Текст книги "КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Войлошников

Соавторы: Ольга Войлошникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 44 страниц)

Глава 21
КАЖЕТСЯ, ОТВЕТ ГДЕ‑ТО БЛИЗКО

НАУКА НАМ ПОМОЖЕТ!

– Да‑да, простите нас, Аркадий! – радостно воскликнул отец Бенедикт. – Мы считаем, что нашли точку прорыва.

– Я не могу, меня самого сейчас порвёт! – вытаращив глаза, выкрикнул Мюллер и стремительно вылетел в стену.

– Если вы формировались как некромант, но не были вовремя раскрыты в этой области… – начал Бенедикт. В это время мимо окна с воплем «А‑а‑а‑а‑а!» пролетел Мюллер, исчез и всё снова затихло. – Не обращайте внимания! – махнул рукой священник. – Это он от избытка чувств. У него такое и раньше бывало. Так вот, если бы вы углубились в теорию манопотоков…

– Вы, возможно, удивитесь, но по этой теме я читал, и довольно много.

– Выготского?

– И даже Юнга!

– О! Похвально!

«А‑а‑а‑а‑а!» – похоже, мельник носился вокруг усадьбы по большому кругу.

– Но все они сходятся в полной противоположности структур…

– Именно! Именно, мой друг! Разве вы не видите? – Бенедикт довольно потёр руки. – В этом и был корень вашей прежней слабости. Разнонаправленные векторы развития словно пытались перетянуть друг друга. Ни одна не могла победить. Как замершие весы с равно наполненными чашками. И ваш поцелуй с той кицунэ – он сработал не просто как катализатор, нет…

«А‑а‑а‑а‑а!»

– … он воздействовал именно на ту вашу сферу, которая касалась некромантии. – Бенедикт посмотрел на меня совершенно по‑профессорски: – Вы понимаете?

– Почему именно на неё? Почему не на оборотня? Ведь она, как и я…

– Не‑е‑ет! – он покачал пальцем. – Она – не совсем как вы. Хоть лисы и способны рожать детей от человеческих мужчин, в полном смысле они не совсем люди. Они, скажем так, оборотни высшего порядка. Того уровня, которого человеку не достичь никогда. Лиса – концентрат самой жизни!

«А‑а‑а‑а‑а!»

– А в вас много лет копилась энергия, которую никто не видел и не канализировал. Вы знаете, почему стараются как можно раньше выявить потенциального некроманта?

– Я читал, – кивнул я. – Стихийно поднятые морги или, хуже того – кладбища.

– Вот! Монахи вашего монастыря «Марка Печерского» не раскрывают своих секретов, но они нашли какой‑то способ убирать этот эффект бурной инициации…

«А‑а‑а‑а‑а!»

– Думаю, ещё пара кругов, и он успокоится. Так вот, в вас скопилась критическая масса энергии, дадим ей условно знак минус. А волшебная лиса – это словно мощный резервуар жизненной силы со знаком плюс.

– Эффект молнии… – прошептал я.

В этот момент в стену влетел Мюллер и сел на свой стул, тараща глаза и вцепившись в колени.

– Именно! – сказал Бенедикт, старательно делая вид, что всё нормально. – Теперь вспомним про две силы, которые боролись внутри вас. И когда один из векторов ослаб…

– Второй получил возможность двигаться! – выпалил Мюллер, потрясая руками с растопыренными пальцами. – Могу поставить собственный череп на то, что Зверь немедленно воспользовался ситуацией и сделал рывок!

– А потом… – начал Бенедикт. Но я уже сам понял.

– А потом они вошли в противофазу и начали усиливать друг друга! – воскликнул я. – Как качели!!!

НЕМНОГО КРОВИ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера

14 января 1948 года, около трёх часов пополудни

Аркадий

Мюллер закрыл глаза, словно человек, на которого снизошла благодать. Но долго так сидеть, понятное дело, он не смог и посмотрел на меня искоса:

– А можно мне получить капельку вашей крови, ваше сиятельство? Я прекрасно пойму ваш возможный отказ, – прижал руку к груди мельник, – но…

Хотя если подумать, какой он, нахрен, мельник? Профессор магии он. Что каждого человека – по последнему занятию называть? Это если ты всю жизнь знатным столяром был, а под старость ложки стал вырезать, так что – ложечник, да?

Зато со всем вежеством обратился. Научное просветление на него благотворно действует, что ли?

– Мы же договорились. Просто «Аркадий».

– Хорошо, – сразу согласился Мюллер. – Так что насчёт крови?

Что ж, если я хочу разобраться, кровь сдавать придётся. В детстве‑то у меня даже никто разрешения не спрашивал – брали и всё. Хотя там, наверное, батя или мама разрешение давали. А возможно и не давали, их просто тоже никто не спрашивал. Государственная необходимость и безопасность, и все дела.

– Дорогие исследователи. У меня вопрос. Ладно, дам я вам кровь. А как вы исследовать её будете? Так‑то мы на мельнице, – я развёл руками, и даже для пущей убедительности покосился на старые стены.

– А‑а‑а! На это у меня есть ответ, – усмехнулся Мюллер. – Прошу следовать за мной, господа.

Встал и направился куда‑то. Для разнообразия, в дверь. А я за ним. Отчего не пойти, если уважительно зовут. Ну и священник, понятно.

Ни слова не говоря, призрак проследовал в нежилую часть дома. Мы миновали пару кладовых, заставленных старыми сундуками и полками, подошли ко внешне ничем не примечательной стене. Призрак коснулся нескольких камней, и стена уползла вбок, открывая…

Ни хрена себе!

Вот тебе, Аркаша, и приключенческий роман во всей красе! Машенька бы сейчас от восторга прыгала.

Ага, будто того, что мне раньше выпало, не хватало! Вот у нас и тайное подземелье образовалось.

Скажи спасибо, что тут не замок, а мельница.

И тем не менее! Тёмная лестница куда‑то вниз выглядит довольно убедительно.

В паутину не вляпайся.

Скелетов ещё не хватает!

– Каких скелетов? – выпучил на меня глаза священник.

– Я это вслух сказал? Не обращайте внимания! – отмахнулся я. – Это… семейное.

И зажёг пару огоньков‑светляков. Потому как в кромешной темноте даже зрение медведя пасует. Нужно же, чтоб хоть сколько‑то освещения было, а иначе как?

– Прошу, – повторил Мюллер и поплыл впереди, тоже голубовато подсвечиваясь.

Мы прошли четыре поворота каменной лестницы вниз и оказались… в лаборатории! Да какой!

– Отто, ты вообще  всё сюда притащил? – отец Бенедикт с изумлением разглядывал достаточно большой сводчатый зал, заставленный разнообразной алхимической и просто маго‑исследовательской аппаратурой. – Я не могу поверить… Ты что, всю свою лабораторию сюда из Цюриха привёз?

– Всю! – подтвердил страшно довольный Мюллер. – Были силы, были возможности. Признаюсь сразу, господа, чтобы вы лишнего не придумывали, помещение сделано не мной. Отец предполагал, что на этом месте пять‑шесть веков назад был или монастырь, или замок. Потом что‑то произошло – возможно, война – и строение разрушили. Когда прапрадедушка покупал эту землю, никто и не помнил о старом замке. А когда начали расчищать место под дом, нашли старый фундамент, им и воспользовались. А этот ход вовсе был землёй засыпан. По преданию, когда его раскопали, тут нашли стойки для винных бочек.

– Винный подвал был, – кивнул отец Бенедикт.

– Да, – согласился Мюллер. – Но для простого мельничного хозяйства он оказался слишком огромен, им почти не пользовались. А вот я, перебираясь сюда на постоянное житьё, вспомнил о нём и перевёз свою лабораторию. Только накопители за столько лет подразрядились. Если Аркадий согласится помочь, мы сможем…

– Подожди, ты про это говорил, как про наследство? – перебил его священник.

– Э‑э‑э… нет. Не про это. Я, конечно, покажу им, но, что‑то мне не верится, что правнук сможет реализовать… Да ещё война эта…

– Не спеши, подумай хорошенько, – священник посмотрел на него с прищуром, – а захочешь ли ты уходить, – он кивнул вверх, – если у тебя есть новый интересный объект для исследований? Ты теперь с роднёй помирился. Возьмёшься за них, будут у тебя внуки‑ученики…

– Ты не монах, ты змей‑искуситель! – хмуро ответил ему профессор Мюллер. – Нет. Категорически – нет! Пора мне. Я вот тут чувствую, – он приложил руку туда, где у живого человека было бы сердце. – С Аркадием определимся – и пора.

– Хорошо, – словно выдохнул отец Бенедикт. – Это правильно. А то я уж боялся.

– Я же говорю – змей, хе‑хе‑хе! – ответил серией смешков Мюллер, вытаскивая из шкафа мудрёную конструкцию из проволоки, каких‑то кристаллов и циферблатов. – Герр Аркадий, вот сюда, пожалуйста, вашу кровь, – и протянул мне узкую высокую стеклянную колбочку. И ножичек треугольный серебряный.

– Э‑э‑э? – недоумённо уставился я на него.

– Необходимейший аспект – вы сами должны сделать надрез и сами слить кровь в пробирку Вюрца, а потом, опять же сами, собственноручно, установить его в штатив. Я потом покажу куда.

– Опасаешься паразитных эфирных воздействий? – деловито спросил отец Бенедикт.

– Всего опасаюсь.

А потом я зарядил им накопители. И даже не выдохся при этом, удивляясь, что за такой короткий срок привык к мощным потокам энергии и начал воспринимать их обычными. Вот уж точно, к хорошему человек привыкает быстро!

– Господа, если я больше не нужен, я вас всё‑таки оставлю. Мне бы в Хёрерсдорф ещё раз наведаться. Есть там незавершённое дело. Даже несколько, – поправил я сам себя.

– Хорошо‑хорошо! – крикнул Мюллер, летая вокруг приборов, а отец Бенедикт очень серьёзно пожелал:

– Удачи вам, Аркадий! И Божьей помощи! – и, кажется, даже благословил меня вслед. Но я уже бежал вверх по ступенькам, поэтому на сто процентов уверенным быть не могу.

НЕЗАВЕРШЁННЫЕ ДЕЛА

Зверь с удовольствием оглядывался по сторонам: Нет, ну ты смотри, ведь и вправду – натуральное замковое подземелье! Мне всё больше и больше нравится эта берлога.

Хороша, так‑то. Только мельник её в наследство собрался передать. Правнукам своим.

Да и пожалуйста, я ж не против. Я с прицелом на будущее. Что, не хочешь такое мудрёное жилище для себя построить? Где‑нибудь на Ангарских островах, а?

Так‑то заманчиво.

Вот и я о том же. Надо вообще всё тут облазить, понять, как оно работает. Чертежи этажей нарисовать.

Ничего себе, планов громадьё! – фыркнул я. – Нам бы вначале выжить.

Тоже верно.

Снаружи уже подступал ранний зимний вечер. Мне для моих целей даже лучше.

Мюллеровы правнуки с Николаем ещё не вернулись, всё было тихо. По дороге быстренько заглянул к Милли, позаботился о животине, а то эти горе‑исследователи опять увлекутся. А животная ухода требует! Она от трёхразового питания «понедельник‑среда‑пятница» запросто копыта может протянуть. Хотя, если ей чего понадобится, ослы так  орать могут, моё почтение! Довелось в Азиях послушать.

Надеюсь, явится молодой Отто и возьмёт на себя скотоводческое бремя.

* * *

Нижняя Австрия, лес Клостервальд и окрестности Хёрерсдорфа

14 января 1948 года, ранний вечер

Аркадий

Пошёл к городку я напрямую через лес, игнорируя дороги. Проще мне так, удобнее. Да и вряд ли кто‑то заметит мой случайно незаметённый след. А вероятность такого оставалась, потому как позёмка – гарантия не стопроцентная. Не могу же я постоянно ходить с бураном за спиной? Да и на каждый шаг оглядываться – ну нету такой возможности. Так что лучше там, где люди не ходят. На краю леса осмотрелся, двинул по полю. Идти сейчас было легко – снега‑то еле‑еле наметено, а внизу мёрзлая земля.

Признаться, я со страхом ожидал потепления. Слякоть же начнётся, и относительно похожая на зиму зима сменится недоразумением. Скучаю я по сибирской зиме. У нас если снег нормально лёг – всё, до весны. И чтоб в январе дождь шёл? Да в жизни такого не было! А тут? Хорошо, хоть предыдущий день порадовал снегом.

Ладно, это всё лирика. Главное, чтоб никому на глаза не попасться.

Я слежу.

Отлично!

Пройдясь по безлюдным складкам полей, вышел к лесному квадрату прямо перед довольно крутым склоном с отличным видом на Хёрерсдорф. Это в прошлый раз туман мне не дал осмотреться. А сегодня – вечер был ясным и ночь обещалась быть такой же.

И это прекрасно.

Уселся прямо на обрезе леса, слегка маскируясь подлеском. Я не ми‑и‑ишка, я просто ещё одно белое пятно. Тем более что с такого расстояния заметить меня будет сложно. Только если кто‑то неведомый вот прямо сейчас именно в это место в подзорную трубу пялится. Но учитывать этот невероятный шанс – это совсем умом подвинуться надо. Проще тогда сразу ложиться да помирать со страху.

Пока гонял отвлечённые мыслишки, глаза методично обшаривали городок. Жаль, записать расписание караулов не получится. Не на чем, да и нечем. Так запомню.

Так‑так. Обгорелые руины лаборатории почти расчистили. Интересно, до профессорских останков докопались? Это если что ещё осталось откапывать. Я, честно говоря, сильно сомневаюсь.

Мысль о профессоре потянула за собой картинки пережитого. Память высветила подвешенные детские трупы. Внутри полыхнула ярость.

Аркаша, уймись. Будешь сейчас как синий маяк на тёмном фоне горы сиять!

Я с трудом заставил себя успокоиться. Сидим, не отсвечиваем. Смотрим.

* * *

Расфокусированный взгляд гулял туда‑сюда по деревне, на которую спускались ранние сумерки. Стоит только где‑то промелькнуть движению… О! И дверь довольно громко хлопнула. Смело так, я бы сказал. Местные‑то, даже если из домов выходят, крадутся, точно мыши.

Я сосредоточил взгляд. Это что такое там?

Так‑то ничего экстраординарного. Обычная трансформаторная будка, красного кирпича. Всё как положено – распашные двери (как раз которые хлопали), на них треугольник с молнией, а для особо тупых и надпись «elektrische hazard»* готическим шрифтом. И огромный восклицательный знак. Видимо, чтоб страшнее было.

*Опасность поражения электрическим током (нем.)

А с крыши в разные стороны провода тянутся. Флажок ещё – кружок с жёлтой молнией – той фирмы, что к нам в Россию так и не смогла пролезть, «Эстокс‑М». Не потянули англы выставленных условий для получения государственной концессии. Наши перехватили. Так и правильно, такое плечо доставки! Уж лучше мы сами, своими руками…

А в Европе, смотри‑ка, развернулись. Электрических станций всюду успели понатыкать. Если даже в такой крошечной деревушке как Хёрерсдорф такая здоровенная будка подстанции стоит. И куда она здесь такого размера? На вырост, верно.

Словно отзываясь на мои мысли, двери подстанции снова хлопнули, и выскочившие оттуда весёлые солдаты (три штуки счётом) в бурых итальянских шинельках поковыляли к рядочку неказистых приземистых домиков с крошечными окошечками… Домики были, как и все в Хёрерсдорфе, белёные, под красными черепичными крышами, но… как‑то непохожи на жилые. Приземистая дверь поглотила тройку итальянцев.

Вот это интересно. Куда может бежать развесёлая солдатня? Я бы подумал про дом терпимости, но подозревать наличие борделя в такой крошечной деревушке – шибко жирно. А если…

Не успел я додумать умную мысль, как тёмная дверь домишки выплюнула итальянцев обратно, и они торопливо заковыляли обратно к подстанции, побрякивая бутылками в руках. Стеклянный звук звонко и далеко летел в вечернем воздухе.

Грабят винный погреб, к бабке не ходи!

Натурально! Только что они в трансформаторной будке вообще делают?

Прячутся от начальства?

А потом с гоготом по улице носятся? Дичь какая‑то. Ты вообще внутренность трансформаторной будки представь. Там обычно не повернуться. А тут трое! А ещё меня интересует вон та труба печная – вишь, пыхтит? Ты когда‑нибудь видел, чтоб такие будки топили? Даже у нас, в Сибири?

Выходит, они там постоянно, что ли, сидят?

Вот и мне интересно, что там охранять такое особо ценное? Обычно одного дежурного электрика, да и то раз в неделю зайти проверить – по‑за глаза хватает.

Я принялся наблюдать за подозрительной будкой и за непродолжительное время насчитал примерно десять‑двенадцать (с такого расстояния в мордах мог и запутаться) быстро пьянеющих солдатиков. Это ж целое отделение! Охраняют трансформатор? Не жирно?

Обязательно ночью наведаемся.

А пока смотрим дальше.

* * *

Дорогие читатели! Если вы ещё не поставили лайк книге – самое время это сделать! Нас действительно мотивирует оценка нашего труда, а ваши добрые слова придают нам творческих сил.

ПыСы: Олин комп пока в больничке, но Вовин жив, + есть ноут, файлы спасли – работаем!

Глава 22
ХОТЕЛОСЬ БЫ ПОДРОБНОСТЕЙ

ЛЮБОПЫТНАЯ БУДКА

Нижняя Австрия, окрестности Хёрерсдорфа

14 января 1948 года, ранний вечер

Аркадий

Впрочем, особо ничего занимательного углядеть не удалось. Понятно, что после пожара солдатни на улицах больше. Это не тот сонный, укрытый туманом городишко, сквозь который шёл медведь. Не‑е, тут уже и патрули тебе, и на перекрёстках стоят. А вот обычных людей почти и не видать. Так, разок мелькнуло за шевельнувшейся занавеской лицо, ещё раз заметил – проскочил кто‑то от дома к сарайке – и снова никого. Попрятались после такого происшествия? Я даже немного озадачился: как я до моей электрической цели‑то дойду? Буду на виду, как перст.

Ладно, посмотрим по обстоятельствам.

* * *

Спустя два часа уже совсем стемнело.

Ну, Аркаша, настало наше время. Навестим Хёрерсдорф ещё раз. Чтоб у солдат оккупационных войск это название слабость в кишках вызывало!

По пути к трансформаторной будке пришлось дать пару петель, да разок полежать у забора, изображая снежный намёт. Как‑то неожиданно целая орава солдат прямо перед моим носом из дома вывалила. Ну я и прилёг. Хорошо, местные рачительные жители, подметая тротуары, нагребли кое‑где небольшие сугробчики. Так что я отлично в окружающий пейзаж вписался.

Самое сложное было – не отдёргивать лапы, когда они мимо меня сапожищами топали. Потому как внаглую учинить кровавую бойню посреди городка – затея, конечно, привлекательная, но стопроцентно чреватая мгновенным раскрытием моей инкогниты. Даже если порвать этих олухов, поднять упырями и натравить на остальных. Кто‑то из окружающих неизбежно останется живым свидетелем. А значит, вскоре по мою душу явится поисковая команда. А развязывать в полторы каски, считая Николая‑сапёра, полноценные военные действия я пока не чувствовал себя готовым. Так что начну потихоньку‑полегоньку. Тут укус, там рвануть за бочок огромную машину цивилизаторов, глядишь, это и будет соломинка, сломавшая спину верблюду.

За этими разумными мыслями я добрался до трансформаторной. Просочился во внутренний дворик (тут около каждого дома такие есть, и трансформаторная не стала исключением), залёг вдоль забора с внутренней стороны. Лежу. Смотрю. Слушаю. Тем более, что за дверью с молнией и устрашающей надписью прелюбопытнейший разговор происходит.

Тут снова надо сказать спасибо звериному слуху – иначе фиг бы я чего разобрал. Итальянский я знал только через пень‑колоду, изъясняться мог лишь общими фразами, без литературных красот и с чудовищным акцентом, но в общих чертах понимал, что говорят:

– Габриель! Это не честно! Вы вылакаете весь погреб за эту неделю! А я?

– А тебе неоднократно говорили, чтоб ты был умерен в ставках! – ответил недовольному пьяный, растягивающий слова голос. – Скажи, Энрико, кто тебя заставлял ставить аж целых семь дней караулов? Я? Или Давид? Или может Алессандро? А?

Судя по всему, этот Габриель сегодня неоднократно наведался в подвальчик. И, похоже, собирался делать это ещё несколько дней.

Как же я люблю своеобразную итальянскую военную дисциплину!

А меж тем спор продолжался:

– Но даже эти очкарики выпили по бутылке на брата! Налей мне хоть на два пальца!

– Нет. Данное слово свято*! Слышал такую поговорку? Ты сам подписался! Так что не ной и не позорься. И меня не позорь, а то скажут: племянник Габриеля плакса и нытик! Сиди у телефона и отвечай проверяющим!

*Итальянский аналог русской пословицы «Договор дороже денег».

– Ладно! Тогда иди отсюда и не вводи меня в искушение винными запахами!

– Вот так бы давно. Терпи. Ещё три дня осталось!

– Легко тебе говорить!

– Именно!

Итак, что мы имеем из этого разговора? То, что весь взвод пьян, за исключением этого Энрике. И что есть ещё неведомые очкарики. Которые тоже пьяны, хотя и не так сильно, как солдаты.

Ну что? Приступим?

Я удостоверился, что поблизости нет любопытных глаз и ушей, снял Облик и подошёл к двери как обычный солдат в бурой шинели. Коротко стукнул пару раз, крикнул:

– Эй! – и для убедительности пнул дверь. И сразу сместился чуть в сторону. Может, у них какие дверные глазки есть? Распознают чужую физиономию.

– Кто там! – а голосок‑то испуганный.

– Соно ио*! – попытался передать пьяную итальянскую речь. Хотя с моим акцентом, мда…

*Это я (итал.)

– Кто это? – попытался допросить меня итальянец. Ха! Не на того нарвался!

– Открывай! Энрике, тупая твоя башка, долго я тут буду торчать? Буэ‑э‑э! – пришлось импровизировать.

Я очень надеялся, что Энрике поверит, будто кто‑то из его дружков‑собутыльников остался незамеченным в подвале, а теперь решил вернуться. Не пойдёт же он смотреть и пересчитывать сослуживцев? Надеюсь.

Изнутри послышались крадущиеся шаги.

А ведь он выпить хотел.

Точно!

– Давай скорей, руки мёрзнут. Так и быть, одна бутылка тебе!

Никого он не пошёл пересчитывать! Заторопился, услышав про выпивку. Щёлкнул замок, поехал в сторону тяжёлый засов. Дверь начала открываться – толстая, почти как в уничтоженной лаборатории. Хрена с два у вас тут простая электроподстанция!

Папаня мне всегда говорил, что невнимательность и небрежность на войне забирают гораздо больше жизней, чем вражеские пули. Эх, Энрике…

Он мало того что открыл дверь, так ещё и высунулся на улицу посмотреть, кто же это блюёт? И закономерно получил кулаком в челюсть. Прямо душевно вышло. Будучи согнутым, я пружиной выпрямился и ка‑а‑к дам ему в торец! Только подошвы сапог мелькнули. Даже мысль проскочила – не перестарался ли?

Я живо перекинулся (силов‑то у медведя всяко больше), подхватил Энрике лапами и затащил в будку, свалил в угол. Дверь за собой живо запер и засов задвинул. Мне визитёры не нужны. Вернулся в человеческий вид.

Комната при входе была такая маленькая, что здесь и оглядываться особо негде было. Крохотный столик с телефоном в углу, стул, кружка с, судя по запаху, говённым кофе. Гораздо более примечательны были две запертые двери. Одна – сразу налево с жёлтой молнией посредине и грозной надписью «НЕ ВЛЕЗАЙ! УБЬЁТ!» на немецком языке. Вторая – прямо за столиком. Вот эта была испещрена надписями чуть не на десятке языков, а основной смысл был: «ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА, ВХОД ТОЛЬКО ПО СПЕЦ‑ПРОПУСКАМ!»

Опа. Вот это я удачно зашёл!

За первой было тихо, а вот из‑за второй доносились слабые невнятные звуки. Но пока никто «алярме!» не орал – есть надежда, что «приключения Энрике» остались незамеченными.

ХВАЛА ИТАЛЬЯНСКОЙ БЕЗАЛАБЕРНОСТИ

Я подошёл к двери и приложил ухо. Двигатель там у них какой‑то мощный работает, что ли?

Плавно нажал на ручку, и дверь, чуть скрипнув, приоткрылась.

Ядрёна колупайка, да это храпят! И не один, тут явно несколько «труб» выводят. Это ж надо… Я прям не представляю, как в подобном шуме можно спать?

Ладно. Так. Что у нас помимо раскатистого храпа? Трансформаторное гудение, это понятно. Да вроде и… Ан нет! Звяканье стекла. Кажись, кто‑то ещё не допил.

Да и хрен с ним. Умрёт в неполной кондиции.

Заходим!

Осторожно открыв дверь, я скользнул в неё боком.

Здесь было довольно скудно освещённое помещение: сумрак разбавляли только мизерная электролампочка над следующей дверью (видимо, в ту наиболее секретную часть, которая меня интересовала) и свечка на столике. Удивительное сочетание.

Надо полагать, это нечто вроде смеси казармы с караулкой?

Экзотической смеси, я бы сказал. Уж такая тут охрана – всем охранам охрана! На двух стоящих рядом двухярусных кроватях спали четверо счастливчиков. Или сержанты или ещё кто? Остальные вповалку лежали на полу, кутаясь в шинели. Кто поумнее – ближе к кафельной печке в углу.

Посмею предположить, единовременно спать должны были лишь четверо, а остальные – дежурить, а не изображать тут дрова на траве двора. Тоже, надо придумать – на бетонном полу валяться! Про простуженные почки дети солнечной Италии, верно, и не слыхали. Хотя чего я придираюсь? В будке было довольно тепло. Градусов двадцать. Это тебе не сугроб изображая на улице лежать.

Чего ты? Нормально на улице, приятственно так.

Действительно. Да и вообще, смысл беспокоиться о здоровье тех, кто уже, фактически, умер.

Около одинокой свечки, спиной ко мне, уперевшись локтями в стол, сидел последний оставшийся на ногах боец. Для меня – самый опасный. Заорёт сейчас – может, кого и подымет. Хотя, судя по винному духу и валяющимся везде бутылкам – вряд ли.

Тихо‑тихо, на мягких лапах я подкрался к нему. Н‑на! Когтем в спину. И одновременно воздушной печатью рот зажмём. Итальянец только выгнулся – и ни звука. Прекрасно! Я прошёлся по «казарме» как коса смерти. Пьяные солдаты умерли, даже не проснувшись. Я по очереди втыкал в грудь коготь, зажимая одновременно рот.

Всё. Остался последний. На дальней кровати, на нижней полке, поближе к печке. По‑любому, какое‑нибудь начальство. Я, если честно, особо в нашивках младшего командного состава итальянцев не разбираюсь. Но какие‑то на висящей рядом свёрнутой шинели, несомненно, были. Значит, шишка. Или, судя по пьяному отделению – прыщ на ровном месте.

Я плеснул по лежащим мертвякам накопленной сирени, поднимая кадавров:

– Пора вставать!

Когда мёртвые бывшие сотоварищи вытащили сержанта за горло из уютной постельки и поставили передо мной, завернув руки за спину, он даже орать не стал. А может, подумал, что внезапная проверка?

– Поднимите, чтоб я мог видеть его лицо… Да аккуратнее, оторвёте голову раньше времени!

Я слегка чиркнул его поперёк груди когтем, чтоб красное по животу потекло.

– Говорить будем? Заорёшь – станешь таким же, – я улыбнулся и показал глазами на держащих его мертвецов, – или таким, – и отошёл в сторону.

А там стоял неровный строй его бывших подчинённых. И все в крови расписные.

Ах, да. Ещё же Энрике! Он‑то жив!

– Притащи сюда Энрике! – велел я ближайшему кадавру.

Вот сержант глаза выпучил, хоть и пьян был мертвецки! Попытался орать, но рот ему заткнули быстро, так что он только сипел да глаза пучил весьма выразительно. Вид при этом имел совершенно безумный.

Понимаю. Сам бы судорожно соображал: кто я? почему все умерли? откуда непонятный парень знает имя Энрике? это свои? враги? если свои – почему его взвод мёртв? И мёртв ли, вон – стоят, хотя и в крови! А если чужие, откуда этот жуткий парень знает наши имена? Ага, подёргайся…

Кадавр принёс Энрике. Не‑е‑е, этот жив.

– Рот заткнуть, связать! – Не знаю, зачем он мне живой? Потом придумаю применение.

Эта мысль неприятно кольнула – вот я уже и людей использую. Даже не так – применяю. Врагов, но тем не менее.

А трупы использовать нормально?

Не знаю.

Вот и я не знаю.

У нас тут вообще‑то война, если ты не заметил, – сказал я сам себе, встряхиваясь. – Если мы тут сантиментами страдать будем, то такие уроды наискось полосатые и в Россию придут.

Зверь в ответ только рыкнул.

Я повернулся к сержанту. Буду так его называть.

– Сейчас тебе откроют рот. Отвечать на мои вопросы будешь очень тихо и спокойно, иначе смерть покажется тебе самым лёгким выходом. Если всё понял, медленно кивни. Молодец. – Я посмотрел на удерживающего его кадавра: – Если попытается заорать – зажать рот. Теперь ме‑едленно отпустить.

Спросите, зачем мне тишина? Так в той закрытой части, которая представляла для меня наибольший интерес, все ещё сидели некие «очкарики», и мне хотелось бы, чтобы они считали, что здесь всё как обычно, без эксцессов.

Кадавр разжал захват на горле сержанта и убрал руку со рта. И – о чудо! – сержант орать не стал. Только судорожно переводил взгляд с одного своего бывшего солдата на другого. Чего он там увидеть хотел – не понятно. Все в крови. Я так‑то особо места, куда бил, не выбирал. Взгляд у каждого «осмысленный», как у трупа. Но ничего, стоят, даже особо не качаются.

– Смотри на меня. На меня, сказал, смотри! Молодец. Что там? – показал я на следующую дверь.

– Трансформатор и какая‑то электрическая аппаратура. Господин, не убивайте Энрике, он мой племянник! Я всё скажу! Только его не убивайте!

Ну что, достойно уважения. За себя не просит, только за родственника. Думаю, надо уважить просьбу.

– Ответишь на вопросы, и он останется в живых. Ответишь максимально полно и с содействием – то останешься в живых и сам. Ясно?

Ох как головой закивал, щас отвалится от усердия!

– Хорошо. Продолжим. Для начала, Габриель: сколько там очкариков?

Так. Если сержант будет пучить глаза ещё сильнее, они ж выпадут.

– Трое, господин, но отку…

– Здесь вопросы задаю я, – перебил я его скучным тоном. Етисткая сила, как‑то уж совсем по‑киношному получилось. Ладно, тренироваться буду. – Далее. Когда они должны смениться?

– Послезавтра! У них смена раз в три дня. Из Вены приезжают. Но они англы все.

Какой молодец, даже без подсказок!

– Англы? Точно?

– Точно. Я одного из них знавал до войны, пересеклись как‑то в баре, в Неаполе. Он там с бригадой такую же будку монтировал.

– Молодец. Последний вопрос. Дверь заперта?

– Нет, господин, зачем?

– Кто там главный?

– Эдвард, он у окошка спит. Не нужно его пытать, он и так всё скажет, господин, поверьте мне, он… э‑э‑э… трусоват. Там, в Неаполе драка…

Надо же какой добровольный помощник выискался. Я посмотрел на кадавра:

– Ты! Рот заткнуть. Крепко держать.

Я неслышно подошёл к дальней двери и прислушался. Ничего. Судя по звукам, в той комнате тоже все спят. Все трое! Интересно, а зачем тогда дежурная смена электриков? Как они узнают, что что‑то сломалось ночью, если все спят? Тоже нарушаем?

Приоткрыл дверь.

Ясненько. Сомневаюсь, что они тут для развлечения устав караульной службы штудировали. Запах‑то, ядрёна колупайка! Ничего себе, «очкарики»! Техническая элита! Всего трое, и аж восемь бутылок на полу! Обманули тебя, Энрике. Не по бутылке, ой не по бутылке на нос тут… С другой стороны, не мне им морали читать.

Тут тоже было довольно тесно. Бо́льшая часть помещения была занята аппаратурой непонятного назначения, а меньшая, отделённая стенкой из железной сетки, представляла собой жилой отсек размерами чуть больше стандартной каюты дирижабля. Здесь был три спальных места: двухъярусная кровать у глухой стены и узкая койка вроде больничной – у окна, как сержант и говорил. Долго не рассуждая, я двумя ударами пробил виски́похрапывающим электрикам. А потом прыгнул задницей на живот спящему Эдди.

– Просыпайся, соня!

Наверное, это дико бодрит – проснуться с сидящим у тебя на животе незнакомцем и чем‑то очень острым у горла.

– Подъём! – по‑английски поприветствовал я Эдди. – У меня такая куча вопросов, ты себе не представляешь!

ПУТЬ БЬЯККО

Южная Моравия, где‑то вдоль линии фронта

14 января 1948 года, ранний вечер

Хотару

Два дня назад, сидя на окраине деревеньки со странным названием, она долго думала и пришла для себя к выводу, что раз Аригатаси здесь, и он воюет – значит, надо просто проверить линию фронта и все русские позиции, и тогда она, несомненно, его найдёт! Хотару не смущали расстояния в десятки и даже сотни километров. Да, она знала, что по всей западной и южной границе Германской империи идут бои – слышала разговоры в госпиталях. И что с того? Поставленная задача не казалась ей такой уж огромной – что всё это для существа, срок жизни которого соизмерим с тысячелетием?