Текст книги "КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Войлошников

Соавторы: Ольга Войлошникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 44 страниц)

КОМСОМОЛ-2

Глава 1
ВОПРОСЫ, ВОПРОСЫ…

ТОЛЬКО ЛЕЧИ!

Где‑то… когда‑то…

Аркадий

Никогда не думал, что добираться до того света будет так долго. Я всё летел и летел, и вокруг была темнота. Почему так темно? Вроде бы, свет в конце туннеля должен быть?

– Осторожно!.. Осторожно!.. – говорил рядом чей‑то встревоженный голос. Красивый. Ангельский?

Пожалуй, нет. Как‑то слишком много в нём… нервенности, что ли?

Потом было тихо, и мне казалось, что туннель крутится, и верх меняется с низом – как я это понимал, не знаю, вокруг была всё та же непроглядная темнота.

– Маруська, поди скорей сюда! – торопливо заговорил ещё голос. Мужской. Хм. Может, это проводник? Или перевозчик, вроде Харона? Пока я размышлял, «Харон» настойчиво затребовал: – Лечи, лечи его, не дай Бог, помрёт!

Судя по хлынувшей волне тёплой целительной энергии, лечили меня.

А вот это уже интересно. Зачем лечить того, кто помер?

– Шибко лечи! – наседал «Харон».

– Да я и так лечу! – первый нежный голос заговорил, чуть не плача. – Как в песок…

– Так успевай, однако, пока магия есть! Не то развалятся наши лошадки, не доведём подводы до Крышек Новеньких.

– До Кршижановице, – со слезами в голосе поправила «Харона» Маруська.

– Да не могу я такой слово сказать, однако! – возмутился голос, который казался мне всё более знакомым. Только откуда? – Ещё лечи!

– Лечу, лечу… Толку нет.

– Зато идём. Встанут лошадки – сотня лежачих на твоей совести будет, девка.

Маруська зашмыгала носом.

– Тыманча… – голос её ощутимо дрожал, – а разве это лошади?

– Ты не смотри на них. Идут – и ладно.

Новый поток энергии обволок меня, словно тёплое дыхание. И я (неожиданно для себя) понял, что у меня есть тело. А значит – есть глаза. И уж совершенно гениальное: я не вижу свет просто потому, что эти самые глаза закрыты!

Так надо их открыть!

Веки показались такими тяжёлыми, что я обязательно помогал бы себе руками, если б их тоже мог поднять. Наконец мои усилия принесли результат. Глаза слегка приоткрылись… и в крошечную щёлку резануло такое ослепительно‑алое закатное солнце, что это как будто повернуло какой‑то переключатель в сознании, и всё снова поглотила тьма, теперь уже без звуков и ощущений.

* * *

Санитарный обоз двигался сквозь притихший в ужасе январский лес. До станции Кршижановице оставалось около пяти километров.

ПО РАЗМЫТОМУ СЛЕДУ

Южная Моравия, сожжённая деревня

10 января 1948 года, закат

Хотару

Она сидела на скамейке рядом с тем, что всего несколько дней назад, похоже, было чем‑то вроде сельской управы. Пока не превратилось в угли. Скамеечка тоже была обгоревшая, также как и яблоня над ней.

Хотару было всё равно. Она думала.

Вот уже несколько часов, придя по следу, который напомнил ей эфирный отпечаток Аригатаси, она кружила вокруг этой мёртвой деревни, пытаясь понять… и совершенно не преуспевая в этом. След точно привёл её сюда. Потом… потом всё смешано в плотный тугой клубок. И очень много смертей.

Они, русские разведчики‑диверсанты, убили всех тех, кто пришёл уничтожить деревню. Хотару вполне одобряла такой ход. Наказать врагов немедленно и безжалостно – так, чтобы у них никаких шансов не осталось противостоять вам в будущем – это было вполне в лисьем духе.

Но что дальше?..

Деревню покинули десять человек, и ни один из них не оставлял эфирный след, похожий на след Аригатаси. Как такое может быть? Хотару посмотрела на полыхающий кровавый закат. Горько признавать, но, кажется, она ошиблась. У неё и раньше были сомнения, но теперь… Похоже, Аригатаси всё‑таки где‑то среди раненых. Придётся вернуться в военную часть номер пятнадцать и выяснить, в какой госпиталь их направили. И как можно скорее! Если он ранен, а она не успеет оказать ему помощь… Хотару даже думать об этом не хотелось.

КАЖЕТСЯ, ГОСПИТАЛЬ

Видимо, Кршижановице? Пахнет госпиталем

Наверное, вечер…

Аркадий

В этот раз из провала болезненного сна меня вывели крики. Много криков. Я бы даже сказал – воплей ужаса, среди которых выделялись маты мужчин, «Господи, помилуй» и «свят‑свят» женщин и отдельное, рядом произнесённое: «Ну и вони́на!» Надеюсь, это не обо мне. Не хотелось бы…

Зверь, измученно дремавший внутри, поднял голову – кажется, впервые с того боя, который то ли был, то ли вообще привиделся мне.

Глаза я по‑прежнему открыть не мог (да, памятуя о предыдущем неудачном опыте, даже не пытался). Шевелиться не мог тоже. Оставалось только слушать.

Вдруг суета притихла и чей‑то строгий голос спросил:

– Кто управляет этими существами?

– Дак вот этот, однако, – недалеко от меня сказал Тыманча.

Строгий рассердился:

– Что ещё за «однако»⁈ Отвечайте по форме!

– Разрешите, ваше высокоблагородие? – торопливо начала девушка… как её?.. Маруся, вроде.

– Ну? – требовательно вопросил некто важный. Полковник, поди.

– Не запряг, – неожиданно даже для себя, отчётливо произнёс я.

Эта реплика вызвала нервическую возню, и народ, а его вокруг было много (в основном, как подсказывал мне Зверь, медицина ), испуганно притих.

– Это он, господин майор, – сказала Маруся. А я подумал: «Пф‑ф! Майор! А гонору‑то как у генерала…» – Он сделал этих… лошадок. И велел им идти, куда я буду говорить. А потом ему совсем плохо стало. Но мы предполагаем, что он… кх… каким‑то образом запитал их на себя. Потому что он… – Маруся заплакала и задрожала голосом, – три часа назад он таким худым не был…

– Понятно, – голос сделался сухим и деловитым, шаги прошуршали в мою сторону, тонкие уверенные пальцы довольно крепко сжали мне запястье, целительная волна (не в пример мощнее Маруськиной!) прошлась по телу, но майор (майор медслужбы, верно) остался недоволен, я это прямо по руке почувствовал. А он к тому же ещё зашипел сквозь стиснутые зубы: – С‑с‑с‑кверно! Эти кадавры всё вытягивают!

– Вот и я говорю, – всхлипывая, тихонько сказала Маруся, – как в песок.

– Так! – майор отпустил мою руку и принялся командовать: – Раненых выгружаем, живо, нечего стоять! Этих чудовищ от повозок отделить. Как вы говорите он им сказал? Чтобы слушались вас? Точно, пожалуйста.

– Ой… – Маруська испугалась.

– Велел: «Идите туда, куда вам будут говорить эти люди», – сурово сказал Тыманча.

Я думал, майор сейчас снова на него взбрыкнёт, но он наоборот обрадовался:

– Отлич‑чно! Вы, ефрейтор, в полку какую должность занимали?

– Шаманом был, – ответил Тыманча.

– Вдвойне замечательно. Отделяйте этих существ от телег и велите им идти вон туда, видите?

– Кочегарка, однако?

– Верно!

– Пал Палыч, я, конечно, вас всемерно уважаю, – вступил в разговор ещё один голос, весьма скептический, – но как мы будем этих монстров внутрь запихивать?

– Возможно, если поставить им задачу, они сами туда и залезут? – предположил майор.

– А раскурочат нам печь? Госпиталь разом без отопления останется.

– Н‑да, дилемма. Впрочем, есть одна идея! Что вы думаете об экранированном боксе?

– Внутри которого мы пытались ставить опыты во время безмагических бурь?

– Да‑да! Именно, Сергей Викторович!

– Но ведь результаты вышли крайне неутешительными.

– Это потому, мой дорогой, что у нас цели были другие. А теперь нам нужно прекратить сформированную магическую связь этого молодого человека…

– Пал Палыч, говорите уж «некроманта»!

– Хорошо. Прервать связь некроманта с его творениями.

– Думаете, кадавры развалятся?

– Уверен! Они бы и раньше развалились, если бы не первоначальный мощный выплеск. Так… Где она?.. Сестра! Как вас зовут?

– Ефрейтор Зорина! – бодро сказала Маруська.

– Этот некромант откуда взялся?

– Н‑не знаю. Надо у Тыманчи спросить, кажется, он его привёл.

– Хорошо. Идите пока. Тимофеев! Этого – в закрытый спец‑бокс.

Я прислушивался к разговору с отстранённым любопытством, рассуждая сам с собой – в реальности происходит этот диалог или мне слуховые галлюцинации мерещатся?

Пространство вокруг закачалось и поплыло. Сильнее запахло кровью, хлоркой, лекарствами и пережитой болью. Хлопали двери и менялся звук шагов – то сухо топающий, то гулкий, а то вовсе отдающий сталью, как аппарель дирижабля. Наконец меня уложили на кушетку. Помещение вокруг ощущалось маленьким, глухим и… железным?

Не нравится мне тут.

Да мне как‑то тоже.

С лязгом закрылась дверь и отчего‑то вдруг стало легче. Словно тащил непомерный груз и наконец сбросил.

Докторские пальцы снова схватили за руку. Исцеляющая волна.

– Ну вот! Вы видите – гораздо лучше! – довольно воскликнул майор и громко позвал: – Тимофеев!

– Я! – отозвалось из‑за двери.

– Беги к кочегарке. Если кадавры распались – срочно жечь! Да троих помощников возьми.

– А вы, Пал Палыч, не хотите своими глазами освидетельствовать, из чего сии кадавры были составлены? – несколько вкрадчиво спросил второй. Как его?

Сергей, кажись.

– Действительно. Идёмте. Офицер безопасности непременно пожелает знать…

Голоса удалились, оставив меня в крошечном помещении.

Как в гробу.

Да не ссы. Если б хотели нас упечь, не стали бы исцелять. Представь, что это берлога.

Не очень‑то похоже…

Однако последнее исцеление здорово прибавило мне сил, а с другой стороны – словно устранило какое‑то чудовищное напряжение. Так, верно, чувствует себя лук, с которого сняли тетиву. Некоторое время я прислушивался к звукам, но рядом ничего интересного не происходило, и я уснул.

ЗАДУШЕВНЫЙ РАЗГОВОР

В следующий раз разбудил меня Зверь. Почувствовав нечто вроде внутреннего толчка, я понял, к чему нужно прислушиваться. Все обычные звуки госпиталя – они нам были мало интересны, а вот разговор, который начинался в комнате чуть дальше и наискосок по коридору, стоил внимания.

Тыманчу на допрос привели.

Прям‑таки на допрос?

Ну, особист называет это, как полагается, «беседа», но сам понимаешь…

Я всецело положился на звериный слух.

…

– Итак, ваше имя и звание?..

– Тыманча, начальник. Звание понимаю плохо. Другой начальник сказал: будешь шаман‑ефрейтор, так был.

– А отчество? Фамилия?

– Нет фамилия. Просто Тыманча. Начальник в тайга писал, отцу говорил. Я не помню.

– М‑хм. Хорошо, ладно. Расскажите, Тыманча, молодой человек, которого привезли сегодня без памяти и который, по вашему утверждению, управлял… э‑э‑э…

– Лошадками управлял, да. Тот парень.

– Хорошо, пусть лошадками. Этот парень – при нём не было документов. Вы знаете, как его зовут?

– Однако, не знаю. Может, говорили – забыл.

– А с какого момента он появился в вашей роте?

– А он не наш совсем. Он с разведкой пришёл. Разведка с чужой сторона шибко бежала, на наши окопы выскакивала. Ценный офицер, сказали, у них был, это видел. Чужой офицер, форма не наша, значки другой. Разведка командир – кабан. Он своя пушка нам оставил, офицер забрал, из своих людей один человек только взял, к большой начальник ушёл. Остальные остались. Видел их. Барсук‑оборотень там был, ночь ползал, мина ставил, много. Я прикрывал.

– И этот парень с ними был?

– Был, всё время. Хитрый окоп делал, под большой машина спрятанный. Это видел. Ловкий окоп получился.

– А потом, во время атаки?

– Потом не видел. Занят был. Маскировка держал, сколько мог.

– Понятно. Когда вы увидели этого бойца снова?

Некоторое время было тихо, Тыманча, видимо, вспоминал.

– Второй день был. Три атака прошло… Нет, два! Третий подходил. Людей шибко мало стало. Курбулик*… – он запнулся, – мёртвый много. Вокруг смерть стоит – как озеро. Раненый много, – шаман, похоже, волновался и от этого начал сильно путать роды и падежи. – Железный коробка по полю едет, много, как пальцы на руках. У нас пушка нету. Думал – всё, помирать надо.

* Курбулик – покойники (эвенк.)

Особист слушал спокойно, не перебивая. Когда пауза затянулась, напомнил:

– И тогда появился этот боец?

– Появился, – согласился Тыманча. – Я почуял сперва. Услыхал мала‑мала, что кто‑то с духом говорит.

– Это был он? Этот боец?

– Да, – веско сказал Тыманча. – Я не поверил сперва. Он тоже сперва тихо говорил. Потом камлать стал. Я увидел!

– Как вы увидели это?

– Сила над окопом засветилась! – убеждённо сказал Тыманча. – Я до Снегирёва побежал, там наблюдательный пункт на горка. Хотел увидеть – где. Слышу – зовут его ещё: «Разведка! Разведка! Помогай!» Духи зовут.

– И он помог? – уточнил особист.

– Помог опять! Сила загорелась снова, большой столб!

– Вы точно видели, что это был он?

– Видел, да. Я прибежал, где Снегирёв сидит, сверху смотрел.

– Получается, к этому бойцу стекались духи?

– Нет, он вдоль окоп бежал.

– И все убитые его просили помогать?

– Э‑э‑э, – я прямо представил, как Тыманча качает головой, – не каждый, кто умер, такой сила имеет. Только некоторый может, в ком последняя воля горит. Он ещё с другими говорил, который рядом с пушка лежали. Там си‑и‑ильно  камлал! С разными духами говорил. Из кусков большой тело собрал.

– Ага! – остановил шамана особист. – То есть, лошади были не первыми кадаврами?

Шаман помолчал.

– Кадавр – не знаю. Что видел говорю. Куски собрались. Большой тело стал. Три голова, два рука.

– И зачем, по‑вашему, он это сделал?

– Как? – искренне удивился Тыманча. – Пушка стрелять! Ещё четыре железный коробка подбил!

– Этот… это тело стреляло из пушки?

– Точно, да! Стреляло!

– А парень тот?

– Он дальше бежал, к свой окоп, где его товарищи был. Только не успел он. С той сторона почти всех поубивали.

А ведь он про нас рассказывает, – дошло до меня. – Про меня, в смысле! Помню ведь, как бежал, как… Да ну, чушь какая! И вообще, слышу ли я разговор или сон бредовый вижу?

Да тише!  – шикнул на меня Зверь. – Дай послушаем, а там разберёмся.

– Тогда он побежал в госпиталь? – спросил особист.

– Не‑е‑ет. Он всех своих друзей  позвал! – торжественно сказал Тыманча. – Каждый мёртвый встал! А один ещё живой был, помирал – он ему не дал за край шаг сделать, заставил вернуться. Шибко камлал! Смерть пил, как воду! Небо гремело. Все мёртвый в округа встали! Наши встали! Враги в поле встали! Он всем велел пехота вражеская бить.

Да ну, нахрен! – не поверил я. – Не может быть, чтоб это про меня было!

Погоди!

– А взвод? Вы говорите, он поднял весь свой взвод?

– Всех поднял, – подтвердил Тыманча. – Шесть мёртвый оборотень. Ещё один живой. И один сам, медведь.

На этот раз затупил безопасник:

– Я не понял. Кто медведь?

– Этот парень. Медведь он. Белый медведь, хор‑роший! Не простой. Всем щиты из смерти  сделал. Себе тоже сделал. Когти вот такие! Шесть железных коробок на поле осталось, он все разорвал. Шаман‑медведь ! – страшным шёпотом сказал Тыманча. – Великий шаман! Которые в коробках внутри сидели – у всех он силу отобрал. Смертью их напоил, велел в свою сторону идти, убивать других солдат. Все ушли. Может, и сейчас там ходят.

Что он несёт, а? Разве это про меня?

Что‑то дробно тюкало, словно особист долбил по столу карандашом.

– При этом этот парень является медведем?

Тут‑то, я надеюсь ты спорить не будешь?  – фыркнул Зверь.

Ну тут‑то – дело ясное.

– Медведь, – не стал спорить и Тыманча. – Шаман ‑медведь!

– Но это же противоречит всем типологическим таблицам!

Вот именно!

– Таблицы не знаю, – не стал спорить Тыманча. – Видел сам. Шаман‑медведь. Мёртвых он поднял. В госпиталь он пришёл, глаза как будто на ту сторону смотрел. Увидел, что лошади лежат, все взрывами побитые. Тогда собрал новые лошадки, из всякий кусок собрал. А другие разведчики раненых носил. Там Маруська осталась одна на весь госпиталь. Меня Снегирёв отправил. Мала‑мала сила появилась, бой кончился, а я сила для раненый давать могу.

– Мёртвые разведчики носили раненых? – уточнил особист.

– Мёртвые. Потом сказали, мол: наше дело кончено, попрощались все, обнялись, легли да померли. Один только не помер, он там в телега лежит, где раненые все. А мишка снежный – тот сказал лошадкам, кого слушать – и тут упал. Дышал только хрипло. Дальше всё. Ехали. Маруська лечит получше, всю дорогу медведя лечила. Я остальным помогал. Боялись, что лошадки не дойдут.

Наворотили мы, однако, делов,  – с глубочайшим удивлением сказал Зверь.

А я лежал и думал – ну не может же такого быть?

Сознание отказывалось верить. Разум искал объяснения и не находил.

Глава 2
СОГЛАСНО ПОЛУЧЕННЫМ ДАННЫМ

ИЗВЕЩЕНИЕ

Иркутск, особняк Коршуновых

10 января 1948 года, поздний вечер

Коршунов Илья Алексеевич

К вечеру в нашем доме собралась вся родня – сеструхи с мужьями и детьми собрались, приехали из Карлука отец с матерью, дядья с семьями, Марта и Хаген. Собирались мрачно, как на похороны. Сидели в большой гостиной, и только Маша не выходила, запершись в своей комнате.

Ближе к полуночи я не вынес гнетущей обстановки и объявил, что поеду в порт загодя – вдруг пораньше прибудет курьер. Хаген вызвался меня отвезти, а в машине, едва отъехали, начал:

– Илья Алексеич, я хотел тебя предупредить…

– Добровольцем хочешь уйти?

Хаген нервно дёрнул подбородком:

– Я спать не могу, зная, что все мои в оккупированном Линце. Дети, мать, отец… Никаких известий. Марта плачет целыми днями.

– Обожди, горячку не пори. Иван подал прошение о формировании на базе училища механизированного батальона. Полагаю, если его сегодня не подписали, так подпишут завтра. Он сам также на Третью Польскую с училища ушёл.

Хаген живо обернулся ко мне:

– Учащихся отзовут из отпусков?

– Уже отозвали, три дня на прибытие. Взводы сформированы, экипажи слаженные. Только что машины другого типа. Две недели на расконсервацию техники с хранения и обкатку – и на фронт. Преподавательский состав – старшими офицерами. Если тебе, конечно, не зазорно механизированной ротой командовать.

– Что ж ты сразу мне… – он осёкся. – Извини, я понимаю. Не до того было.

– Остаёшься?

– Конечно. Не брошу же я мальчишек.

…

Курьер прибыл в половине второго. Суровый капитан вручил мне извещение о гибели с подробностями, которые мои глаза видеть не хотели, и тощий солдатский сидор с вытравленным на клапане номером.

– Ваша светлость, имею доложить, что при осмотре личного имущества были обнаружены документы как на подлинную, так и на ложную фамилию, а также личное письмо от Аркадия Ильича. Все означенные документы вместе в курсантским планшетом, а также фотокопии с захоронения находятся в вещмешке.

Я кивнул:

– Спасибо, капитан.

Вышло тускло.

…

Прибытие наше домой было встречено болезненным оживлением. Десятки глаз устремились на нас со всех сторон.

– Вот, – я положил на стол похоронку. – В самое Рождество.

И тут хлопнула дверь – аж с треском! – и на пороге возникла злая, всклокоченная Машенька:

– Да что вы его хороните⁈ Я говорю вам: жив он! Жив Аркашка!!! – она бессильно заревела, размазывая по лицу слёзы.

Этот выкрик только подстегнул Серафиму, плачущую и до того, а теперь залившуюся слезами ещё пуще.

– Перестань, Мария! – Ваня на правах двойняшки загородил сестру от остальной родни, сурово выговаривая: – Всем больно. Но надо признать… документы…

– Я не хочу ничего слышать про документы! – ещё сильнее закричала Маша. – Я говорю вам: он жив! Я чувствую!!!

– В сидоре солдатская карточка на подложную фамилию, – с трудом сказал я. – И курсантское удостоверение. И письмо.

– Письмо⁈ – Серафима кинулась к сидору и трясущимися руками принялась вытряхивать на стол его содержимое. Брякнула и покатилась кружка, зазвенела ложка… – Вот же! – она трясущимися руками развернула треугольник: – «Дорогая мама…»

Дальше говорить она не смогла сквозь рыдания, листок взяла Лиза и принялась читать вслух, поминутно утираясь платочком.

Ванька обнимал Машу, которая всё хотела кричать, что «неправда!»

И вдруг из‑за моего плеча, из невидимости, выступила Айко и шагнула к столу со словами:

– Что это?..

Это было так неожиданно, что все утихли и уставились на неё, а она перебирала пачку изображений, и меж бровями у неё залегла морщинка:

– Что это такое?

– Сопровождающий офицер сказал, фотографии эксгумации приложены.

Айко обернулась ко мне, высоко подняв свои тонкие брови:

– Разве они сгорели?

– В похоронном извещении сказано: разбились при воздушной атаке, – непонимающе ответил Хаген.

– Значит, Хотару… – лиса покивала своим мыслям. – А я‑то думаю, что  мне напоминает этот рисунок на полотнищах…

Это замечание словно вырвало меня из ступора. Я подошёл к столу, на котором уже были во множестве разложены странные фотографии светлых тканевых квадратов с кусочками обугленных костей внутри. И ещё там были крестики.

– Хотару пришла раньше людей из Третьего отделения, – сказала Айко, как о деле решённом. – Она сочла захоронение недостойным и каждого воина придала земле согласно нашей традиции. И она запомнила, что святые предметы сжигать нельзя. Молодец!

– А ну‑ка! – баба Дуся требовательно сгребла к себе фотографии. – Давайте, давайте остальные!

Спорить с маман себе дороже, проще было подождать, пока она сама расскажет.

Евдокия Максимовна перебрала фотокарточки по одной, внимательно присматриваясь к чему‑то. После чего прихлопнула пачку рукой:

– Ладанки нет, которую я Аркаше на восемнадцать лет сделала, с травами особыми. На гайтане кручёном, кожаном!

– А я говорила! – закричала Маша. – Нет его там!

– А тебе капель успокаивающих надо, – сурово отбрила её бабушка, – орёшь, как скаженная!

– Ладанку могли и снять, – рассудительно сказал Ваня, – или гайтан порвался.

– Вон их тут сколько! – грозно фыркнула баба Дуся. – Ни у кого не порвался, а у Аркадия, значит, порвался⁈

А я не знал, что говорить и что думать. Тешить себя надеждой? Не ложной ли? В конце концов, пропасть на фронте без вести – дело тоже невесёлое… Но ладанка… И Маша… И Виррих* – он прочил Аркашке жизнь долгую и силу большую…

*волхв‑предсказатель.

Господи, где правда?

УСЛЫШАННОЕ

Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице

День всё тот же. Вечер

Аркадий

После Тыманчи особист допрашивал Маруську Зорину. Та толком ничего сказать не могла, поскольку практически ничего не видела – каких‑то «лошадок», разве что, которых боялась до умопомрачения.

Совсем уж к вечеру особист явился ко мне в «гробик». Притащил с собой целителя‑майора, бывшего здесь, похоже, начальником госпиталя. Поговорить хотел. Но тут я ничем ему помочь не мог – слабость до сих пор держала меня неимоверная, несмотря на то, что после майорских подпиток я чувствовал себя гораздо лучше – уже не летел куда‑то во тьме, не качался на зыбких чёрных волнах и не слышал странных звуков. Только нормальные живые разговоры. Сам вот разговаривать пока не мог, как и шевелиться. Но Пал Палыч уверял, что это скоро отступит. Не меня уверял, конечно – особиста:

– Насколько я вижу, Георгий Матвеевич, организм пациента начал активное восстановление после истощения. Я помогаю чем могу. Спасибо, безмагические бури отступили. Единственно, – он слегка замялся, – у некромантов система энергообмена особая, обычных целителей в это не очень‑то посвящают. Может быть, поэтому дело стопорится? Нам бы вызвать специалиста соответствующего профиля?..

– Вы ещё доклад не подавали?

– Покуда не случилось свободной минуты, очень большое поступление раненых. Вот сейчас собирался, после разговора с вами.

Особист нервически притопнул носком сапога. Меленько так, но звериное ухо не обманешь.

– А отложить сие мероприятие нельзя?

– Помилуй Бог, Георгий Матвеевич! А если ему станет хуже? Да мне и клятва не позволит!

Особист вздохнул:

– А того, второго вам тоже не удалось в сознание привести?

– Увы. Об этом мы хотя бы знаем, что он некромант. С тем вообще ничего не понятно. Завтра утром прибудет санитарный поезд, обоих отправляю в тыл, в императрицын госпиталь. Как особо сложных.

– Но некромантскую природу вы подтверждаете?

– У этого пациента – безусловно. Подтверждено, так сказать, натурным экспериментом.

– А то, что он оборотень?

– Тут ничего не могу вам сказать. Надлежащего оборудования у меня нет – собственно, оно госпиталям и не полагается, так что аппаратного подтверждения дать вам не могу. Утверждения со слов шамана Тыманчи.

Особист поцыкал зубом, пробормотал еле слышно:

– Утянут его печёрские, как пить дать…

– Что, простите? – переспросил Пал Палыч.

– Ничего‑ничего. Пойду попробую ещё раз установить связь с ротой Снегирёва. А вы, дорогой доктор, постарайтесь мне этого субчика в чувство привести.

Ишь ты, «субчика»! – сердито заворчал Зверь. А я подумал: ну, установишь ты связь со Снегирёвым. Что он тебе скажет? Что все разведчики оборотнями были? Номер части назовёт. Если запомнил, конечно.

Да и ладно!  – фыркнул Зверь. – По этому поводу чего волноваться!

И верно. Пожрать бы чего‑нибудь. Но чтобы осуществить эту мечту, желательно бы иметь возможность самому хотя бы сидеть и рот открывать, может какая‑нибудь сердобольная сестра с ложки и покормит. А пока, раз нет возможности набить пузо, будем компенсировать сном…

САНИТАРНЫЙ ПОЕЗД

Южная Моравия, госпиталь в Кршижановице – русский санитарный поезд

11 января 1948 года, утро

Аркадий

Утро принесло некоторые изменения. Теперь я мог смотреть. И ещё немножко руками шевелить, еле‑еле. В мой гробик пришла пожилая санитарка, которую в обычной жизни я назвал бы бабушкой, принесла утку, уговаривала не стесняться. Стесняться у меня, честно говоря, даже сил не было. Впрочем для утки у меня тоже почти ничего не было – такое впечатление, что высушило меня, как мумию, вместе со всеми природными жидкостями. Как не помер? Ума не приложу.

Потом, придав моей тушке слегка приподнятое положение, меня кормили‑таки с ложечки питательной пшённой кашкой. И поили тоже с ложечки. Жиденьким сладеньким чайком. Санаторий, ядрёна колупайка!

Ненавижу чувствовать себя беспомощным.

Доктор же сказал – пройдёт. Чего ж не проходит?

Был бы я доктор, нашёл бы что сказать…

– Ты не расстраивайся, касатик, – утешала меня сестра, тоже уже сильно немолодая женщина, – сейчас в поезд тебя погрузят, там бригада хоро‑ошая. Повезут в императрицын госпиталь… всенепременно вылечат… Ешь‑ешь! Сильные маги Родине знаешь как нужны? М‑м‑м! Тебе надобно не капризничать, сил набираться…

Уговаривала она меня, будто я дитё малое. Может, думала, что я из вредности едва жую? А я боролся с жиденькой пшённой кашкой и не мог понять – издевается она, что ли?

Или просто всем раненым одну и ту же утешительную песню заводит.

Вот это вполне вероятно, да.

От процесса еды я так устал, что уснул мгновенно и проснулся только когда почувствовал, что меня снова куда‑то тащат.

После полумрака бокса дневной свет резанул по глазам, я аж снова зажмурился.

– Этого в спецвагон! – требовательно сказал надо мной майорский голос.

– Основания? – не менее строго вопросил в ответ женский.

– Некромант.

Меня так и подмывало возмутиться – почему все считают меня некромантом? Это же какой‑то болезненный бред! Не может оборотень некромантом быть, принципы формирования манопотоков… Тут майор начал говорить очень настойчиво, сбив меня с мысли, которая казалась мне важной:

– Точных данных нет. Шёл в составе разведгруппы, без печёрских шевронов. Подозреваем инициацию на фоне тяжёлого стресса, потерял почти всех своих боевых товарищей. Вы же не хотите…

– Да уж, поднятая мертвецкая мне в поезде не нужна, – совсем другим тоном согласилась докторша. И кому‑то в сторону: – Слышали? В спецвагон.

– Так точно! – отозвались два голоса, и меня поволокли.

– Согласно утверждениям сопровождающих, боец является оборотнем, – поспешил добавить майор.

– Не может быть! – возразила докторша. Голоса всё больше отдалялись.

– Я также сказал, но они настаивают. Возможно, редкий вариант магической формы. Я бы даже сказал, уникальный.

– Н‑ну допустим. А этот?

– Также случай весьма странный, но в несколько иной плоскости… – начал объяснять ей майор, но окончания я уже не услышал. Затопали по деревянному настилу ноги, железно загремели замки. Солнце перестало долбить в веки. В вагон занесли! Теперь можно было смотреть.

Но особо поглазеть я не успел. Сдвинулась широкая дверь (судя по звуку – тяжеленная). Меня переложили с носилок на койку и быстро вышли, заперев в небольшом боксе. Что‑то негромко загудело. Ощущения сделались примерно те же, что в госпитале.

Ну вот и ещё один гробик,  – заворчал Зверь.

– Не ссы, на этот раз на колёсиках, – сипло пробормотал я себе под нос и попробовал сесть. Вышло плохо. Точнее – не вышло. – Ёлки‑моталки, что ж такая слабость‑то?

«А ты как хотел? – спросил новый голос, от которого я чуть не подпрыгнул. – Чтоб надорваться, а потом козликом скакать? Так, братец, не бывает, понимаешь».

Я с трудом повернул голову. В углу моей конурки стоял… судя по форме, сапёр. Телосложения крепкого, плотного. Не шибко молодой уже, почти вовсе лысый. Седоватая короткая борода (а может, фронтовая трёхдневная небритость?). Росту чуть выше среднего. Наверное. Точно сказать я затруднялся, потому что голову сапёр держал в руках.

– Ну, вот и дивные виденья! – шёпотом усмехнулся я сам себе. – Спасибо, хоть не розовые слоны…

Нет, я понимаю, что картинка внешнего мира была мутная и как будто подрагивающая по краям. И серая какая‑то. Но этот дядька – он же вообще прозрачный был!

«Чего это слоны сразу? – заворчал он, роясь в одном из своих многочисленных подсумков. – Да ещё розовые!»

– Было дело, – хрипло пояснил я, – решил однажды забор покрасить. Сделать, так сказать, деду с бабушкой сюрприз. А вот в красках разбирался тогда не очень. Имел счастие наблюдать прыгающих слоников нежно‑розового колера.

Сапёр замер и поднял голову повыше: «Да ты меня, никак, слышишь?»

– К сожалению, да, – согласился я. – Хотя, по правде сказать, не хотелось бы.

«Так я и знал! – горько сказал сапёр. – Всё из‑за головы этой, будь она неладна. Один тут тоже меня увидал – дык как принялся голосить, еле уняли! Микстуркой господина Павлова отпаивать пришлось, понимаешь. Я к нему больше и не ходил».

– Пф‑ф! – фыркнул я, понимая, что голос сипит всё тише. – Па‑адумашь, голова! Если бы тебе, как мне, японская подружка в детстве свои народные сказки рассказывала… – Я остановился, облизывая губы. – Пить охота, ядрёна колупайка…

«А вон на стене пупырка, – ткнул пальцем сапёр, – нажми, сиделка прибежит, напоит».

– Хорошо советовать… – Руки шевелились еле‑еле. Хорошо, кнопка была совсем низко, только палец и приподнять… – Да етитская сила…

Где‑то в отдалении дзынькнуло, и я обессиленно уронил руку на постель.

По коридору затопали шаги, в дверь, быстро закрыв её за собой, вошла рослая сестра милосердия:

– Что такое?

– Пить… – еле выдавил я.

– Обожди, сейчас тронемся, сперва доктор посмотрит. Вдруг нельзя.

Вагон, правда, плавно качнулся и пополз по путям с черепашьей скоростью.

Сестра ушла, зато снова явился сапёр с головой в одной руке и такой же прозрачной, как сам, дымчато‑полосатой кошкой в другой. Ничего не объясняя, он поставил кошку мне на кровать и велел: «Смотри, Мурка!» – произнесено это было таким тоном, каким обычно говорят собаке: «Ищи!»

Кошка – небольшая, сияющая ярко‑зелёными глазами, аккуратно прошлась вокруг меня, поводя мордочкой… и вдруг упрыгнула прямо в стенку!