Текст книги "КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Войлошников

Соавторы: Ольга Войлошникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц)

«А! Ничего с твоей тушкой нет, – сказал сапёр. – Тут другое что‑то. Ну, придёт…» Тут дверь резко распахнулась, и он тут же юркнул в боковую стенку.

Целительница, напомнившая мне почему‑то гимназическую преподавательницу по алгебре, приложила руку мне ко лбу, оттянула веко, заглядывая в глаз и сжала кисть по‑мужски крепкими пальцами. Спросила быстро:

– Как себя чувствуешь?

– Пить… – просипел я.

– Агаша, дайте пить ему, можно, – сказала докторша через плечо.

– Щас‑щас! – торопливо сказала Агаша. Кажется, она только и ждала разрешения, чтобы поднести мне кружку.

Полегчало чрезвычайно!

– Спасибо, – хотя голос так и остался хриплым.

– Магический статус? – коротко спросила докторша.

– Оборотень. Белый медведь.

Она, кажется, не поверила, прищурилась эдак, и я слегка выпустил когти на той же руке, которую она держала. Когти сияли почему‑то не голубым, а ярко‑сиреневым.

Как тот туман , – припомнив, сказал Зверь.

Брови докторши взлетели вверх.

– Высший?.. Но магической энергии маловато, фонит еле‑еле…

Тут я даже не нашёлся, что сказать. Я видел, что когти мои сиреневым прямо полыхают. А она – не видит, выходит? Или у меня от дурного состояния в глазах огни?

– Ладно! – докторша нахмурилась. – Пока стандартная схема. Через полчаса большая погрузка в Бучовице. А тебе бы хорошо к тому времени нормально говорить. Так что…

В мою сторону потекла целительная волна. Она вроде как поддерживала и бодрила, но… было у меня внутреннее ощущение, что заметная часть энергии идёт мимо меня… Нет! Не мимо! Сквозь меня идёт и куда‑то уходит! Докторша тоже, кажется, это почувствовала, потому что покачала головой и сказала:

– Ладно, разберёмся! – и ушла.

Глава 3ПОСЕЩЕНИЯ

ОСОБЕННОСТИ ЯПОНСКОЙ МИФОЛОГИИ

Южная Моравия, русский санитарный поезд

11 января 1948 года, утро

Аркадий

«Так чего там с японскими сказками?» – вылез из стены сапёр, как только дверь за обходом захлопнулась.

– Монстры там самобытные, – пробормотал я, чувствуя, что мне вдруг дико захотелось спать. – Например, лысый и одноглазый мальчик Хитоцумэ‑кодзо. Или Сиримэ – призрак с глазом в жопе.

«Прям в жопе?» – не поверил сапёр.

– Натурально, – заверил я. – А ещё Сагари – лошадиная башка, свисающая с ветки дерева в лесу. Или Хоонадэ – призрачные руки, летающие отдельно от хозяина. А есть ещё летающие головы‑людоеды…

«Иди ты!» – изумился сапёр и покрепче перехватил свою голову.

– Мы с Хотару предполагали, что корень этих легенд в том, что японцы достаточно рано переняли у китайцев порох. Так что ты со своей отдельной головой, которая обитает рядом с туловищем – вполне приличный ещё. Да и не ешь никого…

«Что ж я, совсем, что ли⁈ – возмутился сапёр. – А Хотару – это кто?»

Но я уже не мог языком шевелить и провалился в сон.

ЧЕЛОВЕК‑ТЕНЬ

Разбудил меня шум отъехавшей в сторону и тут же захлопнувшейся двери.

Аккуратные шаги. Скрипнул стул. Я с трудом повернул голову в сторону звуков.

Внешний мир до сих пор воспринимался мной нечётко и как будто слегка подрагивал.

Поезд стоит, кстати.

Я заметил. Должно быть, та станция, с ранеными. И этот перец тут сел. Вот почему разговаривать мочь надо было.

Обманчиво‑мягкий голос вполне по‑граждански поздоровался:

– Добрый день, добрый день, – и вкрадчиво спросил: – Так как, вы говорите, вас зовут?

Вот и посыпалась наша легенда. Непростой дядька по нашу душу пришёл! Этот враз размотает, что никакой Аркаша не Дерунов. Хоть бы про мамку спросит, а мы и имени её не знаем.

Непростой, точно. Мне даже зрения яркого не требовалось, чтоб понять, кто это – форма серая, но не как у немцев (не слишком тёмная и не слишком бледная, чтоб не выделяться из окружающего пространства), того же серого цвета все прочие знаки различия – и погоны, и значки петличные, и шевроны. Специально так, чтоб всё сливалось в одно незаметное пятно. Тень, одним словом. Тут большого ума не надо, чтоб понять: офицер безопасности явился, он же по‑простому – особист.

Выходит, накрывается моя маскировка. Выявят родство, титул, а там и по новой мамок‑нянек по мою душу пришлют. Значит – что? Значит, прикинемся табуреточкой. Тем более, что язык не больно‑то хотел шевелиться.

– Не помню… – хрипло выдавил я.

Вагон качнуло, заставляя противно сжаться желудок. Что это, вроде ж долгую стоянку обещали? Или это не вагон? Может, у меня контузия снова взыграла или гадостные последствия, допустим, магостатического удара? Был такой? Ещё бы башка нормально последний бой вспомнила…

Особист, слегка поморщившись, раскрыл офицерскую планшетку, в которой белели пристёгнутые слегка растянутой резинкой листы, уместил свою канцелярию на колене и сочувствующе покивал:

– Понимаю, понимаю, меня предупредили, что у вас посттравматический шок… И всё же, что именно из последних событий вам припоминается? Быть может, какой‑то фрагмент? Картинка, звук… запах, в конце концов?..

Он ещё что‑то спрашивал, но я на его убаюкивающее бормотание внимания обращал мало, потому как сквозь боковую стену, что против моей койки, снова заглянул давешний сапёр с головой под мышкой.

«Чевой, особый отдел пожаловал душу вынимать? – вполне добродушно спросил он. – Энти таки‑и‑ие, понимаешь, пока до донышка не доколупаются – не отстанут!»

Он поудобнее прижал полупрозрачную голову под мышкой и принялся сворачивать призрачную самокрутку.

– Ты как курить‑то собираешься? – просипел я, заворожённо наблюдая за этим процессом и совершенно забыв про особиста.

– Не курю, – слегка удивлённо ответил тот.

Вот я дубина! Шевелились бы руки – в лоб бы себя треснул!

– Простите, показалось, – неловко прошептал я, прикрывая глаза.

– Нет‑нет, не засыпать, боец! – потребовал особист, а сапёр охотно пояснил:

«А как? В зубы вставлю да закурю! Опосля смертушки оно, понимаешь, всё так да не так. А как охота покурить – так и покурю, оно и полегшает. Привычка, понимаешь!»

Я приоткрыл один глаз и покосился на него. Оторванная башка и впрямь сжимала зубами самокрутку, бодро скалясь. Огонёк цигарки то разгорался (почему‑то синим), то снова затухал.

«Я, брат, долго в Америках служил. Там и пристрастился. Соображаю умом, что забава дурная – а бросить не могу, хоть тресни. Телесная привычка, понимаешь».

– А табак у тебя откуда? – спросил я.

«Так из кисета», – удивился сапёр.

– Аркадий Ильич, вы меня слышите? – настойчиво спросил особист.

– А? – я с большим трудом переключил на него внимание. – Простите, отвлёкся.

– А на что вы смотрите? – он обернулся в ту сторону, куда я таращился до этого, и даже ручку свою самописную туда направил. По‑любому, у него в ней встроенный магофиксирующий приборчик. Только в случае с душами, похоже, он не работает – магии‑то тут нету никакой! Одна живая душа природная! Или мёртвая? А может, душе и всё равно, она – субстанция эта… как её… эфирная, во.

– Там, кажется, дымит, – честно сказал я, тыча пальцем в самокрутку сапёра, на что тот хрипло захохотал: «Гхы‑хы‑ы!» – а потом и закашлялся. Оторванной башкой, ага. Плечи у него при этом тоже вздрагивали, как у обычного кашляющего человека. И даже грудная клетка слегка шевелилась. Как он там сказал? «Телесная привычка»? Как же оно так работает?..

– Итак, вернёмся к нашим вопросам, – с некоторой досадой сказал особист. – Меня интересуют подробности вашего последнего боя. Пожалуйста, постарайтесь припомнить… – и тут из той же боковой стены выскочила недавняя полосатая кошка, сходу вспрыгнув сапёру на спину, и, сияя зелёными глазищами, словно фонарями, зашипела на особиста!

Однако!

Но не успел я удивиться сей экспрессии, как кошка переметнулась на плечо сидящему особисту и принялась его рвать, наполняя конурку истошным мявом, пронзительным настолько, что он прям‑таки всверливался в мозг. Виски́пронзило болью – аж в глазах потемнело.

– А ну иди отсюда, дура! – хрипло гаркнул я, приподнимаясь на локте.

Кошка, на удивление, послушалась, пулей вылетев в противоположную стену, но продолжая за ней утробно ворчать, да с подвываниями, вызывающими у меня аж ломоту в зубах.

– И заткнись там! – сердито крикнул я, и тут только заметил вокруг руки у замершего истуканом особиста тень – чуть более серую, чем его родная форма, чуть более плотную… Сморгнул… да у ней ещё и зубы есть, что ли? Напоминающие то ли иглы, то ли присоски…

«Мурка завсегда приближенье смертушки чует, – с глубоким пониманием ситуации сказал сапёр, – не соображает, что она бестелесная теперь. Раньше‑то у ей малехо сподмогнуть получалось, а теперь – шиш, вот она и носится, как бешаная».

Я же всматривался в тёмное и равнодушное к человеческому страданью нечто  и пытался осознать. Это вот – что?.. Это, выходит, зачаток смерти  или что? Или как? И почему – особист? Рано ему ещё помирать, молодой он дядька…

Мне вдруг показалось, что кусок тёмной тени злобно глазеет на меня… Боится? Да ну, не может быть… А если?.. Если это  и впрямь обладает собственной безразличной волей? Словно во сне я потянулся к нему рукой и представил, как сжимаю туманное горло, стискиваю в кулаке.

Подсоблю!  – сказал Зверь, выпуская снова светящиеся ярко‑сиреневым когти.

Тьма уходить не хотела, и я сказал ей:

– А ну, отцепись! – вышло зло, но видимость впившихся зубов исчезла, а сгусток непонятной тёмной энергии дёрнулся в мою сторону… и повис тряпочкой на кончиках когтей. Держать его было противно. Я представил себе, что он горит, скукоживается, как сухой лист – и сгусток впрямь вспыхнул и истлел, рассыпавшись невесомой пылью.

«Могёшь, однако! – с восторгом заорал сапёр, хлопая в ладоши и одновременно подхватывая падающую голову. И всё у него получалось разом – и радостно хохотать, и цигарку зубами сжимать при этом. – Сила, понимаешь!»

– Ой, не ори, башка разламывается, – шёпотом попросил я, откидываясь на тощую казённую подушку – и тут до меня дошло, как это всё странно, должно быть, выглядело снаружи!

Особист однако молчал, осторожно вытягивая и опять сгибая руку. Никаких следов Муркиных усилий на ней, понятное дело, не осталось – не способны призраки на телесное влиять. Но и никаких клочков тёмной тени‑облака тоже не было.

Не говоря ни слова, особист вложил ручку в планшетку и вышел. Магозащитный контур моей клетушки снова замкнулся и равномерно загудел.

«Так это ты тот некромант, который атаку под Архлебовым сбил⁈» – восторженно заорал сапёр.

А я молчал. Но против совершённого не попрёшь. Выходит – некромант. Но это никак не укладывалось в привычную мне теорию магических потоков. Невозможно это было. Сапёр ликовал и клялся мне, что теперь‑то мы с ним таких дел наворотим! Потому что я‑то ему и нужен был. Потому что дело его на этом фронте не закончено… и под эти крики я никак не мог додумать мысль. Важную мысль, которая мелькала размытым хвостом и всё никак чётко не складывалась…

ШЛАПАНИЦЕ

Южная Моравия, город Шлапанице, госпиталь

11 января 1948 года, утро

Хотару

Начальник пятнадцатой военной части страшно удивился, когда Хотару явилась к нему снова. На требование направить её в тот госпиталь, куда были вывезены раненые с «Императора Константина» отреагировал настороженно. Предупредил, что госпиталя было два, и что один из них находится сейчас довольно близко к придвинувшейся линии фронта, там опасно, бомбят и вообще – раненых готовят к эвакуации.

– Вот туда мне и нужно, – сказала Хотару. – Срочно.

Казачий войсковой старшина выделил ей автомобиль с водителем, который (не водитель, автомобиль), домчал её до крошечного городка Шлапанице, где в здании городской управы и размещался госпиталь. Здесь царила суета, на площади перед управой стояло несколько телег, а сердитый главный врач (наверное, он так назывался) ругался с местным городским головой, что этого количества подвод для отправки раненых недостаточно, и лучше бы тот по‑хорошему родил ему грузовики, пока у главврача осталось терпение, и он не начал стрелять.

– Вы должны лечить людей, а не расстреливать! – возмущался чиновник.

– Не переживайте, я застрелю вас не насмерть и сразу начну лечить! – с едким сарказмом ответил доктор. – Найдите транспорт, или я за себя не отвечаю!

Резко развернувшись, так что аж полы белого халата, накинутого поверх формы, взлетели, доктор едва не наступил на Хотару и рассердился ещё хуже:

– Что вам?

– Мне нужно поговорить с ранеными, поступившими с дирижабля «Император Константин». Я ищу… – Но доктор не дал ей договорить:

– Милочка, вы с ума сошли? Вы видите, что творится? Станция разбомблена, санитарный поезд не смог до нас добраться! У меня полный госпиталь тяжёлых, а вы хотите вести беседы!

– Я исцелю каждого, с кем поговорю.

Доктор только рассмеялся:

– Вы, верно, ещё не в курсе, что нас тут плотно накрыла безмагическая буря? Ваш резерв, даже если он у вас полон, иссякнет за десять минут! На одного пациента, может быть, хватит. Максимум – на двоих. Никто не может исцелять. Только примитивные лекарства…

– Меня это не касается! – повысила она голос. – Кицунэ лечат другой магией. Я повторяю: мне нужно поговорить с ранеными с дирижабля «Император Константин». И я исцелю каждого, с кем поговорю.

На размышление у начальника госпиталя ушло не более трёх секунд. Он устремился в здание управы, кинув ей на ходу:

– Идёмте!

Внутри здания было полно народу. Они лежали везде – в кабинетах, в коридорах… остро пахло человеческой болью, какими‑то раздражающими лекарствами, кровью и ещё – замытыми нечистотами. Врач остановился почти у самого входа и развёл руками:

– Вот! В коридоре – все с того дирижабля. В палатах мест не было, и мы были вынуждены…

– Я поняла, – сказала Хотару и шагнула к ближнему бойцу. Уши на её голове сменились на белоснежные лисьи, а из‑под кимоно показались кончики хвостов.

Очень опрометчиво было заявлять, что она может вылечить всех. Её жемчужная сфера* не была наполнена даже на четверть. Но на полтора десятка исцелений должно хватить. В конце концов, не могла же она уйти, не попытавшись.

*Природный маноаккумулятор у кицунэ. Жемчужная сфера или звёздный шар – магический запас энергии, которую лисы берегут на крайний случай.

Хотару достала из‑за пояса маленькую фотокарточку Аригатаси и… вдруг поняла, что эти искалеченные, уставшие от боли люди не смогут с ней говорить. Сперва её шаг. Она аккуратно убрала фотографию, опустилась на колени рядом с бойцом, лежащим на полу просто на плащ‑палатке, и взяла его за руку. Зажмурилась. Отчего‑то ярко вспомнилась Индия, и как Илья Алексеевич едва не умер. Тогда они были готовы на всё. Даже отдать свои хвосты и стать простыми людьми, чтобы он выжил.

Что же, готова ли она на жертву, чтобы найти Аригатаси?

«У меня осталось ещё два хвоста», – подумала Хотару и поняла, что даже её мысли дрожат.

Хотя зачем нужны хвосты тому, кто готов принять смерть?

Спина её решительно выпрямилась, Хотару глубоко вдохнула и ме‑е‑едленно выдохнула, наполняя человека рядом с ней целительной энергией.

– Смотрите! – воскликнул вдруг кто‑то. – Смотрите! Это же волшебная лиса, как в той синема про героя‑Коршунова! Она может исцелять!

И вместе с этим криком в её сторону устремилась такая волна отчаянной веры в чудо, что Хотару показалось – её сейчас затопит! Скорее! Эту силу можно использовать для исцелений!

И она принялась черпать энергию из бушующего вокруг моря надежды и поднимать бойцов на ноги одного за другим. А в груди росло чувство невесомости, словно она идёт по облакам… Это он? Настоящий путь бьякко?..

– Получается! У неё получается! – напряжённо сказал позади начальник госпиталя. И Хотару поняла, что он говорил это не ей, а группе бессильных сейчас целителей, превратившихся в простых врачей. И все они – и медики, и раненые – смотрели на неё с такой верой и упованием, что её жемчужная сфера начала стремительно наполняться!

– Пожалуйста! – она обратилась к главному врачу и протянула ему карточку Аригатаси. – Опросите тех, кто сможет говорить. Знают ли они что‑нибудь об этом человеке? Это медведь‑оборотень, мой друг. Я ищу его. Мне нужна только правда.

Доктор внимательно посмотрел на фотографию:

– Хорошо. Мы соберём всю возможную информацию.

Но она уже отвернулась и пошла по коридору, склоняясь к следующему… к следующему…

ПРИПЛЫЛИ

Южная Моравия, русский санитарный поезд

11 января 1948 года, незадолго до полудня

Аркадий

Поезд крался еле‑еле, то пытаясь разогнаться, то выстаиваясь на запасных путях и пропуская гружёные техникой платформы. До городка Бранковице (до которого, если я правильно запомнил карту, было едва ли двадцать километров), мы добирались часа три, не меньше. А в Бранковице в вагон вошёл некто, двигающийся очень решительно и властно.

Сапёр, заслышав эту, с позволения сказать, поступь, прекратил развлекать меня фронтовыми байками и смылся, а Зверь прислушался.

– Где он? – спрашивал мужчина (скорее молодой, чем средних лет), уверенный в том, что он имеет право командовать, а остальные должны мгновенно его слушаться.

Кажись, по нашу душу.

Это уж как пить дать.

– В боксе, – не очень довольно отвечала начальница поезда.

Будешь тут недовольной, когда в твою вотчину вот так с ноги заходят.

– Почему не выставлена охрана?

– Да помилуйте, какая охрана, он руками не может шевелить! – воскликнула целительница. – Бокс экранирован…

– Экранирован – это, конечно, хорошо, – таким тоном, словно ему представили вместо пирога слепленный ребёнком песочный куличик, сказал прибывший. – А то, что руками шевелить не может – это от недостатка целительской образованности…

А вот это уже хамство, извините.

Кажется, начальница поезда тоже так подумала, потому что холодно сказала:

– Если вам больше не нужны слушатели, то у меня ещё огромное количество работы.

– Идите‑идите, – высокомерно позволил этот тип. Я прям представил, как он ручкой эдак поводит, и преисполнился к нему неприязни.

Глава 4
ВОПРОСЫ ПОСЛУШАНИЯ

ПО МОЮ ДУШУ

Южная Моравия, русский санитарный поезд

11 января 1948 года, незадолго до полудня

Аркадий

За дверную ручку бокса взялись с той стороны, но тут хлопнула ещё одна дверь, и голос недавнего безопасника, которого Мурка драла, спросил с дальнего конца вагона:

– Ну как, Анна Кирилловна, не приходил в себя наш подопечный?

Она ответила довольно громко – надо полагать, чтоб явившийся некромант тоже услышал:

– Мне тут поставили на вид, что я недостаточно образованна, чтобы заниматься такими пациентами, – в этом месте безопасник аж поперхнулся, – так что я пока другими займусь. А его, я надеюсь, сейчас на ноги поставят.

Ручка двери моего бокса брякнула и вернулась в прежнее положение. Этот новый решил поговорить с пришедшим, значит.

Шаги безопасника торопливо приблизились, замедлились…

– Здравия желаю, ваше преподобие!

Ага. Выходит, кто‑то из владык смерти по мою душу с таким апломбом прибыл. Потому что обычному священству воинское приветствие не полагается. Но прибывший в чине не выше иерея, иначе бы он «высокопреподобием» был.

Хотя явление кого‑то высокого ранга было бы странным. Нос у меня до «высокопреподобий» не дорос. Это только к бабуле в её травную мастерскую большие чины из монастыря Марка Печёрского приезжают*. Там таких серьёзных дяденек приходилось видеть – о‑го! Даже раз матёрого бойца в чине архиепископа. Из‑за угла, правда. Или тайком из окошка, из‑за тюлевой шторки подглядывать, потому что нам, детям, строго‑настрого было запрещено у важных людей под ногами путаться…

*Это центральная обитель, занимающаяся подготовкой некромантов в Российской империи.

– Здравствуйте, штабс‑капитан, – с глубоким чувством собственного превосходства ответил некромант.

– Могу я осведомиться, по какому вопросу вы прибыли? – безопасник говорил спокойно и буром не пёр, но и не заискивал.

– Удивлюсь я, если вы до сих пор не догадались, – слегка усмехнулся некромант. – У меня предписание забрать рядового Дерунова.

Вот и фамилию нашу уже прояснили.

Подложную пока, не ссы.

– Но у отдела безопасности остались ещё к нему вопросы.

– Прекратите, штабс‑капитан! Вы же знаете, что протокол действий при подтверждении инициации отдаёт приоритет нашей обители. Мы имеем пять независимых заявлений, указывающих на инициацию рядового Дерунова. Поэтому он мой, и я забираю его немедленно.

Резвый, однако!

М‑гм. Резкий, как понос.

– Но рядовой Дерунов, если это настоящее имя содержащегося здесь молодого человека, является также оборотнем, и это доподлинно подтверждено начальницей поезда.

– Это ещё проверить надо! – хмыкнул некромант. – Специалистов тут много разных, как я погляжу.

– Я бы попросил… – со странной интонацией начал особист.

– Довольно, штабс‑капитан, – перебил его некромант. – Идите к себе. О результатах моего обследования вам сообщат. И сейчас это приказ. Находиться рядом со стихийно инициированным некромантом опасно.

Дверь поползла в сторону, и в мою конурку вошёл… всего лишь дьякон⁈ А гонору‑то как минимум на архиерея! Я смотрел на него сквозь накатывающую слабость и думал, что такое уже видел. Точнее, подобное. Да хоть, например, когда курсанты в училище с первого года обучения на второй переходят – и такая важность у всей группы, что ты! Целые второкурсники , ты глянь!

А этот экземпляр ещё больше пыхтел. Это ж он в монастырь, считай, послушником пришёл, получил четырнадцатый класс. Потом сподобился стать иноком тринадцатого ранга, до десятого ранга рос – и всё инок, и обращаться к нему положено было просто «брат». А недавно, надо понимать, до дьякона дослужился. И стал – вон – «преподобием». Не исключаю, что это вообще его первый единоличный выход из обители – без контроля старших братьев.

Мне вдруг стало смешно. Не с курсантом надо было его сравнивать, а с малышом, которому мама в первый раз в жизни позволила самостоятельно до булочной лавки дойти и сайку купить.

Некромант в свою очередь изучал меня. Кажется, ему всё не понравилось – и как лежу, и как молчу. И как смотрю, наверное.

– Как давно некромант? – не особо приветливо спросил дьякон.

– Никогда не был, – отрёкся я.

– Прове‑ерим! – тоном, словно он в принципе и не думал мне доверять, сказал дьякон. И даже не столько мне сказал, сколько сам себе.

Пижон.

Дьякон цепко ухватил меня за запястье и… и тут его надменно вскинутые брови принялись хмуриться и по‑всякому изгибаться. Натурально, они прям зажили собственной жизнью, словно две бледно‑русые гусеницы.

– Очень странно, – пробормотал он себе под нос.

И тут я почувствовал крайне неприятное ощущение, словно… словно металлом по металлу скребут.

– Не надо этого делать , – сказал я с нажимом, – моему Зверю не нравится .

Он аж руку мою выпустил.

– Можешь подтвердить, что ты оборотень?

Я молча показал когти на правой руке.

Дьякон с великим неудовольствием поджал губы. Кажется, он не очень понимал, что со мной делать.

– Может, я вам не нужен, а? – спросил я с надеждой.

И зря я это сказал, потому как его взгляд вспыхнул прямо‑таки ревностью:

– Вот эти разговоры прекратить! Ты разве не знаешь, боец, какова ситуация на фронте⁈ Обычные маги бессильны. И в этом свете именно мы становимся основной ударной силой! Последним заслоном Русской империи!

Как‑то на мой взгляд в этой речи было слишком много пафоса и осязаемых восклицательных знаков, но я слушал. Не спорить же?

– И то, что ты – оборотень, возможно откроет для обители новые перспективы. Твой феномен следует изучать, исследовать! Возможно, нам удастся найти и для других оборотней способ… – он замешкался, подыскивая слова, – встать под знамёна обители!

– Это как это – исследовать? – воспользовался паузой я, уже примерно предполагая, что услышу в ответ.

– В лабораториях, в научных центрах. Многие представляют себе обитель Марка Печерского как нечто средневековое, но это в корне неверное воззрение. На территории монастыря несколько медицинских и исследовательских центров, оборудованных новейшими разработками.

– И медицинских? – не удержался от удивлённого возгласа я. Это всё, верно, от дурацкой слабости. Но дьякон, похоже, обрадовался случаю поговорить на тему, которая придавала ему уверенности:

– Конечно! Не все же братья специализируются только на том, чтобы отнимать чужую жизненную энергию, преобразуя её в энергию нейтральную…

А мы так делали,  – вдруг сказал Зверь. – Вспомни. У тех франков, что в последних ползунах сидели, отобрали всё подчистую, я даже когтями их достать не успел .

И верно, – согласился я мысленно, возвращая себе воспоминания. Они всплывали в мозгу, словно картинки. Страшные, но настоящие.

– Отдельные братья способны поднять пустые оболочки, приказывая им исполнять те или иные действия. Это сложно, требует концентрации и, наоборот, вливания большого количества энергии. Мало у кого имеется манонакопитель такого объёма, чтобы поднять хотя бы десяток тел…

И это мы делали, – сказал Зверь, и я мысленно кивнул, вспоминая и ужасаясь. – И не десяток, а сотни две или три.

– Но особым, редким даром является способность забрать у тяжко больного человека зародыш смерти. Именно на этом построены целительские центры монастыря Марка Печерского. Их всего три, потому что дар этот крайне редок.

Тут уж мне и подсказок не требовалось. Вот что это за тварь на руке у особиста была – зародыш смерти! Теперь уж Зверь внутренне кивал, соглашаясь со мной.

– А духов видеть? – хрипло спросил я.

– Это больше шаманские практики, хотя отдельные братья и на это способны. Но, повторюсь, это умение… м‑м‑м… – он пренебрежительно пошевелил пальцами, – пограничное. Вот способность собирать чистую  энергию смерти – это дар сильнейший! – на этом месте рассказа у дьякона аж лицо от восторга просветлело.

– А вот эти целители из обители – они умеют смертью целить?

– Нет, такое невозможно, – категорично отрубил дьякон, а Зверь растерянно протянул: «Не понял… А Лёха?..»  – Этот дар используется только как боевой, – не слыша моего Зверя, вещал некромант. – Он очень силён, но и редок чрезвычайно.

– И насколько редок? – уточнил я, вспоминая, как собирал сиреневую дымку.

– На данный момент в Российской империи проживает лишь один такой специалист.

Мы со Зверем только многозначительно обменялись внутренними взглядами, если можно так сказать.

– Да‑а‑а… – Дьякон на минуту задумался, но потом живо встрепенулся: – Так что наша задача – выяснить, каким конкретно даром обладаешь ты и поставить его на службу Отечеству.

– Только одним? – удивился я.

– А ты как хотел? Чтоб всё сразу? – хохотнул он. – Так не бывает! Поздновато тебе, конечно, для начала обучения в обители, ну да ничего. Зато ты оборотень! По обеим статьям в комсомол подходишь.

– Куда? – не понял я.

– В комсомол. Разве на политинформациях не доводили ещё?

Я натурально растерялся:

– Да не успел я ни на какие политинформации…

– М‑гм. Так вот! В противовес островному влиянию Британии на Европу и на мир в целом, создан новый континентальный союз молодёжи. Только для тех магов, которые способны поддерживать свою боеготовность в условиях безмагических бурь. Соответственно – континентальный особый магический союз молодёжи. Комсомол.

– Понятно.

– Так что сейчас тебе принесут новую форму…

– Так я ж идти не могу… – в полнейшем недоумении прохрипел я.

– А! – дьякон, кажется, забыл о моей проблеме, пока рассыпался тут бисером, и слегка покраснел. – Так… А ну, давай ещё раз. Основная проблема у нас…

– Все говорят: как в песок уходит, – подсказал я.

– М‑хм… Так‑так… Значит, нам надо перекрыть…

– Это на Звере не скажется? – с тревогой спросил я.

– Нет, – отмахнулся дьякон. – Но процедура не очень приятная, придётся потерпеть.

«Не очень приятная» – это было примерно такой же правдой, как «будто комарик укусит», когда уколы в детстве ставили. Чуть глаза на лоб не вылезли, ядрёна колупайка!

Зато после реально стало легче.

– Только идти я всё равно не смогу, – просипел я, поднявшись со второго раза и качаясь, как былинка.

– Хм! – недовольно хмыкнул дьякон и нажал кнопку над кроватью. – Пригласите начальницу поезда! Срочно! – рявкнул он на сунувшуюся в бокс санитарку. А от явившейся буквально через минуту докторши потребовал «приложить все усилия», чтобы я мог самостоятельно передвигаться.

Та лишь слегка нахмурилась и обернулась ко мне:

– Ну как ты, боец?

– Слабость, ужас просто, – честно сказал я.

Она взяла меня за запястье, словно прислушиваясь к чему‑то, слышному только ей.

– М‑м… Ну‑ка давай попробуем…

Тёплая целительная волна устремилась ко мне мощным потоком, бодря, давая силы выпрямиться и расправить плечи.

– Ну вот! Теперь не утекает! – обрадовалась докторша.

– Вот это спасибо! – Я для пробы понаклонялся туда‑сюда, чуть присел. – Отлично! И голос не хрипит! От всей души благодарствую!

Целительница улыбнулась мне совершенно солнечно. И тут дьякон не утерпел и влез тоже, покровительственно заметив:

– Можете же, когда захотите! Распорядитесь, чтобы моему подопечному принесли форму. Бушлат не нужен, достаточно летней и сапог. Нас ждёт транспорт.

Начальница поезда только слегка поморщилась и спросила со скрытым раздражением:

– Я надеюсь, после этого вы покинете мой поезд? По вашей милости мы и так стоим лишний час.

– На секунду не задержимся, – важно заверил её дьякон, – в воздушном порту нас ожидает курьерский борт.

– Поздравляю вас! – желчно сказала начальница и вышла. Из коридора донеслось ехидное: – «Курьерский борт»! Такое событие!

И тут мой прояснившийся мозг выдал вопрос, который я тут же и озвучил:

– Погодите, так я что – воевать не буду больше?

В голове заскакали мысли: а жуть вот эта, которая по фронту творится? Валом прущая коалиция, отряды зачистки, люди, перед ними беззащитные – бросить всё, делать вид, что ничего не происходит? Сидеть в лаборатории, тесты проходить, сладко спать и сытно кушать, пока…

Додумать мне не дал дьякон, до которого дошло, что я, кажется, недоволен!

– А‑а‑а‑атставить!!! Твоё дело служить Отечеству там, где это будет нужнее самому Отечеству, а не там, где тебе хочется! Ты понял, послушник⁈

Опа, уже «послушник»?

В этот момент дверь поехала в сторону, и в бокс посунулся пожилой санитар со стопкой одежды.

– Разрешите, ваше благородие?

– «Ваше преподобие»! – гневно поправил его дьякон, не меняя тона, и рявкнул, тыча пальцем на койку: – Туда клади! Так что не нужно изображать тут институтку, ты понял⁈ – Ага, это уже мне. – Не советую испытывать моё терпение, тебе не понравится. Даю четверть часа, чтобы привести себя в порядок, и жду тебя на платформе!

Санитар, сжав плечи и стараясь казаться невидимым, юркнул в коридор. А до меня вдруг дошло, что за назойливая мысль крутилась в моей голове касательно начальницы санитарного поезда. Анна Кирилловна ! И на дядь Ваню Соколова как похожа! Особенно улыбкой. Сестра!

– А знаете что, ваше преподобие, вас ведь могут ждать серьёзные неприятности.

– Ш‑ш‑што? – не веря ушам, прошипел он.