Текст книги "КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Войлошников

Соавторы: Ольга Войлошникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 44 страниц)

– Фигня вопрос! Пар будет. Раскалённый пар!

– Ответ дилетанта! – порицающе ткнул в меня пальцем мельник. – Если огня будет достаточно много, он начнёт поддерживать горение именно водой! А вода в свою очередь и есть продукт горения водорода! – Он снова принялся мерять шагами комнату.

– И что мне это даст?

– А то, что ранее считалось, что именно пару жизнь‑смерть в одном субъекте невозможно смешать! Понятно, что в чистой природе эти два компонента спокойно переходят в друг друга и взаимоподдерживают один другой. Но! Не в одном человеке. И не единомоментно! Однако же мы не можем игнорировать фактическое наличие тебя… – он забормотал себе под нос, взлетел повыше и принялся чертить что‑то на побеленной стене под потолком.

Похоже, профессор окончательно вытеснил в призраке мельника.

Глава 10
ПЕРВЫЙ ПАРТИЗАНСКИЙ ДЕНЬ

ПЕРВОСТЕПЕННАЯ ЗАДАЧА

Неизвестная территория, заброшенная мельница

12 января 1948 года, вскоре после полуночи

Аркадий

Царапал профессор под потолком довольно долго. Иногда сердился, шкрябал там, зачёркивал, так что меловая пыль летела во все стороны. Хорошо, я крышку от котла нашёл, иначе была бы у меня питательная похлёбка с мелом.

Кролик в общих чертах сварился (так‑то, я ж медведь, могу и полусырое, а в случае нужды и вовсе сырое съесть, но предпочитаю человеческие варианты готовки). Я оттащил стол чуть в сторону, чтоб профессор меня своей учёностью не посыпа́л, кинул за неимением крупы в горячий бульон пару горстей сухарей и с удовольствием принялся за еду.

Коля одобрительно поглядывал на меня, сидя на диванчике в углу и дымя своей цигаркой, но с разговорами не лез – то ли считая, что к столу это не особо уместно, то ли опасаясь сбить профессора с умной мысли.

– Так! – подпрыгнул вдруг Мюллер, упирая руки в боки. – Аркадий! Слушай внимательно! – Обращался он ко мне уже по‑панибратски. Оно как‑то само собой вышло, пока всё утро ругались и препирались, перешли на «ты», да так и остались. – Твоя первостепенная задача на сегодня: привести сюда священника из Зибенхиртена.

– Откуда? – я чуть котелок со стола не уронил. – Из «Семи пастухов»*?

*Буквальный перевод названия.

– Да‑да, из Зибенхиртена. Я тебе на карте потом покажу.

– Ага! У тебя и карта есть? – Так‑то вещь в партизанском хозяйстве полезная.

– У меня многое что есть! – важно надулся профессор и тут же с недоумением спустился ко мне из‑под потолка: – Ну и чего сидим?

– Моя первостепенная задача – съесть вот это, – я кивнул на тушёного кролика. – И желательно не отравиться.

– Хм. А что, ты настолько плохо готовишь?

– Я нормально готовлю! Если есть из чего. Мало ли чего там в твоих древних приправах… Всё, иди тащи карту и не отвлекай! Быстрее съем – быстрее пойду.

Самое забавное, что невзирая на пожухлость смородиновых листьев и сомнительную ценность приправ, тушёный кролик получился вкусным. Или мне с голодухи так показалось. Съел всё, выпил бульон и косточки разгрыз.

Очищением по рукам прошёлся, по столу тоже:

– Так, давай показывай, где там эти пастухи? – спросил я мельника, нетерпеливо прохаживающегося около стола с картой в руках.

Николай тоже придвинулся поближе, бормоча о мудрёности местных названий.

– Зи‑бен‑хир‑тен! – по слогам произнёс мельник, назидательно глядя на него. – Вот тут, смотрите… Ты, небось, и в картах‑то не разбираешься? – с внезапным недоверием посмотрел он меня. И ещё поморщился так, морда прозрачная!

– Нет ты посмотри, сколько спеси! – возмутился я. – Может, тебя по башке стукнуть, чтоб она вспомнила, как с людьми вежливо разговаривать?

– И как ты это сделаешь, продемонстрируй! – этот гад даже наклонился, чтоб мне удобно было.

– Ха! Я достану твои косточки – а я достану, не изволь сомневаться! – и с наслаждением поиграю с твоей черепушкой в футбол! – сердито прошипел я ему прямо в круглую рожу.

«Так его, Аркадий, – одобрил Коля, – не давай спуску!»

Профессор обескураженно поправил воротник рубашки:

– Да. Вынужден признать, был не прав! Кхм. В природной смекалке тебе не откажешь. Давай начнём сначала, – примирительно склонил голову вбок он. – Ты знаешь картографическую грамоту?

– Учён, – всё ещё сердито ответил я.

– Вот и славно, – примиряюще сказал Мюллер, расселил на столе карту и, тыкая мне в неё пальцем, принялся пояснять, куда ж я попал.

Пункт первый, поразивший меня до глубины души – мы уже не в Моравии! А вовсе даже в Нижней Австрии!!! Лес, именуемый Клостервальд. До Вены каких‑то сорок‑сорок пять километров! Вот не могу я привыкнуть к мелкашечным европейским расстояниям, ядрёна колупайка.

Маленько отдышавшись и приняв этот факт, я понял, что попал действительно хорошо. И это уже, если что, не ирония.

Так‑то Великая Германская империя прям почти вся распахана. Навоевал бы я тут медведем в чистом поле‑то, ага. А вокруг лесочка, в котором была мельница, на расстоянии десяти километров – ещё несколько куп леса. Гордо названные на карте «лесными массивами». Тут мы с сапёром, естественно, обменялись понимающими усмешками.

Не видали вы, дойчи, правильной тайги!

Но даже такой хилый лес – лучше, чем никакого. До указанного посёлка было приблизительно три километра, рукой подать.

– Ладно, дядя. Я пошёл. Хотя нет, стоп! Как зовут‑то твоего священника? А то нужный, может, помер уже!

– Найн! Не помер! Не помер! Я бы почувствовал! Он на двадцать лет моложе меня! – Мюллер заметался под потолком. – Его звали Максимилиан, а фамилия… фамилия… – Глаза мельника вдруг расширились. – Господи Боже, я совсем забыл… Но как же так⁈

Мне даже жалко его стало:

– Да хорош, не переживай! Сбегаю я в твой Зибенхиртен. Небось, не так много там священников. Спрошу Максимилиана.

– Боюсь, священника с таким именем ты там не найдёшь. Он, верно, давно принял монашество. Таковы были его намерения.

– Вводная лучше некуда! – фыркнул я. – Может, ты что‑нибудь ещё о нём помнишь? Хотя бы, я не знаю, кличку собаки?

– Не было у него собаки, – уныло протянул Мюллер и вдруг оживился: – А кличка была! Его звали Камушек! Он был невысокого роста, но с очень твёрдым характером!

– Ну вот, уже лучше, – одобрил я. – Пошли, поработаешь камердинером.

Я с удовольствием посмотрел на вытянувшееся лицо мельника и захохотал, принимая Облик:

– Маскировку мне поможешь закрепить! Шагай давай, лишних трупов у нас тут нет. Вот научишь Колю с предметами управляться, тогда и не буду тебя эксплуатировать, а пока, уж извини, придётся поработать.

* * *

Пока мы спросонья два часа «катали вату», как любит выражаться моя бабушка, над скудными лесами Нижней Австрии уже разгорелся полноценный день. Ясным его назвать язык не поворачивался, поскольку небо было сплошь обложено низкими тучами, из которых мерно сыпал всё тот же меленький снежок. И даже не спешил таять! По рассказам другой бабушки (Вильгельмины, матушки дяди Хагена), я бы не сказал, что зи́мы в Австрии особо снежные. Может, кратковременное похолодание набежало? Мне оно, конечно, к лучшему – хоть маленько следы прикроет.

На фоне присыпанного снегом леса белый я в своей маскировке смотрелся идеально.

«Лучше не бывает, понимаешь!» – одобрил Коля, наблюдающий мой выход по снежочку и даже большой палец вверх поднял. На той руке, которая головой не была занята.

– Ну что, с Богом! – сказал я сам себе и потрюхал в указанном направлении, рассуждая мысленно, что неторопливый бег белого медведя выглядит довольно забавно, если не брать в расчёт смертоносность этой живой дурмашины. А если он бежит в вашем направлении, смеяться вообще желание пропадает. Бойся Зибенхиртен!

ЛЕСНОЙ ОБОЗ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, Клостервальд, дорога неподалёку от заброшенной мельницы

12 января 1948 года, позднее утро

Аркадий

Хорошо жить на мельнице! Со всех сторон от окрестных деревень и хуторов тянутся к ней дороги. Пусть конкретно на эту мельницу давно никто не ездит, зарасти сколько‑нибудь значимо они не успели. Может, следит какая‑то дорожная служба? Или поддерживающее заклинание до последнего времени работало?

Рассуждая так, я бежал по довольно удобной обочине – и следы, если что, не так в глаза будут кидаться, и лес меня немножко прикрывает, да и укрыться в нём удобнее, если что.

Не успел я миновать и половины дороги, как чуткое ухо и не менее чуткий нос Зверя уловили набор звуков, показавшийся мне странным. Невдалеке двигалось несколько подвод, а с ними три коровы, и жеребёнок, и даже куры! Куда это такой караван? Переезжает кто‑то по зиме, что ли? Там явно были ещё и люди, и часть – очень испуганы. Когда говорят, что пахнет страхом, для зверя это вовсе не образное, а вполне конкретное выражение.

Надо бы проверить, что там происходит.

Я неторопливо сместился в лес и начал двигаться правее – туда, где, похоже, проходила параллельная просёлочная дорога. Партизан я или где? Вот и посмотрю, что за подозрительные обозы тут катаются.

Буквально полторы минуты – и вот я уже сижу на склоне над дорогой и наблюдаю за приближающимся коротким караваном. Никто из составляющих его не встревожился моим присутствием. И не удивительно. Если кто не знал, медведь, если того желает – животина удивительно бесшумная. Особенно для своих габаритов. Так что меня попросту никто не заметил.

По лесной дороге тащились три телеги. За последней были привязаны коровы и уже унюханный мной жеребёнок. В телегах сидели и лежали дети, связанные по рукам и ногам. Плакал младенец, и некому было его успокоить.

За телегами шли взрослые. Человек пятнадцать. Сильно избитые, понурые люди, по виду похожие на обыкновенных крестьян. Сдавленно всхлипывали женщины.

Колонна медленно ползла мимо, а по бокам её, подгоняя и контролируя эту процессию, шло с десяток солдат. Цивилы. Не полосатые ублюдки, но тоже ничего хорошего.

Солдаты – примерно пополам франки и итальянцы переговаривались между собой, каждая группа по отдельности. Итальянцев я понимал плохо, мне для этого потребовалось бы спокойно сесть и сосредоточиться. Зато франков – прекрасно. Эти дурни сетовали на свалившуюся стужу и арктический снег, – что???  – а ещё на то, что из‑за срочного запроса им пришлось вылезать из казарм в таких нечеловеческих условиях. Кажется, кто‑то даже поминал Наполеона, его провальный поход в Россию и генерала Мороза, кто‑то жаловался, что здесь, как в Сибири…

– Шевелись, вонючий скот! – молоденький лейтенантик в щёгольской синей шинели и ярко‑красных штанах – франк! – стеганул кнутом идущих за первой телегой мужиков.

Куражится, сука.

Как есть. Тварь. Всё равно быстрее, чем телега, идти они не могут… Ну что, Аркаша, партизанить собирался? Обоз уже почти прошёл. Вперёд! Лучше момента не представится.

Я накинул на себя уже привычные сиреневые щиты, как‑то вскользь подивившись их ещё подросшей мощи, и понёсся вниз. Бег белого медведя – это тихий ужас. Быстро и нереально тихо. Вылетел в хвост обозу и понёсся по левой стороне, щедро раздавая затрещины солдатам. По самым незащищённым частям! Лица, шеи. Кровища во все стороны… Затрещины с когтями от белого мишки – это вам не шуточки!

А лейтенанту досталась урезанная версия. Без когтей. Глядишь, выживет – пообщаемся.

По широкой дуге я обежал лошадь передней телеги и бросился назад. Судя по тому, что первые трое цивилов даже винтовки с плеч скинуть не успели, они так ничего и не успели понять. А когда на тебя вот прямо в упор выскакивает белый медведь – шансов уже не остаётся. Попытались выстрелить только последние двое, но пули, взвизгнув от щитов, улетели в небо. А потом и некому стало стрелять.

Телеги остановились, окружённые разной степени разорванности телами конвоя.

Могём!

Я скинул Облик. Ядрёна колупайка, я ж так и не удосужился заранее узнать – пропадёт камуфляж или нет? Да хрен с ним, поздно теперь.

– Всем стоять! Не бойтесь! Не бойтесь! – заорал я по‑немецки.

Как оказалось, зря горло надрывал. Они вообще никуда бежать не собирались. Стояли столбами или со страху присев на корточки, крестились, белыми губами шептали молитвы. Но никто  никуда не побежал. Все глаза внимательно и жутко смотрели на меня. Только бледная молодуха кинулась к телеге и выхватила из неё кричащего младенца.

Из толпы выдвинулся пожилой, но крепкий дойч подошёл ко мне, неловко хромая. Стянул с головы шапку:

– Забирай меня, Белый Волк! Я – жертва!

– Чего? – оторопел я.

– Я – жертва! Отпусти остальных! – настойчиво повторил старик.

– Так, стоп! – поднял ладонь я. – Хотелось бы в общих чертах понять, кого и куда я должен забрать? Только побыстрее, пожалуйста. А то торчим тут…

Эта фраза немного разморозила крестьян. Ёжась и оглядываясь друг на друга, они выдали мне замечательную версию произошедшего.

Если кратко: про этот лес имелись у местных весьма колоритные представления. И не одно, а много. Попутно выяснилось и про проклятую мельницу, к которой подходить нельзя, и про заколдованную дорогу, которая по кругу крутить будет, если на неё въедешь (и так до смерти, если триста тридцать три раза подряд «Отче наш» не прочитаешь), и вот (лично про меня, оказывается!) – про Белого Волка , который иногда помогает, но потом требует за помощь одну жертву, или «то, что дома не знаешь».

Так что дядька (местный староста) был готов пожертвовать собой, чтоб я молодых отпустил.

А то что я был вовсе и не волк, а вполне себе медведь, дойчей почему‑то не смутило. С другой стороны, а много они в своей жизни полярных медведёв видели? Поди, я первый. Да ещё в зелено‑серой хламиде поверх. Может, с их точки зрения, волшебный белый волк именно так и выглядеть должен? Да уж.

– Чёт, господа хорошие, мне ваши предложения не интересны, – поморщился я, разобравшись в сути вопроса. – Жертвы ещё какие‑то! Будто так кровищи мало.

– А чего же вы хотите, господин?.. – растерялся староста.

– Для начала, куда вас везли?

– В Хёрерсдорф. В приказе было написано: на пункт сортировки и переработки.

– На пункт чего? – у меня аж глаз задёргался.

– Мы, пока нас везли, наслушались, – ответила женщина с младенцем. Что поразительно, сейчас ребёнок молчал, вцепившись матери в шею, и стрелял в меня тёмными глазёнками. Но молчал. – Итальянцы, вон те, в болотном, они себе забирают взрослых. Угоняют в новые поместья в виде рабов. А франки… – она задохнулась.

– А франки собирают детей, – зло сказал парень, развязывающий малышню в телеге. – Сказали, господам англам требуются особые зелья. Так вот, дети на переработку пойдут.

В голове моей вдруг тяжело застучало, словно биение крови в сосудах сделалось таким громким, что заглушило все остальные звуки, а после и его перекрыл странный то ли свист, то ли вой, гудящий, как стеклянный бокал на одной ноте, если по верхнему краю мокрым пальцев водить… Лица окружающих людей перекосились и побледнели.

Тихо, тихо, тихо,  – пробился сквозь высокий гул голос моего Зверя. – Спокойно, держим себя в руках. И когти убери.

Я с удивлением посмотрел на руки. И на когти, светящиеся сиреневым огнём. С усилием выдохнул, заставил руки принять человеческий вид.

Оглядел испуганных крестьян. И тут понял, что ещё кажется мне странным. Староста, немолодой, но довольно крепкий мужик, был здесь самым возрастным.

– А где старики ваши?

– Их… как бесполезных для трудовой повинности… – голос старосты дрогнул, – расстреляли на месте.

Вот же твари, чтоб им ни дна ни покрышки!

– Та‑а‑ак, следующий вопрос. Ладно, этих, – я дёрнул подбородком, – я грохнул. Куда вы теперь?

– Назад, на хутор… – как‑то неуверенно сказал староста.

– Ага! Следующих «переработчиков» ждать?

– А что же вы прикажете нам делать?..

Растерянные, испуганные люди смотрели на меня. Женщины, кажется, наконец поверили, что я никого больше не убью и начали плакать, утирая глаза концами фартуков. За их юбками пряталась испуганная малышня.

Я отчётливо скрипнул зубами и подумал: «Не брошу! Через мой труп! Переработка, мать вашу!»

– Значит, смотрите и слушайте внимательно, что я с вас потребую! – О! Как напряглись‑то! – Сейчас со всей возможной скоростью ты, – я ткнул когтём в грудь старосты, – и все остальные едете на ваш хутор. Быстро  собираете то, что сможете унести. Не уверен, что там, где можно просочиться мимо цивиловских секретов, пройдут подводы. Запретить я вам не могу, тут думайте сами. Один раз из пасти смерти вырвались, второй может не пронести…

И тут я вспомнил про офицера, который, кажется, должен был остаться жив.

Глава 11
ХОРОШО, КОГДА СНЕГ

КТО НАПРАВО, КТО НАЛЕВО

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, лес у заброшенной мельницы

12 января 1948 года, день

Аркадий

– Минуту! Разворачивайтесь пока.

Дойчи принялись за не самую простую задачу: развернуть на узкой лесной дороге гружёный транспорт. Вы когда‑нибудь слышали мерзкий хруст с которым колесо телеги переезжает рёбра трупу? Мне в первый раз довелось. Люди морщились и вздрагивали плечами, успокаивая лошадей. А я пошёл к франку.

Офицер, к моему удовлетворению, был жив. А ещё он был связан, как сосиска. Тот молодой парень постарался, что детей освобождал.

– Иди пока к своим! – кивнул я ему, а сам внимательно осмотрел офицера.

Франк стоял на обочине, привалившись к дереву. Бледный, с огромным расплывающимся фингалом и струйкой крови, стекающей со лба на переносицу. Не слабо я его приложил. Что, потерял свой лоск, цивил?

Я шагнул к нему, неприятно улыбаясь:

– Поговорим? – Я с удовлетворением увидел, как он дёрнулся. – Что, гадёныш, думал, никто франкский не знает?

Но он, кажется, боялся не этого. Может, думает, крестьяне его растерзают? Впрочем, плевать мне, что бы он там ни думал, мне результата добиться надо.

– Эй! – я пощёлкал у него перед лицом пальцами. – Хочешь стать умертвием?

Я зачерпнул из воздуха ещё не развеявшейся над трупами сирени и влил её в первое попавшееся тело с развороченной грудной клеткой.

– Встань! – Мертвец встал, пошатываясь. Я посмотрел в округлившиеся от ужаса глаза лейтенанта: – Красавчик, да? Хочешь стать таким же?

Он так замотал головой – я думал, она у него оторвётся.

– Карта есть?

– Да!

Тут я понял, что старательные дойчи оружие у лейтенанта отобрали, а планшетку – нет! И она прямо так под верёвками к его телу примотана. Выдвинувшийся медвежий коготь с лёгкостью решил эту проблему. Верёвка упала к ногам франка крупными петлями.

– Доставай карту.

Он вынул лист трясущимися руками.

Я обернулся к хуторянам:

– Староста! Поди сюда. – Тот подошёл. – Карту понимаешь?

– Не очень, господин Белый Волк.

Дался им этот волк!

– Худо. А по названиям можешь сориентироваться?

Он сглотнул, косясь на покачивающегося неподалёку мертвяка:

– Попробую.

– Ты! – ткнул я во франка пальцем. – Показывай, где в ближайших районах проходит линия фронта и читай названия деревень.

Франк вдруг решил показать характер и набычился, но мне некогда было с ним рассусоливать. Я воткнул ему в плечо медвежий коготь и прошипел:

– Говори быстро!

Тут слова полились из него потоком! Кажется, он немного переиначивал на свой лад названия, но немец слушал, сосредоточенно хмурясь.

– Есть мысли? – спросил я его.

– Да, господин! Если сможем дойти до Жданице, там лесом уйдём, есть тропы, только свернуть надо будет раньше.

Я перевёл взгляд на франка:

– Слышал? Бумажки с печатями есть? Если есть – будешь жить.

Франк трясущимися руками полез в планшетку и вытянул пару листков с надписью «ПРЕДПИСАНИЕ». Что радовало, печати на них кто‑то ленивый (или беспечный?) уже нашлёпал! И даже подпись какого‑то майора. Вот же дурь франкская…

– Так, пиши!

– Что писать? – скривился лейтенант, у которого в плече всё ещё торчал мой коготь.

– Как положено. Группе лиц предписано проследовать с хутора Клостервальд до населённого пункта Жданице согласно распоряжению командования… номер своей части запиши.

– Цель указать надо, – подсказал староста из‑за плеча. – У них всегда цель прописана.

– Цель, – кивнул я лейтенанту на бумажку. – Как у вас угнанные в рабство называются?

– «Социально‑зависимый трудовой контингент», – отвёл он глаза.

Гляди‑ка! Раньше стесняться надо было, когда плетью угнанных охаживал и стариков велел расстрелять!

– Так и пиши. И ещё: «для отбытия трудовой повинности в офицерских хозяйствах».

Как ни жутко это звучит, а гибель стариков поможет хуторянам проскочить кордоны. Теперь никто не усомнится: едут только рабочие и «подрастающий сменный контингент», как изощрённо называли детей‑рабов.

Я ещё раз рассмотрел полученную бумагу и остался ей удовлетворён, насколько это было возможно.

– Держи, дядя, – сунул я лист старосте, – береги пуще глаза.

– Но как же мы?.. – лицо его здорово побледнело.

– Не ссы! Кто посмеет, тот и победит!* Не получится уйти со всем скарбом, хватайте самое ценное и уходите пешком. Второй раз вас за руку вести будет некому.

*Немецкая пословица.

Рот его сложился скорбной скобкой:

– Спасибо, господин…

Хорошо, хоть Белым Волком не назвал!

– Имейте в виду, я потом приду и проверю! Не для того я спасал этих детей, чтобы их забрала следующая команда заготовителей. И спаси вас Богородица, ежели нарушите мой приказ!

Дойчи поклонились и поспешно ушли за своими телегами, бросая испуганные взгляды на покачивающегося мертвяка. Рассеянно отобрав у лейтенанта офицерский планшет, я думал: что с трупами делать? А ещё (и эта мысль была тоже не очень приятная): вот закончится война – как я буду доказывать, что взаправду партизанил, а не по горным курортам прохлаждался, как изнеженный графёныш?

Я дождался, пока телеги скроются за ближайшим поворотом и выдернул коготь из плеча лейтенанта:

– Идёшь куда я скажу. Не дёргаешься. Вопросы не задаёшь и вообще стараешься как можно меньше меня раздражать, иначе с тобой будет то же самое, – с этими словами я быстро собрал остатки сирени и плеснул на раскиданные тела.

Вскоре я был окружён толпой мертвецов, посреди которых громко стучал зубами последний живой франк. Очаровательная компания! Я велел снять с одного из солдат ранец. Приказал мертвецам:

– Армейские документы и жетоны сюда!

Ранец быстро наполнился чёрными книжками, по размеру похожими на русские, и звякающими овалами металлических пластинок с номерами. Франкские были стальные, белого металла, итальянские – жёлтые. Латунные, что ли?

– Подобрать оружие и за мной!

Я шёл по дороге в обратную сторону от хутора, подгоняя перед собой лейтенанта.

Что делать с этим отрядом, я ещё не решил. По идее, надо было как‑то отвадить интерес от деревенских. И от меня! Хотя бы на некоторое время. Представление какое устроить? Так‑то при воспоминаниях о накатившей на меня у фургона работорговцев театральщине мне до сих пор хочется поёжиться. Испанский стыд, ядрёна колупайка.

А с другой стороны… не такая уж плохая идея. Разыграть всё, будто я тут совершенно ни при чём.

– Эй, лейтенант, в какой стороне Хёрерсдорф?

Он, кажется, был в некоторой прострации, потому что даже не замычал, а просто начал рукой перед собой тыкать.

– Ну ладно, веди.

Через полчаса мы дошли до края леса. Можно было бы гораздо быстрее, но трупы быстро идти почему‑то отказывались. Дальше простирались присыпанные снежком, пустые по причине зимы поля, за которыми (ниже, на дне длинной долины) лежал тот самый Хёрерсдорф, откуда направляли команды «собирателей». Оказался он совсем небольшим. Не город, как я предполагал. Так – деревня. Хотя среди обычных крестьянских дворов кое‑где виднелись дома двух‑ и даже трёхэтажные.

Снова посыпал снег. Очень удобно!

– Стоим! – скомандовал я, высматривая из‑за кустов место получше. – Лейтенант! Иди сюда. Сейчас вы все выйдете на поле, и твои солдаты перебьют друг друга. Понял? Ау! – Я несильно хлестанул франка тыльной стороной ладони по щеке. – Тебя не тронут. Так что соображай, что будешь врать вашей службе безопасности. Но! Смотри мне в глаза! В глаза смотри! – Я дёрнул его за плечо. – Если ты что расскажешь про хутор и главное – про меня… я приду. – Я добавил в голос звериного рыка: – Приду именно за тобой! И никто, и ничто меня не остановит! Понял? Кивни, если понял!

А потом я поставил на обочину свои трофеи – рюкзак и ранец – и принял Облик. Зря, наверное. Офицерик икнул, обосрался и упал в обморок.

Да япону мать твою итить! Чего они такие на кишки слабые? А с другой стороны – да насрать! Я хохотнул случившемуся каламбуру (маман непременно попеняла бы мне за примитивный казарменный юмор), залёг чуть подальше в кустах и устроил представление.

По моей команде мёртвые солдаты разбились на две команды (франкскую и итальянскую), выбрели на поле поближе к городку и принялись неловко стрелять и колоть штыками друг друга. Впрочем, неловкость они активно заменяли мёртвой исполнительностью. Убедившись, что «представление» было замечено, я аккуратно вытянул из трупов сирень, подобрал поклажу и тихонечко ушкандыбал обратно в лес.

Что примечательно, накидка моя болталась на плечах, как так и надо было! Если я правильно помню, отсюда до моей первоначальной цели рукой подать. В смысле – километра два, если по прямой. А лесом да огородами… Ну посмотрим.

ИЩУ НУЖНОГО

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, городок Зибенхиртен

12 января 1948 года, день

Аркадий

Здорово мне сегодняшний снег помог! Для начала, практически никто из солдат коалиции носа на улицу не казал. Не знаю уж, как они расквартированы – кучно или вразброс по домам, но прямо представляю эти разговоры об арктических морозах. Почти что минус пять! Даже караулы предпочитали отсиживаться в специальных полосатых будках с печками, из труб которых непрерывно поднимался дым. Мёрзнут макаронники с лягушатниками…

Так что к окраине городка (или посёлка?) я подошёл по лесополосе между двумя заснеженными квадратами полей совсем не замеченным. Однако шариться в шкуре непосредственно по улицам – это, извините, уже даже не авантюра, а… дуроломство какое‑то. Переодеться бы… Только во что?

Я тихонько, практически ползком крался вдоль крайнего ряда задних дворов этого самого Зибенхиртена, таясь за невысоким (мне в человеческом виде по грудь), выложенным из дикого камня забором. Слушал. Вот неподалёку хлопнула дверь, кто‑то прошёлся. Чем‑то звякнуло. Я подавил желание встать на задние лапы и посмотреть: чего там происходит? Представляю реакцию какого‑нибудь достопочтенного бюргера, если б он увидел мою поднимающуюся над каменной кладкой морду!

Я неслышно дошёл до угла забора. Ветер, как назло, сменился и теперь дул мне прямо в задний фасад, снося запахи. А дальше было открытое пространство – въезд в посёлок, шоссе и, надо полагать, пропускной пункт. Звуков техники слышно не было, а вот люди…

Я заглянул за угол и чуть не рыкнул от удивления. Прямо за каменным столбом спиной ко мне стоял долговязый солдат‑цивил. Судя по болотной форме – опять итальянец. Я поскорей отшатнулся назад. И чего ему в будке не сиделось?

Может, тут будки нет? Зато…

… зато его шинелька нам вполне подходяща будет, а?

Я прикинул. Теоретически могло и получиться…

Короткий бросок – и когти входят вражине прямо в шею, под череп. Рывок на себя. В укрытие!

Вот гадство! Винтовка цивила громко лязгнула о каменный бордюр. Я кинул труп на снег у забора, упал сверху и затих.

Подождал несколько секунд. Вроде никто «Алярме!»* не орёт.

*Тревога (итал.)

Выглянул за угол. Никого.

Подхватил винтовку лапами и утянул к себе. Теперь в темпе, в темпе!

Скинуть Облик. Расстегнуть ремень, стянуть с покойника шинель, сдёрнуть с головы странную шапку‑пилотку и скорее‑скорее натянуть всё это на себя. Шинелька пришлась почти в пору, только что чуть коротковата. Что поделать, если все мужчины Коршуновы каланчи двухметровые? Так. Теперь зачерпнуть сирени и побыстрее отправить солдатика подальше от городка.

– Бего‑о‑ом, ядрёна колупайка! – напутствовал мертвяка я.

Но бодро шевелить ногами цивил никак не хотел. Да что я делаю не так⁈ В том бою, который мне нынче ночью снова очень даже ярко приснился, поднятые франки чуть не рысью по полю в сторону своих же цепей бежали, а эти – чисто мухи сонные!

Дождавшись, пока он ушкандыбает метров на пятьсот, я вынул силу. Труп бухнулся лицом прямо в снег. Пусть лежит. Сейчас его ещё присыпет. Чем позже найдут – тем лучше.

Оправить форму. Пошли.

* * *

Церкви в небольших европейских городках традиционно выходили парадным входом на главную площадь, значит где‑то в центре? Вряд ли в такой крошечной деревушке две площади и два храма.

Каких‑то полторы сотни метров – и вот я уже увидел прячущийся в тени деревьев силуэт церкви – небольшое, словно стиснутое с боков здание с чрезвычайно узкой колокольней. Экономят тут на земле, что ли? Впрочем, чему удивляться – Европа.

Сейчас самое главное не наткнуться на излишне ревностного офицера или, не дай Бог, сержанта. Чтоб не начал фамилию спрашивать и на каком основании я здесь разгуливаю. Но пронесло. И в церковь я заскочил незамеченным.

– Я могу помочь тебе, раб божий?

Я оглядел спросившего меня. Нет. Этот сильно молод.

На меня внимательно и настороженно смотрел совсем молодой попик. Как же, я ж в форме врага. Или эти тоже поддерживают любую власть, автоматически считая её законной?

Надеюсь, он не станет на нас бросаться. Не хотелось бы в храме…

Да погоди, нам бы с делом разобраться, пока никто из цивилов не припёрся. А если мельник умер пятнадцать лет назад… то‑о… тут я мысленно хлопнул себя по лбу: Максимилиан!

Как бы этого расспросить теперь – так, ненавязчиво?

Священник стоял, терпеливо ожидая моего решения.

А, была не была!

– Скажите, святой отец, а постарше священников в этой церкви нет?

Он слегка замешкался с ответом, старательно сдерживая шевеление бровей.

– Понимаете, – наконец медленно начал он отвечать, – тут ещё три священника, и все они существенно старше меня, – он смутился. – Но может, всё‑таки, я могу помочь?

Я вдруг вспомнил беседы с профессором Кнопфелем, на которого периодически нападало философическое настроение, и его же тоном сказал:

– Не печальтесь! Возраст – это недостаток, который быстро проходит…

Поймал удивлённый взгляд. Ядрёна колупайка, я ж как бы не моложе его, а такие старческие нравоучения выдаю! Откашлялся:

– А есть ли среди ваших священнослужителей кто‑нибудь, имеющий отношение к Мюнхенской магической академии? Я ищу старого знакомого моего дядюшки. Вы очень меня обяжете…

Попик просиял.

– Есть! И именно к Мюнхенской! Бывший профессор фон Штайн, ныне преподобный отец Бенедикт.

О! Фон Штайн*! Так он поэтому был «Камушек»!

*Камень (нем.)

– А как я мог бы с ним переговорить? Дело сугубо конфиденциальное.

Попик покивал и сделал приглашающий жест рукой:

– Пройдёмте, я сопровожу вас.

Сходим, чего не сходить? Как говорит деда Лёша, бешеной собаке семь вёрст – не крюк. Тем более, что сегодня уже находился по самое не балуйся.

Но идти пришлось совсем недалеко. Спустились по винтовой лестнице на этаж ниже, прошли коридором, и попик постучался в дверь из некрашеного дерева. Мда, сурово у них тут, аскетично.