Текст книги "КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Войлошников

Соавторы: Ольга Войлошникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 44 страниц)

И вот сидит такая принцесса, на огонь поглядывает. И меня караулит. Калеку.

Мысли снова приняли угрюмое направление.

– И часто ты отчёты посылаешь? – спросить получилось чуть более хмуро, чем я хотел показать. – Ну… что у меня всё нормально?

– Дважды в сутки при наличии стабильной связи, – ровно ответила Хотару.

– А здесь?

– Здесь телефона нет, – сверкнула белыми зубками она. – А ситуация спокойная и стабильная – не вижу повода расходовать амулет экстренного вызова.

– Понятно.

Неприятно было чувствовать себя букашкой под вечным микроскопом, ёлки-моталки.

Я принялся нанизывать хлеб и сало на палочки:

– Будешь?

Она немного наклонила голову.

– Пожалуй, откажусь. Что-то не хочется сейчас. Огромное спасибо, правда.

– Ну извини, – хмуро хмыкнул я, – пирожных нема.

– Да не в пирожных дело! Просто… – она искоса глянула на меня. – А впрочем – давай!

Она изящно сидела на перине из лапника, чуть склоняясь к нодье и подставляя языкам огня палочку с нехитрым угощением. Такая вся тонкая и невесомая в своём белом кимоно. И плевать ей, что на дворе – декабрь, вокруг лес, и в этом лесу – минус пятьдесят! Она виртуозно управляла неслабыми энергетическими потоками, вьющимися вокруг неё.

Хочу! Как же я, хочу хоть на сотую часть быть таким же, как Хотару!

Не обманывай себя, Аркаша, – сказал вдруг Зверь. – Ты и её хочешь. Красивую, тонкую, с искусно подведёнными глазками, что так умеют метать огненные взгляды… Мечты. Всё это мечты. Детские такие.

– А ты знаешь, как в посёлке эту сопку называют? – вдруг очень тихо спросила меня Хотару.

– И как? – удивился я. Всегда она безымянная была.

– «Сопка любви», – ответила она еле слышно.

– Серьёзно?

Я обернулся к ней и вдруг увидел её глаза, тёмно-вишнёвого цвета, с крошечными, отблёскивающими в глубине искорками. И потянулся к ней. Палочки с салом упали в огонь, а наши губы соприкоснулись…

И в этот миг удар чудовищной силы отбросил нас друг от друга.

Мир взорвался.

03. ЗА ПОМОЩЬЮ

КАТАСТРОФА

Окрестности Железногорска

24 декабря 1947 года, глубокий вечер

Аркадий

Меня впечатало в стену. В глазах потемнело. Казалось, я болтаюсь в чудовищной камнедробилке, а тело разрывает на тысячу клочков.

Землетрясение⁈

Я потёр глаза, чувствуя на лице влажное…

Кровь! Наша!

Проморгался. Никакое не землетрясение! Нодья ровно горит, и даже котелочек с тающим на огне снегом не опрокинулся.

Потроха болели неимоверно. Каждая клетка тела кричала… вопила на грани ужаса! И внутри, в тонком плане, бурлила, буквально выворачивая манопроводящие каналы, какая-то новая, неизвестная мне энергия. Не природных стихий – это точно, ту бы я распознал. Та у меня уже… Я не успел додумать, что «была, хоть и мало» – снова рвануло, скрючило меня, сплющило, раскатало в блин и мехом внутрь вывернуло – так я, во всяком случае, ощущал. Тело выгнуло дугой так, что башкой я приложился о скальную стенку – снова до отчаянной темноты в глазах. Темноты, в которой вспыхивали и гасли тысячи фейерверков. Или галактик?

Поцеловал, сука, девушку!

Девушку???

Хотару!

Сквозь боль и застилающий глаза багровый свет я заставил себя увидеть её – у другой стены пещерки, распластанную о камень, неподвижную…

Зверь внутри меня отчаянно взревел. И я взревел с ним вместе, впервые с детских лет соглашаясь, чувствуя единый порыв внутри:

– Вста-а-а-ать! Встать, тварь дрожащая!!!

Этот рёв на удивление возымел эффект. Боль слегка отступила, тело начало слушаться. На четвереньках я дополз до Хотару. Она была бледная до голубизны, почти как цветы на её кимоно. Дыхание едва ощущалось, и пульс – слабый и редкий-редкий.

Она же говорила, что у неё есть амулет экстренной связи! Сломать снежинку, вызвать целителя! Быстро заглянул в рукава, ощупал пояс кимоно – все лисы складывали иногда туда какие-нибудь мелочи.

Ничего.

Нет, вряд ли она стала бы прятать такой важный амулет в рукав – можно ведь выронить. Значит, он остался где-то там, по ту сторону превращений. И пока Хотару в беспамятстве, он недоступен! Да ёрш твою клёш!

Я принялся растирать ей руки, пытаясь восстановить кровообращение и соображая – куда метнуться? В заводской медпункт бежать? Он круглосуточный. Или лучше в усадьбу великих князей Соколовых? Там линия правительственной связи есть!

И тут меня пронзило!

Кнопелев!!!

Профессор, специалист по оборотням! Спец-лаборатория и целый медицинский корпус у него прямо за домом! А находится всё это по ту сторону сопки Любви, будь она неладна. Тропы нет, но на обратной стороне – редколесье, медведем добегу!

Приняв решение, я уж не медлил. Перекинул Хотару через загривок, в то же время оборачиваясь. Придётся неудобно бежать, башкой вбок, чтоб зубами её за одежду придерживать. Зато на четырёх лапах быстрее!

Ну, дай Бог ноги!

* * *

Каждый шаг давался с трудом. Всё тело ныло, словно сплошной кровоподтёк. Я хрипел сквозь зубы, вопя себе внутри головы: Беги! Беги, сука! Умрёт ведь она!

Бегу! Бегу! – отзывался Зверь.

Мы ломились сквозь лес.

На самом деле, тропа была, только выше пещерок – совсем малохожая. Но, спасибо, от бурелома вычищенная, а на снег белому медведю наплевать.

Вот уж верхушка сопки. Дальше проще будет!

Я проскочил круглую, обросшую молодым сосняком полянку и увидел внизу, у круглого вечно зеленеющего озера, накрытого защитным куполом, несколько огней, горящих в окнах спец-лаборатории. Есть люди!

Помчался вниз, почти сразу потеряв в снегу тропу, с треском проламываясь сквозь занесённые снегом кусты подлеска. Потом выскочил на чистый склон. Мелькнуло воспоминание – детьми сюда бегали дикую землянику собирать. И Хотару. Хотару за нами присматривала. Она тоже любила землянику.

И не любила, а любит! – вызверился вдруг внутренний голос. – И мы сюда ещё придём! Если не будем нюни распускать, а ноги быстрее переставлять начнём!

Вопреки моим опасениям, меня заметили. Завыла сирена. Периметр наполнился охраной.

Вылетев на выметенный участок перед въездными воротами, я перекинулся обратно в человека, подхватил Хотару на руки и побежал к калитке, выкрикивая своё имя, семейный код доступа и призывая профессора. Похоже, магическая система распознавания меня узнала сразу, потому что калитка распахнулась, хотя охранники ещё глядели настороженно.

– Профессора! Профессора и реанимационную бригаду, срочно! – вопил я. – Она умирает!

Навстречу мне с крыльца вылетела дежурная целительница в белом халате, сразу кинулась к Хотару:

– Что случилось?

– Я не знаю. Был какой-то удар, – не сбавляя скорости, ответил я.

Целительница побежала рядом, придерживая Хотару за запястье:

– Похоже на магический шок! – Брови её сошлись на переносице. – Соня! Проводите в реанимационную, срочно! И вызовите профессора Кнопелева!

– Хорошо! – пискнула молодая медсестричка и побежала передо мной: – Прошу! Сюда!

А потом Хотару в восемь рук приняли у меня и внесли в освещённый до ослепительности кабинет. А меня оставили в коридорчике-предбаннике. Спасибо, хоть лавки там были. На одну я и сел, привалившись затылком к тонкой стенке.

Вокруг мелькали люди, то и дело хлопали двери, широченными шагами влетел похожий на всклокоченный циркуль доктор Кнопелев и исчез в той же реанимационной, едва кивнув мне на ходу. Потом за стенкой мерно загудел какой-то прибор. В кабинет поспешно вбежали несколько медбратьев, в руках у которых стеклянно брякали тяжёлые ящики. Я прикрыл глаза, прислушиваясь, но слова сливались с гулом и каким-то скрежетом.

– Аркадий Ильич, по-моему, с вами тоже не всё в порядке, – раздался голос той докторицы, что встретила нас во дворе.

Я открыл глаза. Она стояла напротив, тревожно меня изучая.

– Я могу ждать, – с трудом ворочая языком, сказал я.

– И всё же, дайте-ка руку… – она взяла меня за запястье и ещё сильнее нахмурилась, бормоча: – Странно, очень странно… Не пойму… Но, допустим… – Несколько секунд длилась пауза. – Легче?

– Да, спасибо, – почти честно ответил я. – Но вы бы лучше туда, – я кивнул на реанимационную.

– Думаю, профессор и без меня… – начала докторица, и тут за стеной громко затрещало и хлопнуло.

– Отключайте, отключайте! – выкрикнул профессор. – Евгения Пална, сюда!

Докторша бросилась на помощь, захлопнув дверь перед моим носом со строгим:

– Нельзя-нельзя!

Мне осталось только сесть на старое место и продолжать прислушиваться. Похоже, кто-то раз за разом набирал телефонные номера. Кнопелев отдавал отрывистые команды, звучащие для меня полной тарабарщиной. Судя по интонациям, результаты выходили гораздо хуже, чем доктора рассчитывали.

Между тем друг за другом прибежали ещё трое целителей – слегка мятые и взлохмаченные, похоже, вырванные из постелей. Шум и суета в кабинете усилились. И вдруг, как это бывает – момент паузы и отчётливый голос Кнопелева:

– Нетипичное массированное поражение внутренней энергетической структуры. Природа неясна. Множественные разрывы манопроводящих каналов. Поразительно уже то, что девушка жива – предполагаю, исключительно из-за огромного жизненного запаса, свойственного кицунэ.

Тут я аж зубами заскрежетал.

У меня были все основания полагать, что все эти непонятные повреждения связаны с тем поцелуем. Вот вам и внутренний потенциал! Нахрен такое счастье надо!

И эта странная энергия, которая продолжала бурлить и ворочаться внутри меня, как плохо переваренный обед – не она ли виновата? Я вдруг испугался, что может последовать ещё один выплеск – и кому он в следующий раз повредит? А если целой толпе? Я что – буду как средневековая чума косить вокруг себя народ?

Ноги сами подхватились и понесли меня на выход. В лес надо. От людей подальше. По крайней мере, пока я с этой гадостью внутри не разберусь.

У самого выхода я остановился в просторном тамбуре. Привлекла меня качнувшаяся дверь в подсобку. Не заперто! Я заглянул внутрь, щёлкнул выключателем светляка. Мётлы, лопаты, тачка… Ага! За дверью в стену было вбито несколько гвоздей, и на них висели три казённых волчьих полушубка – средний, обшарпанный изрядно, маленький, тоже кем-то хорошо поношенный, и большой, по моему росту – почти новый! Похоже, слишком рослых парней в дворники тут не берут.

Я живо скинул свою шинель. Подумал, что если просто повешу её на гвоздь – слишком очевидно станет, в чём меня искать. Свернул валиком, оглянулся… О! Ящик пожарный, с песком! Явно для перестраховки тут стоит. Так-то на всех больничных корпусах противопожарные магосистемы, а это уж на самый крайний случай, его, поди, как поставили, так и не открывали.

Заглянул под крышку – как я и предполагал, заполнен ящик был примерно на три четверти, и моя шинель отлично в пустой объём вписалась. Накинул полушубок. Двойной! По плечам хорошо сел. И застегнулся вполне, даже чуток свободно. Перехватился поверх курсантским ремнём. Пойдёт! Куда теплее офицерской шинели!

Вышел в ночь и направился по дороге, слегка подсвеченной фонариками на магическом контуре. Направил стопы свои в сторону посёлка. Как минимум, все увидят, что ушёл я именно туда. Поглядывал на округлые пузатые «банки» фонарей под колпачками. Размышлял отвлечённо, что если правы представители всяких франкских и англских академий магических наук, и Земля входит в фазу «магической скудости», как они говорили, подкрепляя это историческими изысканиями и прикладывая цветные графики, то придётся ведь всю инфраструктуру под голые технологии переделывать. Англия, говорят, уже вся на электричество переключилась. В ожидании, так сказать. Глядя на них, и Западная Европа потянулась дублирующую безмагическую инфраструктуру выстраивать.

В России тоже процесс идёт, но далеко не так активно. А ну, внезапно шарахнет? Ладно, люди на свечи и дровяные печи переключатся, так все ж заводы встанут! А поблизости к Железногорску даже электростанции ни одной нет. Это откуда же линию вести придётся? Когда от Иркутска до Карлука электричество дотянули, и то казалось – а надо ли оно было, так упираться? А там ведь всего десяток километров. А до Железногорска? Полтыщи по прямой! А дороги начнут извиваться – это ж сколь получится? Уму непостижимо.

Хорошо им в ихних Европах, расстояния никакусенькие, все друг на дружке сидят, только что не на голове. А тут – Сибирь! Просторы такие, что месяц можно идти и никаких признаков человеческого присутствия не встретить. Если знать, куда идти, конечно.

Эта мысль вернула меня к первоначальной моей цели. Да и на нужный сворот я как раз вышел.

Ветер, пока я в больничке сидел, сменился. Небо всё активнее затягивалось тучами. Звериный нюх подсказывал, что скоро повалит снег. Отлично. Если он ещё и на сутки-двое затянется, хрен меня найдут. Я рассчитывал, что двое суток минимум родители паниковать не будут. А если повезёт – то и трое. Если только Кнопелев сам не начнёт отцу названивать, что при известной увлечённости профессора исключительно делом – очень вряд ли.

Но в любом случае уйти планировал подальше. И в новой энергии попробовать разобраться, и в свете этого будущее обдумать. Поэтому прямо сейчас я свернул с дороги и потопал по открытому пространству – его-то как раз отлично снегом занесёт. Идти пришлось недолго. Вскоре послышалось тихое журчание воды. Ручей – лучший способ спрятать следы. Особенно тёплый. Чуть ниже, в районе посёлка, этот ручей остынет достаточно, чтобы на нём появилась тонкая корочка льда, а пока можно было идти спокойно, и чем выше, тем теплее будет.

Я прыгнул, стараясь оставить нетронутым снег на краю и на лету оборачиваясь. Плюхнулся в воду, обдав берега фонтаном брызг. Сел. Мда, если кто прямо сейчас по моему следу побежит, то уж точно заподозрит, что здесь Аркаша отметился. Ну ничего, глядишь, тоже снежком присыпет.

Ручей был неширокий – метра полтора-два всего, но достаточно глубокий. Шёл я по нему, погрузившись почти по шею. Ночью, с учётом всё возрастающего удаления от человеческого жилья, вероятность того, что меня заметят, падала с каждой минутой.

Шёл я так с километр, а то с полтора. Вообще, в тёплой воде приятно было, как в турецком хамаме, я был как-то, батю в поездке сопровождал. Но пора вылезать. Тут и излучина, ручей разворачивается, и камни удобные, а над ними – местная низкорослая черёмуха растёт, как раз мне до нижних ветвей допрыгнуть. Не чета эта черёмуха своим западным родственницам – низкая да узловатая, зато крепкая. И в этом месте черёмушник разросся огромным пятном, с несколько стадионов. Деревья стояли плотно друг к другу, под ними – пустота, разреженная только стволами, сверху – на мелких веточках снег сплошным полем лежит. В детстве мы тут иной раз в индийского Царя обезьян играли. Ох и кипели страсти!

Я подобрался к валунам, слегка торчавшим из воды и время от времени омывавшимся тёплыми волнами. Влез, примерился. Ну-с, надеюсь, ветки меня выдержат. Нет, можно было и просто низом, по земле уйти, но хотелось бы поменьше запаха оставить.

Прыгнул вверх, целясь в выбранный сук и оборачиваясь на лету в человека. Хоба! Есть! Ну что, двигаем дальше? Я прыгал, перецепляясь с ветки на ветку, натурально как в бесшабашном детстве. А в голове крутилась дурацкая мысль: «Не соврал Харитонов! Пригодился рукоход!»

ТРЕВОГА, ЗАСЛУЖИВАЮЩАЯ ВНИМАНИЯ

Иркутск, особняк Коршуновых

28 декабря 1947 года, около 10 часов утра

Коршунов Илья Алексеевич

Ванька сидел в кресле серьёзный и строгий – не сказать, что ему всего шестнадцать лет. Иногда мне казалось, что он старше Аркашки, настолько поведение второго сына было взрослым. Даже слишком взрослым, пожалуй. Издержки дара.

– И он решил, не заходя домой, направиться в Железногорск, верно? – спросил Ваня. Получил подтверждающий кивок, слегка поджал губу: – Реакция вполне естественная. Полагаю, я бы на его месте тоже хотел бы спрятаться. После всех громких пророчеств о себе, статей… Ты же помнишь, папа, маменька с бабушкой статейки газетные собирали? Вырезки в тетрадки клеили, гордились ими.

– Да они их давным-давно выкинули все! – махнул я рукой.

– В том то и дело. Они выкинули, а он – помнит. И как профессора́толпами пороги обивали, а потом все исчезли. Обидно быть несбывшимся прогнозом, как считаешь?

– Обидно, – нехотя согласился я. – А Виррих*? Он ведь до сих пор стоит на своём, что в Аркашке сила большая спит.

*Волхвы-предсказатели с такой фамилией, отец и сын, упоминаются в цикле «КОМ».

Ванька встал из кресла, прошёлся по кабинету туда-сюда, сцепив за спиной руки.

– А знаешь, папа, я смотрел статистику. Виррих ведь ни разу не ошибался. В карточке Третьего отделения у него стоит точность прогнозов – девяносто девять целых, девяносто восемь сотых процента…

– А те две сотых несбывшихся – это наш Аркашка? – догадался я.

– Именно! И в пользу того, что он прав, я тебе вот что сказать хочу… – Ванька остановился, нахмурился и покусал губу. – Это для меня очень странно. Иррационально даже. И я не нахожу своим чувствам логического объяснения. Но иногда… Иногда я смотрю на Аркашу, и мне становится жутко. Прям, знаешь, такое чувство…

– Как будто волосы на загривке дыбом встают?

– Да, – Ванька резковато кивнул. – В эти моменты я чувствую ужас от того, что он рядом. Они краткие и проходят очень быстро. Но они есть.

Я хотел сказать, что и сам, бывало, ловил себя на том же, но тут дверь открылась, и в кабинет заглянула Машенька:

– Я прошу прощения, но мне тревожно.

Это уже требовало внимания.

– За кого? – спросили мы хором.

– За Аркашу, но не очень сильно. Сильнее за Хотару.

– За Хотару? – не поверил Ваня.

– Да она одна против небольшой армии может выйти! – удивился я.

– Мне! Тревожно! – твёрдо и с нажимом сказала Маша. – И чем дальше, тем больше.

– Да что с ними может в посёлке случиться? – Я, тем не менее, подошёл к столу и снял с рычажков трубку телефона. – Ну давай Фридриху позвоним, успокоим тебя.

Наши железногорские усадьбы стояли бок о бок. Даже если Аркашка засел у нас, Фридрих всё равно заметил бы если не его, то хотя бы усилившуюся вокруг дома суету.

Трубка успела издать два гудка, и в ней раздался чёткий голос немецкого принца:

– Фридрих Августов* у аппарата!

*Обрусевший германский принц счёл неуместным использовать родовую фамилию Вархафтингов в условиях вассалитета, и во всех документах подписывался как Фридрих Вильгельмович Августов, переделав своё третье имя в фамилию.

– Фридрих Вильгельмович, здравствуй, дорогой! – от души приветствовал его я. – Не в службу, а в дружбу, подскажи – как там наш Аркадий?

– А почему вы спрашиваете об этом меня? – с удивлением переспросил Фридрих. – Разве Аркадий планировал посетить Железногорск?

04. В ГЛУХИХ ЛЕСАХ

ПО НЫЧКАМ

Иркутская губерния, Братский уезд

28 декабря 1947 года, около 11 часов утра

Аркадий

Два дня валил снег. А на третий меня хватились. Я это понял по множеству маленьких поисковых самолётиков, наводнивших небо. Они то и дело проскакивали туда-сюда, едва не цепляя своими брюшками деревья. С одной стороны, было даже приятно, что родня меня не бросила. С другой – досадно. Впрочем, я ожидал чего-то подобного, и как только представилась возможность, свернул в ельники, тянущиеся огромной полосой. Там и так меня видно плохо – в общем-то, белый медведь для того и сделан, чтоб на снегу маскироваться. А во время пролёта поисковых самолётов я ложился под нижние еловые лапы – сугроб сугробом. Даже если у них был маг, распознающий тепло – мало ли в тайге зверья, в том числе и довольно крупного. Да хотя бы тех же медведей по берлогам взять – всех не напроверяешься.

А потом, любой поиск – он вынужден раскручиваться от исходной точки по спирали. А я уходил по прямой. Так что хрен с маслом они получат, а не Аркадия, такое моё авторитетное заключение.

Волновала меня только Хотару. Но тут уж я ничего не смог бы поделать. А Кнопелев на много тысяч километров вокруг – лучший специалист по оборотням. Он уж должен был предпринять все средства, чтоб Хотару вытащить, вплоть до привлечения специалистов из Новосибирского магического университета, там целители сидят как бы не покруче, чем в столицах.

На пятый день самолётики над головой уже не пролетали – только чиркали где-то по краю горизонта. А на седьмой исчезли совсем. Вырвался я из ловчей сети.

За всю эту неделю у меня было достаточно времени, чтобы так и эдак обдумать произошедшее в пещере. Да и странная энергия снова начала неприятно ворочаться во мне и как будто бы на дыбы вставать. И чего ей было не так, я никак сообразить не мог. А сконцентрироваться, лёжа под ёлками, мало того что недосуг было – я ж ещё и боялся, что выплеск маны во что-то стихийно преобразуется. В тот же взрыв, скажем. А ну как сверху увидят и рассекретят меня?

И вот наконец я один.

Я вышел на берег заледенелой реки – судя по ширине, Илима. Эта часть была пологой и свободной от растительности. Подходяще! А то, честно говоря, боялся я случайным выплеском энергии лес поджечь. Лесной пожар – он что летом, что зимой – такое бедствие, что лучше бы не надо.

Я прикинул, в какую сторону рвану, если вдруг опять в небе появится что-нибудь подозрительное, и приступил к экспериментам. Признаться, меня немного мандраж пробирал. Не очень приятные остались воспоминания от проклюнувшейся в одиннадцать лет природной магии. После привычного уже оборотничества давалась она мне тяжело, хотя некоторые начальные упражнения я очень хорошо помнил – именно потому, что повторил их, наверное, мильён раз! Вот их я и собирался сейчас применить в отношении странного комка энергии, скопившегося, казалось, у самого солнечного сплетения.

Прикрыть глаза. Обратиться внутренним взором к энергопотокам. Постараться почувствовать их…

Ёрш твою клёш, чего там стараться, этот сгусток маны так ворочается, словно меня сейчас им рвать будет, прошу пардону за подробности!

Так. Ч-ш-ш-ш, спокойно… спокойно… Яростью эмоций мы ничего не достигнем… Тепло в ладонях…

И вроде как что-то начало получаться, осознанное движение потоков… потоков непонятно чего!

Тише-тище…

Почувствовать течение маны…

Но вместо этого я вдруг почувствовал взгляд. Недобрый, всверливающийся прямо в затылок взгляд.

Шатун!*

*Медведь, по каким-либо причинам проснувшийся в разгар зимы. Голодный и раздражённый, а потому очень опасный.

Подкрался с подветренной стороны, да как тихо, сволочь!

Я понял, что сейчас он бросится – подпрыгнул и развернулся в прыжке, накидывая Шкуру. Он был уже совсем рядом – почти мне ровня, не совсем ещё отощавший, с горящими злобой глазами. Прыжок, рассчитанный на человека, сбился на половине пути. Белый медведь, хоть и мелкорослый, весьма здоров! Да стоящий на задних лапах.

Шатун заревел, поднимаясь тоже. И тут я со всей досады залепил ему оплеуху – полной мерой вложившись в удар той странной маной, которая только-только собралась у меня в ладони! Рявкнул:

– Да пошёл ты!

И, кажется, у меня получилось! Импульс сорвался с когтей мощным выбросом! Медведь отлетел метров на пять, словно чучелко соломенное!

Мелькнула мысль: неужели⁈ Неужели теперь-то я не пустышка⁈ Можно будет вернуться домой, покаяться, что по-дурному неделю по лесам носился, голову повинную меч не сечёт. Сказать: батя, так и так получилось, помоги разобраться? И, может быть, с Хотару, которая, я на сто процентов был уверен – жива…

Что с Хотару получится, я не успел додумать.

Потому что шатун, пару секунд полежав, поднялся и побрёл прочь. Просто развернулся и ушёл! И даже ухом не повёл на пятиэтажные загибы, которыми я орал на весь берег. Нет, не на уходящего медведя. На себя.

Ничего, ничего у меня не вышло! Я чувствовал себя опустошённым, как сито, сквозь которое прошла вода. Выплеск маны был. А эффекта – нет!!! Никакого толку от этой новой энергии! Всё – шелуха. И это пустышка тоже…

Потом я пластом лежал на берегу, глядя в небо, постепенно наливающееся тьмой. Если бы сейчас вернулся тот медведь и начал меня драть – не знаю, стал бы я возражать или нет, честное слово.

В душе царила звенящая пустота.

ЗВЁЗДНОЕ НЕБО НАДО МНОЙ

Я всё ждал, когда же я замёрзну. Это было малодушно, да. Самый простой и лёгкий выход, не обязывающий никого ни к чему. В чёрном ночном небе медленно кружились созвездия. Все эти ковшики и многоугольники, в которых затейники-древние греки углядели животных и фантастических тварей.

Но почему-то было довольно тепло. Я бы всего градусов десять дал, такое я переношу с относительным комфортом. Минус, понятное дело. Хотя при ясной погоде зимой такая теплынь – чистый феномен, обычно в звёздные ночи наоборот мороз падает.

Между тем философическое лежание постепенно проясняло мысли в моей голове. И чего это я такую дурь в ум взял – замёрзнуть? Я истерическая барышня, что ли? Родители меня растили, преподаватели сколько старались, воинскую науку вдалбливая – и всё коту под хвост? Ну уж нет уж!

Я с ворчанием уселся на задницу, таращась уже не в небо, а на присыпанный снегом белеющий лёд реки. Задумчиво зачерпнул лапой снег, пожевал. Эх, чайку́бы сейчас! И пожрать бы чего-нибудь горячего, раз уж помирать передумал. А то тот кабанчик, которого четыре дня назад удалось по чистой случайности с лёжки поднять и капитально им пообедать, кажется, давно и безвозвратно растворился в недрах меня. Нет, белые медведи, конечно, приспособлены к долгим голодовкам, но я ведь и человек тоже…

Что же касается моей судьбинушки, тут разговор короткий. Хватит выделываться. Раз уж я такое говно, семью не буду позорить. Надо контракт брать. Мало ли казаков, в магии слабо одарённых⁈ Да вот хоть бы деда Лёшу взять. Герой! Что мне мешает на вербовочный пункт заявиться? Пойду служить Отечеству. А вот когда хоть один наградной… ну ладно, хоть отличительный знак появится – вот тогда можно будет и весточку о себе дать. Жив-здоров, мол, не волнуйтесь за сына.

На этой бодрой ноте я вышел на лёд Илима и потрусил вверх по течению. Насколько я помнил карту, где-то не далее чем в сутках пути должно быть большое село. Среднеилимское, кажись. По-любому, там вербовщики есть. Или хоть сельская управа, подскажут, куда обращаться.

ВЗБОДРИТЬСЯ!

Я бежал, игнорируя урчание пустого желудка, и чем дальше, тем больше преисполнялся бодрости. Главное, я думаю, собственной фамилией не представляться. Тут же как? Как только слышат фамилию Коршунов, так изволь соответствовать! И сразу такие стандарты, это же караул просто. А если не Коршунов, а, скажем, обыкновенный какой-нибудь Иванов? Или Сидоров, а?

Я приценился к звучанию фамилий и понял, что как-то плохо они примеряются на меня. Не звучат не то что родными, а даже двоюродными. Да и не буду я на них с лёгкостью реагировать, вот в чём печаль! Привычки-то нет. А вот если что-то похожее на родное, чтоб на первые звуки подсознание сразу откликалось… Кор… Кор… Коровин? Как-то нет… Кориандров? Не, замудрёно что-то. Кораллов? Королёв? Ну-у, куда понесло, царь-царевич-король-королевич! Что-то попроще надо. Корнев? Кормильцев? Кормушкин? Коркин?.. О, Коркин! Аркашка Коркин, никто и не заподозрит даже, что герцогский сын.

Коркиным я под любой контракт подписаться могу. А чего? Я хоть и калечный медведь, но в лесу как дома. Казак карлукский я, или где? Так-то я могу выжить вообще где угодно. И в песках, и в лесу, и в горах. Да даже в джунглях! Папаня с дядь Иваном меня с собой и в Индию таскали, и к инкам, дипломатию устанавливать. Дипломатии было мало, а времени свободного – много. И ученик – я один. Вот они на мне оторвались! Как будто в спецназ готовили, даром, что мне тогда тринадцать да четырнадцать лет было. Зато теперь хучь где не пропаду. И по-простецки, без политесов, разговаривать могу. Даром ли у меня цельный паровоз деревенской родни!

Река местами бугрилась снежными наносами, словно волнами, привнося почему-то разнообразие в мои мысли.

Вот, к примеру. Оно конечно, по Коршуновским меркам я – некондиция. Да? А по другим всяким? Поди, мишек, даже таких небольших, на фронтах ценить должны? Опять же, чего уж себе-то врать – в технике я хорошо шарю, механиком вполне могу быть. Стрельба на твёрдую пятёрку, пусть и без плюса, но тем не менее. В рукопашке кое-что по сравнению с рядовым бойцом изобразить могу. Эвон сколь ценных способностей! Батяня-то в первый контракт, небось, вовсе не с таким багажом начинал, и то… Так, отставить! Если я постоянно буду сравнивать себя с героическим отцом, толку не будет. Нужно свою судьбу устраивать.

Так я себя подбадривал, пока, под утро уже, не увидел огоньки в окошках окраинных домов какого-то села. Ну, надеюсь, ноги куда надо принесли. Очень скоро я понял, что деревня действительно большая. И пристань у них была такая ничего себе для деревни – пароходик летом, поди, по Илиму бегал. И маслом машинным с угольной гарью и прочими техническими запахами потягивает – не иначе, или ремонтно-техническая станция тут есть, или какие-нибудь склады длительного хранения устаревшей техники – их по Сибири много раскидано, стоят живые, но невостребованные машины, чуть устаревшие – на всякий случай. И на таких курсантом бегать приходилось. Тоже на всякий случай.

ЖИВЁМ!

Иркутская губерния, Братский уезд, село Шестаковка

2 января 1948 года, утро раннее

Несмотря на непосредственную близость реки, за силуэтами домов кое-где виднелись колодезные журавли. Интересно, зачем такое? А с другой стороны, ежли людям хочется, кто ж им запретит?

Деревня смотрелась нарядно. Дома большие, целыми рядами высоких окон на улицу – это, чтоб вы понимали, форс такой деревенский. Показать, что небедно живут, топить могут себе позволить и на тепле не экономят. Заборы сплошь высокие, ворота мощные – запросто не ткнёшься, дорогу не спросишь. Зато разукрашены весело – огромными цветами, а кое-где какими-то сюжетами, напоминающими сказки. Занятно.

Я укрылся за крайним забором и перекинулся в человека. Нечего медведём по деревне шастать, стрелять ещё начнут.

Увидев на небольшой площадке посреди главной улицы колодец, а рядом с ним – переговаривающихся женщин, я направился к ним:

– Здравствуйте, уважаемые!

На меня уставились встревоженные глаза. Странная реакция какая-то. Ответили вразнобой с общим смыслом «Ну здоров, коли не шутишь».

– А подскажите мне, я правильно дошёл? Мне село Среднеилимское надо.

– А! Среднеилимская – это паровозная станция, – махнула рукой одна из женщин. – А село-то наше – Шестаково. А ты, паря, поди тоже на вербовочный пункт торописся?

– Тороплюсь, ага, – удивился я её догадливости. Никак, пока я неделю по лесам шарашился, Россия в войну вступила?..

– Нешто и ночью шёл? – с подковыркой спросила ещё одна.

– Да я, тёть, считай, вторые сутки почти без передыху иду, – сходу начал сочинять я, – на Верхней Рассохе ключ тёплый со дна выбился, а я не знал. Свежим снежком по тонкому льду припорошило – я в полынью и ухнул. Сам откатиться успел, а сидор с ружьём упустил, махом под лёд утянуло. Только планшетка вон и осталась. Домой возвращаться – четверо суток, вперёд – двое. Я и решил лучше сюда бежать.