Текст книги "КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Войлошников

Соавторы: Ольга Войлошникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 44 страниц)

– Отец Бенедикт, к вам!

– Входите, входите, – отозвался старческий, слегка дребезжащий голос.

Молодой распахнул передо мной дверь, и я вошёл в келью. Может это и не келья, я в названиях церковных не особенно силён. Просто так мне после прочтения приключенческих романов представлялись именно кельи. Высокое узкое помещение. Стены, пол, потолок – всё из серого камня. Маленькое, как амбразура, окно под самым потолком. И, видимо, в качестве вечернего освещения – здоровенный подсвечник (свечей, наверное, на двадцать). И это в наше‑то время!

За странной конструкцией, представляющей собой нечто вроде узкой профессорской кафедры, стоял сухонький невысокий старичок. И огромные круглые очки в металлической оправе делали его похожим на филина.

Наверняка мог бы зрение магически выправить, – вдруг подумал я, – но не стал. То ли из принципа от магии отказался, то ли смиряется и претерпевает…

Глаза, сквозь линзы кажущиеся огромными и как будто приклеенными к стёклам, несколько раз недоумённо моргнули:

– Чем могу быть полезен, раб Божий?

Чего они меня рабом все навеличивают? Как‑то царапает. Наш батюшка всегда называл нас чадами иль детьми, как‑то так. А тут тебе прямо в лоб – раб! Неприятно.

Я вежливо посмотрел на молодого и со значением сказал:

– Спасибо.

– Да‑да, беседуйте, – закивал он и заторопился наверх.

Тоже вот молодец. А вдруг я вашего Максимилиана‑Бенедикта пришибить хочу? Псих я, может?

Глава 12
ПОКА РЕШЕНИЙ НЕТ

СПОРЩИКИ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, городок Зибенхиртен – заброшенная мельница

12 января 1948 года, ранний вечер

Аркадий

Дедуля деликатно покашлял. А я слушал – убедиться надо, что молодой действительно ушёл. Ну вот, шаги удалились и затихли. Я обернулся к старому священнику:

– К северо‑востоку отсюда есть лес.

Он улыбнулся и доброжелательно кивнул, продолжай мол:

– И там есть одна интересная мельница.

О! А взгляд‑то поменялся. Стрекоза насторожилась. Старик аж чуть наклонился вперёд:

– Продолжайте, сын мой! – Ага! Уже сын, а то всё раб…

– И жил там интересный мельник. Такой же забавный, как и сама мельница.

– Дальше, дальше!

– А что дальше? Не желаете прогуляться? Зовёт он вас.

Священник откинулся назад, пригладил реденькие волосы.

– Так уж и зовёт?

– Специально меня послал. Приведи, говорит, мне священника из Зибенхиртена. Да чтоб на двадцать лет моложе его.

– Я имел честь учиться у профессора Мюллера. Но это было…

– Давно. Я прекрасно понимаю это, – остановил я его воспоминания, – и теперь ваш учитель хочет вас видеть.

– Но, э‑э‑э, он…

– Привидение, да. И обладающее весьма скверным характером! Помощь, говорит, ему нужна перед окончательным упокоением. Так вы идёте?

– Да‑да, я сейчас! – засуетился старый попик. Потом остановился и спросил: – А он… ничего не просил принести, взять с собой?

Я задумался.

– Да нет. Просто сказал мне, приведи священника из Зибен вашего Хиртена. Больше никаких инструкций.

– Тогда не будем заставлять его ждать! Идёмте!

На заднем дворе церкви молодой служка быстро оседлал священнику пугливо косящегося на меня ослика. Я старался изображать деталь пейзажа, но животина нервничала. Видимо, чуяла медведя. Как бы не сбросила старика.

– Святой отец, я чуть вперёд пойду, ладно?

– Хорошо, хорошо, сын мой, – отец Бенедикт умостился в седле, бормоча под нос молитвы, чуть тронул осла пятками: – Шагай, Милли, не вредничай!

Ах, «Милли»! Значит, не осёл, а ослица. Будем надеяться, она не встанет посреди дороги.

У нас есть метод заставить её двигаться быстрее.

Ты что! Дедулю по кочкам будем потом собирать!

Мы потихоньку выдвинулись с церковного двора.

* * *

Всё‑таки до чего сонный городок! Пока я туда шёл, трёх человек заметил. Одного (того часового), правда, убил, ухудшив и без того унылую статистику. Да пока мы шли назад – двух. Не убил, заметил. И не на улице, а мельком, во дворах. Нет, понятно, что снег. Но местных‑то, наверное, так пугать не должно? А тоже носа на улицу не кажут. Или боятся? Успели ли цивилы показать себя здесь во всей красе или в Австрии стесняются?

За выездом из города народ‑таки обнаружился. И стазу целая толпа! В поле топталось не меньше двух десятков армейских – и бурые макаронники, и сине‑красные лягушатники. Галдят! Нашли‑таки моего. Может, кто из окна казармы углядел, как он по заснеженном бороздам ковылял.

Меня догнал погоняющий ослика священник. Старенький – а, вишь, тоже любопытный, аж в седле подпрыгивает, шею тянет. Спросил, поглядывая на волнующихся цивилов:

– А вы не знаете, сын мой, что там произошло?

– Туда труп убежал, – сказал я, не видя повода врать. – Труп итальянца, который в карауле стоял.

Так или иначе, до этого священника информация всё равно дойдёт, так пусть хоть не в искажённом виде.

– Ага. Понятно… – изумлённо пробормотал отец Бенедикт и снова отстал. Мог бы и не врать – видно ж, что пока ничего не понятно. Ну да ничего, скоро сложит два плюс два.

…

Когда сквозь прозрачный зимний лес вдалеке показались угрюмые очертания мельницы, священник, дисциплинированно тащившийся метрах в десяти позади, не выдержал и снова заставил ослика догнать меня:

– Сын мой, а вы не боитесь?

– Нет. А должен? – в свою очередь спросил я.

– В окрестных деревнях бытует мнение, что мельница проклята.

– И? Почему страхи крестьян должны пугать меня?

На этот довод у священника не нашлось ответа, и дальше он напряжённо молчал – и когда входили во двор, и когда спешивался, и пока мрачно шагал за мной в дом, сворачивал в столовую…

– Тебя за смертью посылать! – возопил мельник и осёкся.

Вот это торжественная встреча!

– Именно. Именно меня и именно за ней стоит посылать! – отбрил я его. Зашёл в комнату и плюхнулся на стул.

Кошатина тут же запрыгнула на колени и требовательно ткнулась головой в грудь. Где шлялся? Гладь давай! Даже смерть не изменит нравы кошачьего племени! Впрочем, мне даже приятно стало от того, что хоть призраки мне рады, ждут. Вот и Коля улыбнулся, выдвигаясь из стены и попыхивая своей цигаркой. Всё жить легче.

А священник замер в проёме.

– Герр Мюллер, это вы?

– Именно, Штайнхен*, я! Чего встал – заходи!

Камушек (нем.)

– Святого отца теперь зовут Бенедикт, – вставил я, чтобы избежать неловкости. Но «неловкость» – это точно было не про Мюллера.

– Не худшее имя, – хмыкнул он. – Помнится, одного парня из нашей академии при принятии монашества назвали Ниссель, вот он мучился*.

*Имя созвучно с немецким «die Nisse» – «гнида».

Бенедикт, впрочем, только фыркнул.

– Садись, дружище, – махнул ему Мюллер, – для тебя тут есть аж два важных дела.

– Два? – спросил святой отец, но зашёл и даже присел на предложенный стул.

– Именно! Во‑первых, этот уже знакомый тебе молодой человек утверждает, что поможет мне обрести покой, а над останками нужно прочитать отходную. Да не мне тебя учить… А второе, ты перед погребением должен помочь мне разобраться в одном научно‑магическом казусе.

– Оригинально… Вы в своём репертуаре, герр Мюллер. Два разнонаправленных задания. И с какого начнём?

– Бенедикт! – погрозил пальцем мельник. – Не заставляй меня сомневаться в твоей рассудительности. Если вы похороните мои останки, и ты прочитаешь над ними отходную, то как, скажи мне на милость, мы с тобой , – он выделил голосом последние слова, – будем разбираться с научной задачей? А? А задача тут прямо ух! – от избытка чувств поцеловал пальцы мельник.

Всё‑таки – увлекающаяся натура!

А может именно поэтому он и стал привидением?

От излишней ажитации? Не знаю, не знаю…

– Может, вы сначала расскажете суть проблемы? – попытался спустить мельника с небес на землю священник.

– Он! Он – проблема! – возопил Мюллер и ткнул пальцем в меня.

– А что с молодым человеком не так? – подозрительно уставился на меня святой отец. – Обычный итальянец. Только что неплохо говорит на дойче. Больше я ничего подозрительного не заметил. Хотя нет! Его моя Милли боится. А Милли – дамочка в высшей степени спокойная и рассудительная, за это я её и выбрал. – Предупреждая вопросы мельника, священник пояснил: – Это моя ослица. Кстати, тут есть куда её пристроить?

– В задней части дома есть стойла, они вполне целы. Вода для неё найдётся, а вот с кормом – извини…

– Мешочек с овсом, для неё и походная сумка с едой для меня приторочены у Милли на спине! Если молодой человек согласится помочь…

Мюллер деловито развернулся ко мне:

– Займись… тесь, – увидев мой потяжелевший взгляд, сразу поправился он. И даже прибавил: – пожалуйста.

Всё‑таки привычка, даже к хамству – вторая натура!

Щёлкнуть его по носу!

– Вот напишу на твоей черепушке «Мюллер – дурак!» – пригрозил я, поднимаясь. Полюбовался на его выпученные глаза, усмехнулся и пошёл во двор. Всё‑таки животная‑то не при чём.

По дороге обратился к своему Зверю: – Ты можешь спрятаться поглубже? Не хватало ещё со взбесившейся ослицей воевать. Или с ослихой? Не уверен, как правильно говорить, поскольку у нас в Иркутске подобных животин не было.

А ведь прав ты. Околеет ещё с перепугу. Я постараюсь затаиться.

Спасибо.

Скотинка стояла смирно, как мы её и оставили, привязанная к молодой калине. Несуразная, как толстый жеребёнок‑переросток с заячьими ушами. Не сказать, чтоб ослы для меня совсем в диковинку были. Когда с папаней по Азии потаскался, навидался, конечно. Только как правильно называть их женский пол, уточнить не удосужился.

На спине Милли помимо мешка с овсом нашлись две кожаные сумки. Судя по запахам – еда. А нормально святой отец запасся! Дня на три‑четыре, если одному‑то.

Понятное дело, что проводить скотину через крыльцо и «человеческие» помещения я не собирался. В заднюю часть дома можно было пройти через двор, там в дальнем углу был отдельный хозяйственный вход. Чёрный.

Там нашлась небольшая конюшня на четыре денника, и всё было в нормальном состоянии. Всё‑таки даже в призрачном виде Мюллер поддерживал в своих владения порядок, немецкую привычку к чистоте и аккуратности даже смерть победить не в силах. В углу лежало и деревянное корыто. Я в три приёма наполнил его водой и насыпал в кормушку зерна.

Между делом подумал: надо бы как‑то решить вопрос с собственным пропитанием, а то ловить кроликов – это решение такое, временное и несерьёзное. Не затем же я от дьякона сбежал, правильно? Наверное, стоит навестить тот хутор, откуда пленных вели. Тем более что я же обещал, надо проверить. В беспросветную глупость крестьян я не верил, а вот в страх перед неизвестностью – вполне. Кто‑то мог и остаться. А если нет – мне же лучше. Вряд ли хозяева смогли в спешке выгрести вообще всё. Наверняка забрали самое дорогое и ценное. Глядишь, может крупы какой‑нибудь осталось или муки. Даже кашу с консервой замесить – уже здорово!

Кивнул сам себе и пошёл в жилую часть. И ещё на подходе к кухне услышал вопли.

– А коэффициент Максимуса ты учёл?

– Глаза разуй, вот, вот его постоянная!

– Так вот она ошибка! Ты, бестолочь, где запятую поставил? А?

Там научный диспут у почтенных немцев в самом разгаре! Мельник притащил откуда‑то здоровенную грифельную доску, которая в столовой перегородила бы всё помещение, так что они вынужденно переместились в кухню. И теперь два старика, живой и мёртвый, вырывая друг у друга мел, графики какие‑то чертят. И всю доску со всех сторон формулами исписали!

Я – ПРОБЛЕМА

– Слышь, Аркаша, принеси ведро воды, а? – усмехаясь попросил меня сапёр. – Не в службу, а в дружбу. Эти скаженные уже поругались три раза, стирать надписи не успевают, а тряпка‑то сухая, понимаешь! Я пока сам не могу.

О! А эта новость интересная. Пока не может принести ведро воды. Пока! Интересно. А попросил уже вслух!!! А я‑то в запарке и не обратил внимания сразу!

– Коля, хвалю за успехи! – Натурально обрадовало меня его громкоговорение! Сам пока не пойму, почему, но понёсся за водой с воодушевлением. Притащил, брякнул около доски – тут спорщики наконец меня и заметили:

– Ага! А вот и наш источник раздора! – воскликнул Мюллер.

– Ну‑ка, любезный! – священник даже «сына моего» позабыл. – Тут некоторые, – он ткнул в мельника пальцем, – утверждают, что ты оборотень.

В качестве ответа я развёл руками, слегка выпустив голубые когти на частично обращённых лапах.

– Ещё и высший! Прекрасно! А теперь некромантию… хм! А как вы её нам продемонстрируете? Я, право… – начал священник, а потом обвиняющее ткнул в меня пальцем, – Ага! Я понял! Вернее вспомнил! «Труп убежавший!» Так? Это вы его бегать заставили?

– Какой ещё труп? – насторожился Мюллер.

– Обычный. А я‑то думал, откуда у вас итальянская форма и оружие! А оно вот как!.. – отец Бенедикт насупился и посмотрел на меня сурово: – Это же трофей, я прав?

Я кивнул.

– Правы, и что? Жалеть итальянца будете?

– Все мы дети Господа, но… будем считать, что вы послужили рукой карающей, – медленно и словно через силу произнёс священник.

– Карающей, а как же! – громко отозвался Коля, заставив отца Бенедикта вздрогнуть. – Не нянчиться же с ними, понимаешь!

По‑моему, мне нужен небольшой перерыв.

– Так, мужи учёные! Вот вам инструмент в помощь, – я выполоскал в ведре тряпку настолько забитую мелом, что вода тут же приобрела молочный цвет. Вручил её отцу Бенедикту: – Пользуйтесь! А я готовить буду. Сидеть, на голодный желудок слушать ваши (несомненно очень учёные) вопли что‑то уже мочи нет.

И ушёл инспектировать сумки отца Бенедикта, рассудив, что на пищу претендуем только мы двое, а святому отцу сам Бог велел делиться.

Сперва нашлось вяленное мясо.

Свинина. Неплохо.

Связка лука, четыре крупных морковки, потом несколько мешочков (на ощупь с крупой).

Пшеница и рис.

Ясно. Годное. Дальше, что у нас тут… Так, соль. И – ура! – маленький кожаный патронташ со специями!

Фу! Перец, черный и красный, барбарис и тимьян. Фу, слишком сильно пахнет!

Зато вкусно будет.

Это да.

Пока готовил, стараясь не отвлекаться на учёных спорщиков, я думал о том, что моя карьера партизана, тьфу‑тьфу, чтоб не сглазить, пока, началась удачно. Уже шестнадцать жмуров имею. Теперь нужно бы в Хёрерсдорф этот наведаться. Туда, где из детей «зелья» делают. Узнать – что за зелья, и кто такой учёный тут завёлся…

– Аркаша‑Аркаша, успокойся! – сапёр положил свою голову на край стола передо мной. – Всё нормально, все свои!

Я моргнул. И понял, что из кухни никто не орёт, а в дверной проём столовой заглядывают оба старика (да, мельник для разнообразия, тоже по‑человечески, а не сквозь стену).

– Что‑то не так? – уже спокойнее спросил я присутствующих.

– Мать Божия, Богородица! – перекрестился отец Бенедикт. – У тебя… к‑хм… сын мой , глаза и зубы светятся.

– Не беспокойтесь, это фамильное. Опасно только моим врагам. – я попытался улыбнуться и понял, что зря. Жутковатое, наверное, зрелище.

Первым отмер мельник. Вот что существование призраком делает!

– Несколько раз я ловил себя на мысли, что забываю, насколько вы молоды. Ваши манеры, и умение держаться… Итак. Молодой человек, вы должны пытаться научиться управлять этим феноменом. Он может быть полезен. Но! – поднял он палец вверх. – Может и демаскировать вас в самый ответственный момент.

– А Мюллер прав, Аркадий. А я даже об этом и не подумал, – задумчиво сказала голова сапёра.

Я постарался успокоиться и по тому, как одобрительно голова шевелила бровями и губами, понял, что у меня получается. Ну, как говорится, спасибо за поддержку.

Пока я успокаивался, а потом готовил, научные споры разгорелись с новой силой. По‑первости я даже что‑то понимал! Благо в училище налегал на теорию, пытаясь не только компенсировать разницу в оценках, но и тайком разобраться в собственной магической слабосильности (понятно, что не разобрался, но это дело десятое).

Но тут эти двое залезли в такие дебри, что я вообще перестал что‑либо понимать. Стоят, орут друг на друга. И я лично, сам видел, как священник таскал призрачного мельника за ворот рубахи!!! И орал ему в полупрозрачное лицо, брызгая слюнями. И тот этому вообще не удивлялся! Слюни, кстати, летели насквозь. Им на метафизические проблемы было наплевать.

Ха! Слюням – наплевать! Надо будет запомнить этот каламбурчик.

Но голова дальнейшие вопли слушать отказывалась.

Я включил командный голос (даром ли нас в училище учили?):

– А‑А‑АТСТАВИТЬ ВОПЛИ! – учёные деды замерли, уставившись на меня круглыми глазами. – ПР‑Р‑РЕКРАТИТЬ ДЕБОШ! Слушай мою команду! Начинаем дискутировать в приличной, культурной манере. Орднунг унд дисциплин! Соблюдение распорядка дня! – Это ж всё волшебные для немцев слова. – День был длинный и суетный. Я сейчас поем и спать пойду. И вы поешьте , отец Бенедикт. – Я поставил на стол кашу с овощами и мясом, внушительно посмотрев на священника. И ткнул в Мюллера пальцем: – Это ему всё равно, он привидение. А вам кушать надо!

Отложил себе порцию в тарелку, больше напоминающую тазик, ложку сверху воткнул и на второй этаж ушёл. Надоели орать! А я на втором этаже летнюю спальню видел. Шкуру накину, тёплым заклинанием постель согрею – отлично высплюсь!

А эти двое, если что решат, сами скажут.

Глава 13
ПОД ПОКРОВОМ ТУМАНА

РЕЗУЛЬТАТ ОБЕСКУРАЖИВАЕТ

Южная Моравия, Орловице

12 января 1948 года, около восьми часов вечера

Хотару

Госпиталь в Орловице… нет, нельзя сказать, что он ничего не дал.

Это был второй госпиталь, в который свозили раненых с «Императора Константина». После Шлапанице её накормили со всей возможной щедростью армейского стола и провожали с поклонами. Потом ей выделили легковой автомобиль (чей‑то – возможно, и председателя тамошней управы) с шофёром. Более того, в Орловице её уже ждали – с замиранием сердец и отчаянной надеждой.

Этот госпиталь принёс ещё одну волну восторженного обожания, и жемчужная сфера начала сиять энергией, несмотря на то, что Хотару исцелила всех, кого только встретила здесь. Теперь её накрыло такое чувство, словно она пьяна от избытка маны. Но информации об Аригатаси набрался самый мизер. В уверенностью можно было утверждать лишь то, что он действительно летел на этом дирижабле.

И его не было в числе погибших…

Хотару стояла посреди чужой страны и не знала, что ей делать…

У КАЖДОГО СВОИ ПЛАНЫ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера

13 января 1948 года, около 4 часов утра

Аркадий

Проснулся я рано. По ощущениям, часа в четыре. Небо ещё только еле‑еле намекало на светлую полоску на востоке. А так – темень.

Но это для человеков темно, мне же – самое оно. О! почти стихи!

Ага. Будешь первый пиит среди медведей, – Зверь только фыркнул. – Я тебе серьёзно говорю, не начинай. Вспомни мои душераздирающие вирши.

Очищающим заклинанием освежился, привёл себя в порядок. Я ещё вчера проверил. Если я из человека принимаю Облик и назад, то на мне остаётся та одежда, что была до Облика. И наоборот, вот был у меня мишка в маскировочном балахоне, так не пропадает балахон. Принял Облик – вот он. Может, так и до пространственного кармана «по ту сторону превращений», как у лис, обучусь, а?

Ага, мечтать не вредно.

Удовлетворившись собственным внешним видом, отправился вниз, в «цивилизацию», едрит её налево.

Из спальни доносились тонкие рулады, которые носом выводил священник. Профессор Мюллер сидел спиной ко входу за обеденным столом, обложившись какими‑то книгами и вполголоса объяснял что‑то Николаю, выписывая сложные фигуры растопыренными пальцами. Голова сапёра показывала усиленную работу мысли всей своей мимикой и, кажется, даже слегка подпрыгивала (а я даже и не предполагал, что она так может – не привидение, а сплошная загадка!).

Так‑так, похоже, тут обучение в разгаре. Ну и не буду мешаться. У меня по плану заглянуть в Хёрерсдор‑р‑рф.

* * *

Погода мне по‑медвежьи благоприятствовала. На окрестности спустился приятный морозец, вчерашний снег и не думал таять, выстелив округу белым покрывалом. Я сегодня даже решил без маск‑сети идти. В белом поле она меня только демаскировать будет. Более того, низко стелющиеся тучи обещали подсыпать ещё снежка. Прикроет мои следы!

А если нет?

А если нет – возьму побольше сирени и пройдусь кое‑где воздушным вихрем, хрен на нас выйдут.

А если с собаками?

Хотелось бы мне посмотреть на собак, жаждущих преследовать белого медведя.

Ладно, по ходу дела разберёмся.

Вот именно.

…

Шёл лесом напрямую – смысл мне был по дорогам крюк делать, когда я помню, в какую точку в прошлый раз вывел меня отряд цивилизаторов. Посмотрев на свои чёткие отпечатки в снегу, решил на большие заклинания не размахиваться – наоборот, завёл небольшой смерчик, который бежал позади, заметая мои следы. Заодно магическая практика, а то я всё больше по теории. Не хотелось бы в экстренной ситуации обнаружить, что обычные заклинания в сочетании с сиренью ведут себя не так.

Воздух*, впрочем, не давал никаких сбоев, отрабатывая, как по учебнику.

*В смысле – заклинания, требующие привлечения воздушной стихии.

На границе леса остановился, принюхиваясь и присматриваясь. Деревня лежала между двумя большими склонами – в ложбине, по дну которой проходила широкая, тщательно ухоженная большая дорога. Эта дорога, словно нитка, нанизывала на себя небольшие деревеньки – вот передо мной Хёрерсдорф, южнее Зибенхиртен, из которого я привёз священника, севернее наверняка есть ещё деревушка, там поднимаются дымы от печек, но самих построек не видно за выпирающим языком леса.

Поля спускались к деревне несколькими пологими складками. А ещё на деревню спускались тучи. Так бывает в горах – небо всё ниже, ниже, и вот оно уже ползёт по земле и иногда даже оставляет брюхом мокрые следы. Так что вместо снега я внезапно получил туман, плотный, одновременно влажный и мелкокристаллический. В сочетании со снегом под ногами – странные ощущения.

Экзотика!

Не говори, ядрёна колупайка.

Мой прекрасный план полежать на краю леса, наблюдая за творящимся внизу, накрылся медным тазом. Но не отступать же из‑за этого? Нужно всего лишь переместиться пониже…

ГЛАВНЫЙ ИМПЕРАТРИЦЫН ГОСПИТАЛЬ

Подмосковье, дачный посёлок Малые Осинки, госпиталь имени святой Елисаветы

13 января 1948 года, 9 утра

Отец Иннокентий

Он прогостил у старого друга аж два дня – пора и честь знать, и так изрядно отвлёк его от государственных дел своими разговорами. Но Лиза непременно просила заглянуть к ней, а ей никак не можно было отказать, и Иннокентий потащился в подмосковную лечебницу… или как, бишь, она мудрёно называется? «Главный её императорского величества госпиталь имени святой Елисаветы», так, вроде. Там ещё список орденов был, но их выучивание отец Иннокентий почёл уж выше своих сил. И вообще, про себя больничку он называл просто – «Лизин гошпиталь», считая, что и того довольно.

Лизавета встретила его у главного крыльца, обрадовалась, кинулась обниматься:

– Кешка! Старый ты бирюк, как тебе советь не жмёт, хоть бы раз в год заезживал!

– Так сама же знаешь, Лизонька, обстоятельства… – неловко оправдывался отец Иннокентий.

– Обстоя‑я‑ятельства! – передразнила его императрица. – Ну что, сперва чай, потом дело? Или наоборот?

– Давай дело сперва. Чаёв я с Андреем на посошок надулся, и так как самовар.

– Ну пошли! – Елизавета деловито развернулась и устремилась вглубь своих владений. – Санитарный поезд среди ночи пришёл, – объясняла она, то и дело оглядываясь через плечо на едва поспевающего за ней Иннокентия. – Если ты не в курсе, мне самых сложных везут. Или, как в этом случае, самых странных .

– Да не беги ты так, Лиза! На паровоз, что ль, опаздываем! – императрица чуть замедлилась, и Иннокентий перевёл дух: – Чего в нём странного‑то, объясни?

– А всё. Сейчас сам увидишь. Думаю, пациент этот по твоей части – ни жив ни мёртв. Исцелён вроде, только странно.

– А поконкретнее можно, Лиза? А то всё это сказочным флёром начинает отдавать.

– И не говори, точно, сказочным, – неожиданно согласилась она. Знаешь из какой сказки? Про трёх братьев, где один разрублен был, потом из кусков сложен и мёртвой водой сбрызнут, так что всё срослось.

– Даже так?

– М‑гм. Хотя в сопроводительных документах дивное описание приложено. Что был сей воин страшно обожжён, после исцелён и воевал геройски. А теперь вот лежит, кукла куклой.

– Так он жив ли вообще, Лиза? – Иннокентий аж остановился. В просторном светлом коридоре было тихо – ни единой души. – Может, это мертвяк поднятый хорошей сохранности?

– В том‑то и дело, что жив! – императрица тоже остановилась, уперев руки в бока. – Внутри – вполне живой человек. А снаружи… ну места вот эти, которые обожжённые были – они… я даже не знаю… чужеродные они, Кеша. Как протез, что ли? И вытащить его из этой бесчувственности я не могу.

– Ну, пошли, чего стоим‑то? Посмотрим на твоего странного пациента.

– Да мы, собственно, уже на месте, – Елизавета Сергеевна приложила руку к магическому замку, и дверь плавно поехала в сторону.

Отец Иннокентий, завидев знакомое свечение, аж за руку императрицу схватил.

– Что такое? – удивилась она.

– А ты ничего странного не видишь, Лиза? Кроме того, что ты мне уже рассказала?

– Н‑нет…

– В коридоре постой‑ка.

Отец Иннокентий крадучись вошёл в палату. Но знакомое сиреневое свечение не торопилось разливаться по сторонам. Более того, обойдя вокруг лежащего и внимательно присмотревшись, монах понял, что светятся только самые внешние кожные покровы. А внутри человек был действительно жив и вполне нормален.

– Удивительно.

– Войти‑то можно? – несколько сварливо поинтересовалась императрица.

– Входи, – кивнул он. – Не упырь это, точно. Однако… – Иннокентий слегка присел и посмотрел на лежащего этак по‑птичьи.

– Что? – нетерпеливо переспросила императрица, понимая, что он видит нечто своё, недоступное ей.

– Он действительно был очень сильно обожжён. Фатально, я бы сказал…

– Ну, так и записано в бумагах!

– А потом его магически исцелил некий целитель, в распоряжении которого была только энергия смерти.

Они уставились друг на друга.

– Но это же невозможно! – после некоторого молчания сказала императрица.

– Считалось, что невозможно, да, – согласился Иннокентий. – Но тот целитель, по‑видимому, этого не знал.

– Так я из‑за этого… – эмоционально начала императрица, но Иннокентий остановил её, подняв ладонь:

– Ты совершенно правильно вспомнила сказку, Лиза. После мёртвой воды нужна живая. А её не было. Или он не успел. Вливай.

– Так толку‑то нет!

– Е‑есть, есть толк. Ты просто пока не видишь. Вот тут, по границам кожного, как ты выразилась, протеза идёт внутренняя работа. Живая ткань постепенно замещает…

– Мёртвую? – слегка поморщившись, договорила императрица.

– В полном смысле мёртвой я её тоже назвать не могу, – пожевав губами, перешёл на академический тон Иннокентий. – Созданную мёртвой силой, так скажем. Поразительно, но это какой‑то промежуточный вариант. Нигде до сих пор я не встречал описаний подобных медицинских экспериментов.

– Кроме как в сказках? – усмехнулась императрица.

Отец Иннокентий посмотрел на неё задумчиво:

– А вдруг, Лиза, это всего лишь события, описанные принятым в давние времена языком? Может, и были тогда специалисты…

– Скажешь тоже, – неуверенно возразила она. – Давай‑ка лучше вот что. Держи ручку и отметь мне, где сейчас границы живого проходят. Будем фиксировать.

– Изволь. – Отец Иннокентий склонился над пациентом, делая ручкой на обновлённой коже лёгкие пометки. – А пока я тут корячусь, Лизонька, ты бы отдала распоряжение, чтоб этого лекаря сюда доставили. Оч‑чень мне хочется с ним пообщаться…

– Ага. Бегу прям и тапочки теряю, – совсем не по‑царски фыркнула императрица.

Иннокентий обернулся к ней и посмотрел поверх сползших на нос очков:

– А что такое?

– Нет его. Пропал без вести. Ну что ты на меня смотришь? Скажи – что за манера за парнями после инициации дуболомов отправлять, а? Человек без памяти несколько часов пролежал, еле сподобился встать – а он орать! Анечка жаловалась.

– Вот сейчас я вообще ничего не понял, – признался Иннокентий, разводя руками.

– Чай пошли пить, тогда и объясню. И придётся тебе хоть на день задержаться, – императрица подхватила старца под локоть и повела из палаты, решительно отметая поднимающиеся возражения: – Надо проконтролировать процесс! А без тебя кто мне поможет? Палату тебе выделим.

– А…

– Не убежит твоя тайга!

ХЁРЕРСДОРФ В ТУМАНЕ

Нижняя Австрия, городок Хёрерсдорф

13 января 1948 года. Рассвело

Аркадий

Я спустился к самой деревне, залёг на пригорке над старой церковкой. Отсюда тоже можно было наблюдать за всем Хёрерсдорфом сразу. Можно было бы, если б не туман, скатывающийся в ложбину, как в жёлоб. Только и разобрать было, что несколько дворов ближней ко мне улицы. Я лежал и размышлял, откуда у деревеньки взялось такое название?*

*Хёрерсдорф – буквально «деревня слушателей» (нем.)

Никаких намекающих на это особенностей с первого взгляда в глаза не бросалось. Те домики, которые я мог рассмотреть, выглядели совершенно по‑дойчевски обычно – чистенько, аккуратненько. Помимо обычных деревенских запахов, откуда‑то слегка тянуло машинным маслом и прочими запахами гаража. Но откуда – я даже примерно сказать не мог. В расползающемся тумане всё смешивалось и становилось каким‑то… нечётким . Да.

Лежал я довольно долго и думал, что ничего уж не дождусь, но вдруг послышались приближающиеся голоса. Негромкие. Трезвые. Но какие‑то расхлябанные…

Наконец надвигающееся тёмное пятно превратилось в три фигуры в бурых шинелях с натянутыми на уши шапками, больше похожими на пилотки. Ещё через несколько их шагов я понял – да это патруль!

Пропустил тройку мимо, не подавая звуков. Осудил их про себя за безалаберность. Предположим, что тот лейтенант, что хуторянам карту показывал, не соврал, и до линии фронта километров пятьдесят… Но всё равно, чтоб в патруле, пусть и на окраине малолюдной деревни, анекдоты травить и срамные карточки разглядывать? Раздолбайство! Даром что никого не видать!А вот я, к примеру, в двадцати метрах от них лежу и этакую дурость порицаю…

Нам же лучше.

Впрочем, действительно. Пусть себе продолжают морально разлагаться.

Я дождался, пока патрульные скроются в молочном тумане, и спокойно пошёл через Хёрерсдорф. Прямо медведем, ага. А почему бы и нет? Я любого в тумане раньше услышу, чем он меня. К забору лёг – и от снежного намёта меня не отличишь, особенно когда видимость плохая.

Двинул по проулку, рассчитывая довольно быстро выйти на ту трассу, которую сверху заранее успел углядеть. Однако этому городку удалось‑таки меня удивить. Своими улицами. Нет, они были безукоризненно ровные, хотя и не мощёные, а просто укатанные (и, возможно, ранее магически укреплённые, судя по их сохранившейся гладкости). Но до чего же хаотичной оказалась планировка! Это, видать, из‑за изломанности рельефа. Горки и пригорки наезжали друг на друга, и дворы лепились также, словно их в кошёлке потрясли – друг ко другу сбоку припёка. Улочки перетекали в переулки, виляли и заламывались.