Текст книги "КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Войлошников

Соавторы: Ольга Войлошникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 44 страниц)

Я прямо чувствовал, как под моими пальцами машины оживали, словно разминая застывшие сочленения. Поглядывали вокруг со значением.

«Что, потомки, думали – самые умные? Молодые-быстрые-сильные? А без дедушек не справились! Ну, сподмогнём!»

И ведь действительно. В условиях современной маломагической войны самые молодые, самые сильные и современные – не справились! Вот и тащила огромная сигара древнего дирижабля в своём нутре, даже не старые, а старинные шагоходы.

И я помогал им оживать.

КАЖЕТСЯ, ЕСТЬ!

Город Иркутск, Управление Третьего отделения Иркутской губернии

3 января 1948 года, утро

Пётр Петрович Витгенштейн

Адъютант не подвёл, и Пётр Петрович, явившись на службу, уже нашёл на своём столе несколько выписок из рапортов и с жадностью принялся их просматривать.

– А ну-ка, что тут?..

Случаи описывались разные и в большинстве, пожалуй, анекдотичные.

Вот, пожалте, Чукотка рапортует. Доброволец-шаман по малограмотности перепутал документы, явился с паспортом брата, на которого к тому же и фотографически похож был чрезвычайно.

Амурский край. Паспорт порван в стычке с тигром. Хм.

Забайкальский округ. Сразу несколько человек, попали в шторм на Байкале, документы промочены до неузнаваемости.

– Позвольте, какой ещё шторм? – пробормотал Пётр Петрович, вспоминая картину зимнего заледенелого Байкала. Ах, вот, дальше есть приписка! Шторм случился летом, да всё недосуг было заменить документы, а тут услыхали, что оборотней собирают, и примчались. Однако, по виду вовсе неподходящие – кабаны да барсы.

А вот, кстати, медведь! Но бурый, ёшки-матрёшки. Паспорт пожёван лошадью. Паноптикум.

– Нда, всё не то…

Однако к обеду Юра принёс ещё один ответ:

– Посмотрите, ваше превосходительство, не его ли мы ищем?

Пётр Петрович живо взял листок.

– Так-так… Документы отсутствуют вообще? Якобы утопил?

– Так точно. В вербовочных ведомостях указано, что принят в состав новобранцев ввиду совпадений сразу по нескольким приоритетным пунктам. Опыт работы со старыми шагоходами, починка, управление. И высший медведь!

– Так, откуда он завербовался?

– Шестаковка.

– Эт где такое?

– Полтора десятка километров от Железногорска!

– Он! – прихлопнул по столу Пётр Петрович. – Как пить дать, он! И где он сейчас?

– Согласно расписанию полёта, дирижабль «Император Константин» находится на стоянке в военно-воздушном порту Новосибирска и готовится к отправке. Прикажете задержать?

– Не нужно. Конечная точка прибытия у них какая?

– Город Йиглава, на границе Моравии и Чехии.

– Вот туда группу наружного наблюдения и отправим. У Аркадия Ильича должна сохраниться полная иллюзия самостоятельности. Я Илье Алексеевичу обещал.

– Понял, ваше превосходительство. Я подготовлю приказ.

– Давай.

Адъютант ушёл, а Пётр Петрович снова взял в руки листок рапорта:

– «Император Константин», надо же…

10. ВОЛЕЙ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

ОБЕД ПО РАСПИСАНИЮ!

Тяжёлый военный транспортный дирижабль «Император Константин»

3 января 1948 года, середина дня

Аркадий

Через четыре часа за мной явился наш унтер. Этого я, конечно, не увидел, но когда он принялся на весь трюм вопить:

– Матвеич! Матвеич!!! – тут я его по голосу и узнал.

Понятно, что я в потрохах машины вожусь, но люк-то у меня нараспашку открыт, да в большом помещении трюма вопль как начал гулять – не захочешь, а услышишь.

– Ну чего орёшь дурниной⁈ – крикнул в ответ техник-вахмистр, который как раз и оказался Матвеичем.

– Коркин где⁈ Аль ты на время совсем не смотришь? Мне что, так и бегать до вас туда-сюда⁈

– А что, уже обед⁈ – громко удивился Матвеич. – Ну не ори, не ори, щас придём! – И мне: – Коркин! Заканчивай там, обедать пошли!

– Так точно, господин вахмистр! Заканчиваю! – крикнул я в ответ, вытирая руки тряпкой. Результат по очистке получился на троечку, но это ерунда.

Выскочил из «Стрельца» – вахмистр из-за «Вулкана» выворачивает:

– Пошли, у меня в каптёрке паста есть специальная, руки ототрём. – Он посмотрел на меня внимательнее, цыкнул с досадой: – И рукав-он в масле угваздал, будешь весь вечер отстирывать. Надо было тебе сразу старый комбез дать, у меня там валяется, да только драный он слегка.

– Да вы не переживайте, господин вахмистр, я и без того обойтись могу. Хотите, фокус покажу?

– Ну? – недоверчиво спросил он.

– Только не пугайтесь.

Я сделал три шага назад и перекинулся в медведя, а потом сразу обратно под ошарашенную ругань вахмистра.

– Обратите внимание, – я покрутил руками с растопыренными пальцами, – и гимнастёрка тоже чистая, как с иголочки.

Вахмистр тут же прекратил загибать трёхэтажным и с изумлением прошёлся вокруг меня:

– Эва! И что – все оборотни так могут?

– Которые со мной учились – все. Ток не спрашивайте, как это выходит, я и сам толком не понимаю.

Нет, примерно понимаю, на самом деле, но не лекцию же сейчас читать.

– Вот так фокус! – восхитился вахмистр. – Придётся тебе меня ждать. Или вот что! Дорогу к казарме помнишь?

– Найду, – кивнул я.

– Дуй к себе, сухпай свой прихвати, поужинаем тут, а то начнут опять мелькать с криками туда-сюда. А мы спокойненько…

– Слушаю, господин вахмистр! А оттуда?..

– А я как раз руки ототру да за тобой заскочу, в столовую двинем. И это… На людях по форме, а так зови меня Матвеичем, мне привычнее.

– Хорошо, – улыбнулся я и помчал в казарму.

Спасибо, там открыто было. Я выдернул из тумбочки свой узел, хотел было перебросать в него сухпай, котелок и прочее, да вдруг подумал: а не зря ли я планшетку свою с курсантским удостоверением без присмотра бросаю? Ну – мало ли? Опять же, рысь тот шибанутый мне не нравится. Возьмёт да напакостит ещё. Или того хуже, поломает мою инкогниту. В общем, прихватил и сидор целиком. Шапку я из него вчера уж вытащил, а сапоги сразу по прибытию на борт заместо унтов надел, иначе слишком жарко. В общем, только подхватился – а Матвеич тут как тут. Ну, скоростной дядька!

Снова помчались по коридорам. Столовая оказалась совсем рядом, он сразу ткнул мне пальцем:

– Вон ваши сидят! – и под суровым взглядом нашего унтера я поспешил занять крайнее свободное место.

Ну, что сказать. Обед тут был получше, чем на Братском накопительно-распределительном пункте. Щи наваристые с кусочками мяса и даже довольно густые, хлеб большими ломтями в общих мисках, каша гречневая, щедро сдобренная тушёнкой, компот из яблок и даже булка с изюмом в придачу. Жить можно!

Я бодро заработал ложкой. Мало ли, как скомандуют сейчас: «Приём пищи окончен!» – и привет. С голоду не помру, конечно, со своими запасами, но обидно будет.

Вопреки моим опасениям, унтер ещё раз (для порядку, верно) сурово нахмурился и пошёл к окну раздачи, получать свой унтер-офицерский обед и усаживаться за отдельный стол для младшего офицерского состава. Отделение немного расслабилось и уже спокойнее брякало по тарелкам ложками.

Я уже заканчивал расправляться с гречкой, когда сзади раздался знакомый голос:

– О, Аркашка, здоро́во!

И к моему немалому изумлению, сидящий рядом со мной парень обернулся и сказал:

– Здоро́во, Федька! Тоже на Западный фронт? Один?

– С Тимохой подписались, – радостно пояснил Федька, пожимая парню руку, и тут увидел меня: – Опа! И второй Аркадий тут! А ну, я меж вами сяду да желание загадаю!

Он втиснулся на лавку и на мгновение зажмурился, после чего снова весело зачастил:

– Ну теперь точняк сбыться должно! Мало того что тёзки, так ещё и два медведя, вдвойне пофартить должно!

Сосед с любопытством навалился на стол, заглядывая на меня:

– Что – вправду медведь?

– А ты? – усмехнулся я.

Он без разговоров слегка показал когти, я тоже.

– А чего я тебя на уездных сборах не видел? – спросил тёзка.

– Так я в Иркутске проходил. При военном училище.

– Ух ты! – сразу восхитился он. – И самого Коршунова видал⁈

Разговор приобретал нежелательный поворот. А что делать?

– Видал, – признался я.

– И как он?

– Здоро́в.

– Коркин! – у стола остановился Матвеич. Не остановился даже, а слегка притормозил в своём стремительном движении: – Хорош болтать, труба зовёт!

– Извините, парни, дело ждёт, – я стремительно выхлебал компот и сунул булку в узелок, потом съем.

– Ночевать-то в казарму придёшь? – крикнул вслед тёзка.

– А как же.

– Расскажешь!

Я махнул рукой, сильно рассчитывая, что к ночи он забудет обо мне и о своей просьбе, и помчался вслед за Матвеичем, почти скрывшимся в лабиринте коридоров. Меня ждали шагоходы.

УЖИН

Ужин по распорядку должен был начинаться в семь вечера. В начале восьмого я закончил расконсервацию очередного «Стрельца», выбрался наружу – в трюме тишина, только слышно, где-то тихонько металлически постукивает. Значит, возится ещё Матвеич.

– Война войной, а обед по расписанию! – пробормотал я старую армейскую присказку.

Собственно, чего ждать-то? Воды я с утра во фляжку набрал, можно её и применить, правильно? Она, конечно, холодная, но ежели бежать никуда не надо и отвлекаться не на что, я вполне могу термическим заклинанием её и вскипятить. Дело плёвое! В конце концов, я всё же маг, хоть и слабосильный.

Рассудив так, я устроился на чистом месте между опорами, достал из сидора котелок, набулькал воды. На удивление, разогревающее заклинание далось мне сегодня поразительно легко, и уже через минуту вода дошла до нужной кондиции. Приободрённый результатом, я ссыпал в котелок сухой суп (сегодня гороховый) и принялся, согласно инструкции, поддерживать медленное кипение.

За этим занятием меня и застал Матвеич, сразу возмутился:

– Аркадий! И чего ты придумал, вот так мучиться! Пошли!

Он довольно безапелляционно махнул рукой и устремился по проходу между машинами в угол трюма. Я (булькающий котелок в одной руке, узел с харчами и вещмешок в другой) – за ним. Там обнаружилась небольшая выгородка типа каптёрки, а в ней бачок с питьевой водой, отдельно – горячий титан, небольшая варочная плиточка, стол, пара табуреток. Над столом – узенькая полочка с жестянками, на боках которых были приклеены бумажки с подписями «соль», «заварка», «сахар» и отчего-то «смородина».

Заметив мой любопытный взгляд, вахмистр пояснил:

– Чай со смородиновым листом оченно уважаю. Располагайся, – он радушно махнул рукой на стол, на котором в некотором хаосе стояли три кружки, стопка разномастных (чистых) тарелок, банка из-под турецкого кофея с ложками-вилками-ножами, красивая жестяная коробка от мармелада со сдвинутой вбок крышкой, под которой просматривались мелкие румяные сушки, и бумажный кулёк с карамельками-подушечками, какие деда Лёша называл не иначе как «Дунькина радость», за пристрастие к ним нашей бабушки, Евдокии Максимовны.

Я выдвинул ногой из-под стола табуретку, водрузил на неё узел, сидор на чистое место на полу пристроил, котелок поставил на стол.

– Не стесняйся! – подбодрил меня Матвеич. – Ща мы с тобой супца нормально заварим.

– Да я почти уже, – я помешал суп ложкой, – есть можно. А как вы насчёт сала смотрите?

– Сала? Это мы завсегда одобряем. А что ж у тебя – лишнее?

– Так сегодня объявляли – медики велели домашнее всё в два счёта доесть, иначе изымут. А мне тут много насобирали, не осилю. – Я развернул не шибко похудевший узел. – И не только сало. У меня, смотрите, ещё пирогов вон сколько, яйца, огурцы солёные. Жалко выбрасывать-то.

– Ты глянь, какая красота! – оценил Матвеич. – Допустим, пироги мы с тобой сейчас употребим. И даже огурцы на добавку хорошо зайдут. А сало мы маленько подрежем, а остальное в холодильничек спрячем, у нас тут махонький есть. На три дня растянем, не пропадёт!

Поужинали мы плотно, да потом ещё засиделись за смородиновым чаем с сушками. Начал я Матвеича про старые шагоходы расспрашивать – а он и рад поделиться! И про технические особенности, и про мелочи всякие. Интересно! А потом и вовсе задушевные воспоминания пошли. Он, оказывается, шкетом зелёным служить пришёл как раз в расцвет первых шагающих машин.

– Пятнадцать мне было. Это сейчас меня бы заставили ещё три года ждать, а тогда – изъявил желание и способности – пожалуй в ученики. В тот год к нам только-только с тульского завода первые «Стрельцы» пришли. Ты что! Это такая была техника – фантастика! А девчонки нас, технарей, любили…

Тут явился наш кипящий гневом унтер:

– Матвеич! Ну что за манера у тебя злостная беспорядки нарушать!

– Ну что, ну что ты орёшь! – с досадой поморщился Матвеич. – Человек пахал весь день, как полковая лошадь, дай хоть чаю попить!

Унтер приподнял почти пустой чайник:

– Да мне-то хоть не ври! По четыре кружки выдули!

– Положим, по три, – возразил Матвеич, – но кто считает?

– Кончай демагогию! Коркин, марш в казарму!

– А ты в курсе, Пантелеич, что у парня дворянство личное? – с подковыркой спросил техник и, пока унтер выходил из ступора, кивнул мне: – Давай флягу свою, Аркаша, чаю тебе налью со смородиной.

В общем, возвращался я в казарму, затаренный смородиновым чаем – на случай, если попить захочется. А сидор и харчи у Матвеича в каптёрке оставил, чтоб не таскаться туда-сюда, поскольку до самого прилёта был приписан к технической части в помощники.

* * *

К моей досаде, тёзка Аркадий про рассказы об иркутском медведе Илье Коршунове не забыл. Ждал он меня. Причём не один, а сбаламутив целую толпу оборотней, которые жаждали рассказов (про героических оборотней, само собой). Ну что – пришлось рассказывать! Благо уж про папаню и его сотоварища князя Багратиона я много чего могу порассказать. Под конец всё отделение столпилось вокруг меня, обсев все ближние койки и развесив уши. Явившийся на вечернюю поверку унтер опять был недоволен – постели мятые. Ладно, спать пора ложиться, но чтоб более ни Боже мой!

Построиться в этот раз он нам велел по росту. Мы с Аркадием оказались рядом, он первый, я – второй. Фамилия у него была Дерунов, и на завтрашний день он попал в списки дежурных.

– А вы прям как будто братья, – с некоторой даже завистью сказал нам рысёнок Фимка после команды «вольно-разойдись». Сегодня, говорят, в обед он получил от кого-то зуботычину за заедливые подначки, но к вечеру уже одыбал, и ему снова стало скучно. – Ну, мож, не родные, а двоюродные. Или этак… сродные*.

*Это когда матери разные, а отец один.

– Слышь, балбес, ты говори да не заговаривайся! – осадил его вперёд нас сердитый уже донельзя Фимкин сосед. – Ты со своим языком поганым и до фронта не долетишь, тебя раньше пришибут.

Тёзка посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. Однако, видать, запало ему эта едкость в душу, потому что назавтра он спросил меня в умывалке, пока никого рядом не было:

– Слышь, Аркадий, а у тебя отчество как?

– Ильич.

Ну чего мне – скрывать, что ли, в самом деле?

– Да ну? – не поверил он.

– А чё такое?

– И у меня Ильич.

Он смотрел на меня, явно складывая два и два: отчества одинаковые, оба рослые, кареглазые, волос тёмный, даже на лицо немного схожи, не то что общей конституцией.

– Не, – покачал я головой, отвечая на его невысказанные сомнения, – такого быть не может по одной простой причине. Я вытянул перед собой руку, позволив частичной трансформации превратить кисть в лапу.

– Так ты белый, что ли⁈ – воскликнул тёзка, завидев шерсть.

– Ага. Только, предвидя твой вопрос, не как Коршунов. Я из мелких. Мельче тебя, поди, буду.

– Эх, жаль! – он хлопнул меня по плечу, потёр затылок и покрутил головой. – А я уж думал, что брата нашёл.

– Ничё. Служить вместе будем, глядишь, и побратаемся. Ну ладно, помчал я, у меня ещё полный трюм шагоходов необработанных.

КАК В КОНСЕРВНОЙ БАНКЕ

Шагоходов было действительно до фига. Это ж только на словах всё быстро, а на деле – работать не переработать. Матвеич говорил, что в связи с новыми потребностями техников старой школы острейшая нехватка. Приглашают льготным порядком на контракты совсем немолодых уж дядек, давно пенсию выслуживших (вот как он), да по состоянию здоровья не все могут.

– А курсы навроде твоих недавно только открыли, да ещё закавыка – парни в основном там повыучились молодые, им до призыва год ещё, а то и два. Вот щас вопрос встал, чтоб в техники снова разрешили набирать хотя б с семнадцати, в бой-то им идти не придётся. Но пока суд да дело… Вот и тянут нашего брата в разные стороны, там надо, сям надо – хоть разорвись. Так что мне с тобой оченно повезло. Ни за что б я один эту прорву подготовить не успел.

Вот так и вышло, что никаких более занятий и политинформаций я не видел, а стоянки и в Новосибирске, и в Омске, и даже в Воронеже благополучно профукал. А была ведь мысль письмецо домой черкануть. Забегался, не успел, теперь что уж… надеясь, что, может быть, как-то смогу с места прибытия через полевую почту переслать, не афишируя место отправления, я написал-таки письмо, адресуясь в основном маме и бабушке. Отец и дед и так меня поймут, а вот женщины… В казарме оставлять не стал, мало ли кто в тумбочку заглянет, сложил в курсантское удостоверение, которое так и держал в планшетке, а планшетку в сидор запихал. Сидор я так и оставлял у Матвеича в каптёрке, опасаясь внезапных проверок личных вещей в моё отсутствие. Такое вот яйцо в утке, утка в зайце, а заяц в хрустальном гробу на дереве…

Следующие три дня слились для меня в монотонную и довольно грязную работу. Отличалось только утро седьмого января – общей Рождественской литургией, которую провели прямо в столовой (надо полагать, потому что это было самое большое после грузовых трюмов помещение, и то туда весь состав пассажиров набился плотненько, пусть не совсем как селёдки в бочку, но близко).

Но и этот день не стал для нас с Матвеичем выходным – скоро уже прибытие, а у нас ещё тяж и три средних с консервы не сняты. Так что сразу после службы побежал я в трюм кабанчиком и с разбегу в потроха «Гвидона» бросился. А ну как не успеем?

Именно поэтому сигнал «Тревога!» и мигающие повсюду красные огни я вначале тупо проигнорировал. Какие тут тревоги, когда я ТБШ диагностику заканчиваю! Так и ковырялся бы, если бы Матвеич не долбанул по опоре ключом, вызвав гулкий металлический гул:

– Аркадий, тревога, аль не слышишь⁈

Я осознал происходящее, но не успел ответить, шаги Матвеича затопали, удаляясь.

В этот миг равномерный вой сменился резкими перемежающимися сигналами. Согласно сетке универсального звукового кода, значит, защитные щиты просели до нуля! Как так⁈

Не давая моим мыслям устаканиться, частота отрывистых звуков возросла втрое. Магические контуры отключились! Да мать твою за ногу, неужто по ошибке в безмагическую зону зашли⁈ Или прямо в эту минуту магия в нашем секторе пропала? Как специально!

– Внимание! – заорали под потолком трюма громкоговорители. – Воздушная тревога! Внимание! Воздушная тревога!

11. АХТУНГ

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА!

Тяжёлый военный транспортный дирижабль «Император Константин»

7 января 1948 года, утро

Аркадий

Слышал я звуки оповещения вполне отчётливо – моторы-то не работают, тишина! Сирена продолжала выть гораздо тише, словно приглушённая. Зато на её фоне вдруг раздался голос:

– Внимание! Говорит капитан дирижабля! Борт атакован. Магические контуры отключены, начинаем экстренное снижение. Всем пассажирам немедленно занять койко-места. Сохранять спокойствие!

Мысли у меня заметались. Команда, понятное дело, по боевому расписанию. Мне куда? Успею до казармы добежать?

В тот же миг корпус дирижабля дрогнул.

Попадание!

Палуба отчётливо накренилась, заставив машины повиснуть на напрягшихся страховочных ремнях.

Ещё удар! Гул его отдался во всех конструкциях мелкой вибрацией.

И звук! Звук снаружи, отчётливо слышный сквозь не особо толстую обшивку сдвоенной рампы грузового выхода. Моторы англских самолётов! Целое звено, не меньше!

Казалось, они летят прямо на таран, и сейчас влепятся в широкий бок «Императора Константина». Рёв сделался оглушающим.

Справа и слева – это ощущалось не только по звуку, но и по прошедшей по корпусу мелкой дрожи – ожили гнёзда крупнокалиберных пулемётов, залаяли, лязгая… В ответ мелко и часто застрекотало.

Пока где-то рядом со мной воздух рвали трескучие очереди зенитных пулемётов, я судорожно соображал: а мне-то чего делать?

Звуки вдруг надвинулись и сделались нестерпимо громкими.

Обшивку рампы, на которую прямо смотрели бронестёкла «Гвидона» длинной чертой пересёк ряд сияющих светом дня отверстий. По корпусу кабины черкануло, взвизгнув.

Я на чистых рефлексах прыгнул в кресло пилота. Всё. По ходу, никуда уже я не добегу. А тут хоть броня есть. И заряжен он был под завязку. Это если до боя на земле дойдёт. Опять же, этот шагоход, несмотря на то, что по всем документам он тяж, был единственной машиной, которую можно, хотя бы теоретически, пилотировать в одну каску, поскольку на месте пилота было дублированное управление оружием. К которому, правда, ещё нужно было дотянуться.

– Если мы успеем из брюха дирижбанделя вылезти, – пробормотал я сам себе. – Пока всё это похоже на лосося на нересте. Полного икры, ага. И я в роли икринки. Кто там нас ловит, хрен из брюха поймёшь. И удастся ли выскочить…

Хотя всё это такие мысли, суетные. Папаня рассказывал, что он вообще во время боя вслух всякую хрень говорил, и чего? Итог – герцог, мать его! Не важно, чего ты там в бою несёшь. Главное – что делаешь.

Это я сам себя утешал, когда в авральном режиме запустил двигатель шагохода и принялся связку страховочных ремней на себя натягивать. Они ж в «Гвидоне» сложные, как в паутину себя запаковываешь…

Я почти успел.

* * *

Удар, казалось, подкинул все стоящие рядами шагоходы, выгибая стальные плиты пола. Я, словно в замедленной съёмке, успел увидеть, как лопаются три страховочных троса «Гвидона» с левой стороны. Многотонная машина, частично удерживаемая оставшейся страховкой, развернулась на месте и начала, словно обморочная балерина, заваливаться на ряд «Стрельцов». Каким чудом я успел её поймать? Сам не помню, как за рычаги схватился. За реакцию спасибо дяде Хагену, сколько он со мной часов по полигону отгонял…

Выправился рывком. А хорошо аппарат руку чувствует, даром что древность!

Старый двигатель ревел не в пример современным машинкам. Теперь я почти не слышал происходящего снаружи. Но бой явно не собирался прекращаться – корпус дирижабля время от времени сотрясался так, что даже внутри шагохода это чувствовалось.

Рядом тяжело грохнуло. В борту буквально в пяти метрах от «Гвидона» образовалась рваная дыра. А за ней – поле! Чёрная грязь, едва присыпанная прозрачным снежком.

На земле лежим!

Ядрёна колупайка, наружу надо!

Я вцепился в рычаги и рванул правым манипулятором, выдираясь из крепежей. Это статичный шагоход они хорошо держат, а вот движущийся…

Дирижабль снова дрогнул и покачнулся. Етитская сила, сейчас он на бок завалится и перекроет выходы! Живее, рампу разблокировать надо!

Я оттолкнулся от «Стрельца», придавая «Гвидону» более вертикальное положение, и саданул манипулятором по огромной дублирующей кнопке экстренного открытия грузового выхода. Хорошо, есть она, кнопка эта – специально здоровая, именно для шагоходов приспособленная. Створки начали штатно раскрываться вверх и вниз, у нижней даже аппарель принялась выдвигаться, но на половине пути всё застопорилось.

– Так, это нам неподходяще… – легонько качнув рычаги, я заставил «Гвидона» шагнуть на зависшую в неустойчивом положении рампу.

Самолёты англов нарезали круги над упавшим дирижаблем. Кажется, их осталось всего три, но хотелось бы, чтобы и этих не было. Пулемёты и зенитки «Императора Константина» продолжали стрелять, но гораздо реже. Зато гулко ухало с земли, причём с разных сторон. Желательно поскорее бы разобраться, где свои.

Неподалёку что-то взорвалось, и поле мгновенно заволокло молочно-сизым дымом.

– Мяконько… – бормотал я себе под нос, – вы-хо-о-о… – нижняя часть рампы рывком опустилась, воткнувшись в землю. «Гвидон» съехал вниз, словно мальчишка с горки на ногах. Верхушкой о верхнюю недораскрытую створку проскрежетал. Плевать! Главное – из ловушки трюма вырвались! Живём!

Издалека снова гулко ухнуло, и словно в унисон с этим порыв ветра разорвал на лоскутья висящий вокруг меня дым.

Ядрёна колупайка!!! Поддерживающие нас пушки били откуда-то из-за холмов (которых, к слову, вокруг было в изобилии, словно волн в океане). А на наш несчастный смятый и изломанный дирижабль, помимо вертящихся и поливающих его из пулемётов самолётов, по полю наступали враги. Судя по флагам и меткам, франки поддерживали техникой итальянскую пехоту: два старых лёгких шагохода, один слегка отстающий столь же старый тяжёлый «Мюрат», несколько мелких гусеничных броне-коробок (если я правильно запомнил картинки безопасника, бронезавода «Рено»), и три цепи пехоты. Надо полагать, добить подранков?

И я один. Правда на тяже, но это такое, слабое утешение.

Эх, размахнись рука!

Я хлопнул по рычажку управления лицевыми бронепанелями, по максимуму прикрывая иллюминаторы. Мне счастья в виде раскуроченной кабины тоже не надо. Большие обзорные бронестёкла – они ж на личные боевые щиты управляющего мага-командира были рассчитаны. А теперь и командир так себе, да и обстановка не благоприятствует. Через перископический прицел буду наблюдать.

Гусеничные коробочки казались с высоты «Гвидона» маленькими и смешными. А вот если шагоходы толпой навалятся – мелкие закружат, как лайки медведя, а уж тяж в роли охотника выступит.

Но пока «Мюрат» далеко.

Ладно. Значит первоочередная цель – МЛШ. Это если удастся. Самонадеянность – дурное качество.

Я потянулся к дублирующей оружейной панели. Насколько я помню, у франкских шагоходов первого поколения в кабине сразу не бронестёкла, а узкие смотровые щели. Судя по сохраняющемуся направлению движения всей группы, они неподвижно стоящего «Гвидона» ещё не заметили.

– Вах, какие молодцы! – пробормотал я, наводясь.

Та-ак. Н-н-на-а!

Пушка правого манипулятора рявкнула, вражеский «Сервал» крутануло вокруг своей оси, и машина удачно грохнулась на свою же пехоту.

– Первый на ноль помножен! – отрапортовал сам себе я и судорожно закрутил ручки настроек, прицеливаясь по второму франкскому МЛШ.

Как и следовало ожидать, выстрел демаскировал меня мгновенно. В ответ по мне тоже влупили. Особенно старались маленькие «Рено». Но пока броня «Гвидона» держалась. Всё-таки тяж!

Ядрёна колупайка, «Мюрат» в мою сторону разворачивается! Отходить надо, а то я как в тире.

И «Сервал» заметно прибавил ходу в мою сторону – всё же у МЛШ даже старых скорость приличная. А я с этими крутилками завяз.

Силуэт «Сервала» запрыгал в окошке прицела.

– Да не дёргайся ты!

Ну!

Пушка рявкнула над ухом.

– Есть! – заорал я.

Этому оторвало опору, и франк рухнул мордой вниз на полном ходу, пробороздив кабиной пашню и собрав вокруг себя нехилый вал земли.

Я торопливо попятился назад, пытаясь отгородиться от «Мюрата» обломками дирижабля. Но тут моя воинская удача почти закончилась.

Франкский тяж счёл расстояние наконец-то приемлемым для выстрела и рявкнул так, что я непременно присел бы, если б уже не сидел. Дёрнуть машину в сторону успел, но недостаточно! «Гвидону» оторвало правый манипулятор. Подчистую!

– Да чтоб тебе ни дна ни покрышки!

Сколько он там перезаряжается? Семь секунд?

Я рывком рычагов чуть довернул корпус, пусть хоть броня под углом к этому снайперу хренову будет (всё больше шансов на непробитие) и начал пятиться со всей возможной скоростью.

– Назад-назад, шевелим лаптями…

Да ёрш твою клёш! Не успеваю одновременно рычаги тягать, наводиться и стрелять! Не успеваю! Ещё до дублирующего пульта тянуться надо!

Неожиданно незнакомая пушка огрызнулась откуда-то сбоку, рёв в небе над головами сменился надсадным воем, и англский самолёт с оторванным хвостом рухнул прямо между мной и надвигающимися противниками. Земля вздрогнула и рванулась вверх пыльной взвесью вперемешку с чёрным дымом.

Секунд десять форы есть!

НУ ЧТО ЗА ДРЯНЬ!

Иркутская губерния, город Железногорск, Больница доктора Кнопфеля

Время то же

Хотару

Отчаянно выла сирена, и мир со свистом летел в пропасть.

Хотару рывком села.

– Аригатаси!

Окружающее плыло и двоилось. Она с трудом сфокусировала взгляд на источнике звука. На стене рядом с койкой надрывалась какая-то коробочка, мигающая огоньками. От коробочки шли трубки и проводки, которыми Хотару сплошь (что???) была облеплена. Они тянулись к рукам, к шее и даже к голове! Множество маленьких металлических шариков были прижаты к коже липкими ленточками. На голове они держались подобием резиновой сетки с вязками под подбородком.

– Пф-ф-ф! – Хотару с возмущением сорвала пародию на шапку и принялась отдирать с рук и шеи досадные штуки. Ещё одна трубка (с иголкой, это вообще уж возмутительно!) была вколота в вену у сгиба локтя. Трубка шла к стеклянной колбе на подставке. Из колбы потихоньку капало что-то зеленоватое. – К-с-с-со!*

*Дерьмо (яп.)

По коридору послышались торопливые шаги. В палату влетела девушка в белом халате, но увидела она только пустую койку с отброшенной в сторону простынёй и оборванные трубки приборов.

– А! – воскликнула женщина и бросилась в ординаторскую, звонить доктору Кнопфелю.

Хотару выскользнула из-под кровати маленькой белой лисой.

Из соседней комнаты целительница кричала в трубку, что лиса ушла в невидимость и скрылась. Ха! До невидимости ей сейчас, как до Пекина раком, как говаривал деда Лёша. Самочувствие отвратное – хуже некуда.

Мысли путались.

Один хвост был потерян, но эта беда не шла ни в какое сравнение с тем, что она провалила задание. Провалила с треском! Совершенно очевидно, что Аркадия здесь нет.

После того страшного удара!

Если он погиб, ей останется только совершить сэппуку…

А она пришла бы в себя раньше, если бы не успокаивающее чувство, что он находится где-то неподалёку. Откуда оно взялось, спрашивается?

Маленькая лиса выскользнула в коридор и прислушалась к собственным ощущениям.

Туда!

Спустя несколько секунд она стояла над ящиком с песком и держала в руках курсантскую шинель Аригатаси. Вот что её успокаивало все эти дни.

– Ну и дура! – в сердцах сказала Хотару. Она была зла на себя до невозможности.

Но злостью делу не поможешь. Хотару замерла, прикрыв глаза. Он стоял здесь. Живой! Ровно на этом самом месте, несколько дней назад. И если приложить все силы, в воздухе ещё можно было разглядеть его эфирный след. Слегка искажённый и почти совсем размытый. Но если поторопиться…

Грохнула входная дверь больницы, и по коридору затопали шаги профессора Кнопфеля:

– Анечка, как это могло случиться?

Хотару фыркнула. Как-как… Да вот так!

Она снова упала на пол и выскользнула в коридор лисой. Хотела бежать, но… из ординаторской так вкусно пахло! А все целители топчутся в реанимационной палате, молодцы какие!

Пушистая белая молния мелькнула в приоткрытую дверь и тут же – обратно, с бумажным пакетом в зубах. Целители добрые, они простят.

...

Охранная система периметра больницы конечно среагировала на двухвостую лису, выпрыгнувшую с будки пропускного пункта через забор. Её даже пытались догонять. Но тщетно.