарата, и велел прийти за документом попозже:

– Старые технологии, к сожалению, требуют больше времени, чем привычные нам. Но такова гримаса времени. Я должен предупредить вас, что пока вы не получите документ, удостоверенный полковой печатью, вас не поставят на довольствие. Поэтому не задерживайтесь. Полтора часа.

– Слушаю, герр гауптман! Есть прибыть через полтора часа!

Он кивнул довольный моей совершенно «немецкой» реакцией:

– Разведвзвод размещён на северо-запад отсюда, сразу за складами вещевого довольствия. Можете идти.

Я чётко развернулся и удалился почти строевым шагом.

На довольствие, значит, через два часа только встану. Мда. Да потом ещё поди поищи каптенармуса. Или у них тут всех полевая кухня кормит? А кушать-то уже хотелось основательно.

НАПРАВЛЕН КОМАНДОВАНИЕМ!

Разведку нашёл просто. Тут ржали. И не просто смеялись, а натуральным образом ржали. Восемь глоток обсуждали какого-то Степана, которого нежданно прослабило вот прям во время ускоренного рейда по тылам. Обозначенный Степан на ржач не обижался и сквозь слёзы смеха пытался пояснить:

– Я ж почему? Я ж прямо перед рейдом на кухне помогал…

– Ага! Исключительно из бескорыстных побуждений! – саркастически воскликнул кто-то, а второй голос добавил:

– Признайся, Стёпа, корень всей твоей дружеской помощи в том, что ты вечно хочешь жрать, сколь тя ни корми!

– Ну хочу! – сразу и признался Степан. – Хочу! Большой я потому что.

– Так ты и так двойную пайку получаешь!

– Да она маленькая какая-то, – обиженно сказал Степан, вызвав дружный грохот смеха.

– И что? – потребовал объяснений кто-то. – С кухней-то что?

– А-а… с кухней… Добрые они. Ешь, говорят, каши рисовой с тушняком, сколь влезет. Ну я и… усугубил.

– Ты про воду, про воду скажи!

– А чё вода? Ну запил холодной водичкой.

– Да почему холодной-то, дурень? – с досадой спросил кто-то.

– Люблю…

Тут все стали ржать ещё пуще, а я не удержался и полюбопытствовал:

– И чего, как справился-то?

– Черёмухой сушёной заел, всегда имею в заначке запасец, – ответил Стёпа, враз переставая ржать. – А ты, мил человек, чей будешь?

И на меня уставились восемь подозрительных взглядов. Нет, девять, включая Степана-то. И что характерно, совсем без веселия.

– Так получается – ваш я, – развёл я руками. – Рядовой Аркадий Дерунов, приписан к развед-диверсионному взводу. Командир, отец наш, предписание выдал поступить в распоряжение старшего вахмистра Онуфриенко. Документы будут через два часа по причине утери товарного состояния. Сгорели они.

– И зачем ты нам такой красивый нужен? – спросил меня седой вислоусый казак, как бы не тот самый Онуфриенко, поскольку знаков различия на нём не было. Хотя батя говаривал, что в разведке это часто так.

– А чё – не надо? – изобразил простодушие я. – Так я тогда к технарям пошёл, ихний сотник уж так меня в пилоты на «Гвидона» сватал. Не поздно, поди, ещё переиграть.

– Не, ты погоди-и-и! – остановил меня черноглазый парень горской наружности. – Тебя к нам чего прислали? Ты оборотень, что ли?