Текст книги "КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Владимир Войлошников

Соавторы: Ольга Войлошникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 44 страниц)

КОМСОМОЛ-1

01. ХОТЬ НА КРАЙ СВЕТА БЕГИ…

«Если живых не осталось, значит, мёртвые – ВСТАТЬ!»

…

*Комсомол – континентальный отдельный магический союз молодёжи.

В ТРОЙКУ ВОШЁЛ!

Иркутск, Специальное военно-магическое училище

24 декабря 1947 года, около полудня

Аркадий

– Аркашка! Мы в «Марсель»! – страшно довольный Тургэн, мой сосед по общежитию, от души хлопнул меня по плечу. – Пошли с нами, Коршун, хорош киснуть!

– Не… – я старался не показывать раздирающих меня эмоций, – я как-то… не в кондиции сегодня.

Не хватало мне ещё кафешантанов с такими-то результатами.

– Ну смотри! Передумаешь – подваливай.

– Ладно, – кривовато улыбнулся я и, дождавшись, пока одногруппники шумной толпой двинут к лестнице на выход, ближе подошёл к стенду с результатами итоговых экзаменов.

Основной обучающий курс был окончен полностью, осталась только большая итоговая практика, и все значащиеся здесь оценки будут красоваться в дипломе об окончании военного училища. Стыдоба. В голове отчётливо прозвучала фраза, услышанная случайно сквозь приоткрытую дверь преподавательской комнаты: «Да уж, не повезло Илье Алексеичу со старшеньким. Он-то сам пожизненно в первой пятёрке был, а Аркадий Ильич, к сожалению, тоже в пятёрке, только с конца…»

Как я тогда до класса дошёл – и не помню. Как примороженный.

Нет, я ведь знал, что результаты не ахти. Но не думал, что это вот так обсуждать будут. И в пятёрке-то я последней почему? Исключительно из-за среднего балла, который теоретические предметы тоже включает. А если бы рассчитывали только практические магические дисциплины, на которые в Специальном военном училище особый упор идёт, и которых в учебной сетке подавляющее большинство – так быть бы мне последнему из распоследних. Потому что…

Я почувствовал чужой взгляд и обернулся. Вот же дедуля Харитонов как неслышно ходит! Даром что за семьдесят уже старику. Даже Звериным ухом его не слыхать, хотя и Зверь я тоже…

Вадим Петрович подошёл ближе, со вниманием осмотрел сводную таблицу. Нашёл меня в третьей строке снизу – по взгляду вижу. Сурово поджал губы.

– А ведь вы могли бы лучше, сильно лучше, Аркадий Ильич.

Эх, знал бы он, что сейчас мне прямо ножом по сердцу режет, как сказал бы дядя Серго. А генерал-майор Харитонов, не принимая во внимание моего хмурого лица, продолжал:

– И я это говорю не ради пустого сотрясения воздуха, господин курсант. Верьте старику, я чувствую в вас значительный потенциал, а я на своём веку повидал не одну сотню учащихся. Соберитесь, мой вам совет. – Он покивал каким-то своим мыслям. – Я надеюсь, что за каникулы вы возьмёте себя в руки, настроитесь и на заключительной практике проявите большее усердие. Очень на это надеюсь. У вас будет целый месяц. Отрешитесь от суеты. Переосмыслите свои результаты. Отдохните, нацельтесь на результат, и с полной отдачей – в последний бой! – Харитонов кивнул и бодрым шагом удалился в сторону преподавательской.

Больно было, честное слово.

Они все думают, что я разгильдяй и лоботряс, на папашином имени рассчитывающий тёплое место получить…

Обидно.

Обидно быть разочарованием.

Я разве же не нацеливался? Эх…

Толку стоять и пялиться в итоговую таблицу не было. Ничего от этого не изменится. Я резко развернулся и почти бегом направился в жилое крыло. Если парни в «Марсель» нацелились, то никого в комнатах уже нет. Видеть чужие радостные лица не хотелось. Тем паче – разговоры разговаривать.

* * *

Магический замо́к моей комнатки общежитского этажа откликнулся, как всегда, с заеданием. Вот даже тут! Ну почему что у Тургэна, что у Кольки, «конурки» которых находились слева и справа от моей, система мгновенно срабатывает, и только у меня вечно как будто думает: впускать – не впускать? Каждое утро позорище. Как курс возвращается с пробежки – все уж по комнаткам заскочат переодеваться, и только я, как дурак, стою, жду, пока-а распознаватель раскачается и соизволит щёлкнуть. Натурально, словно каждый раз сомневается: достоин я быть курсантом военно-магического училища или нет? Тьфу! И ни один маготехник причины не нашёл. Индивидуальная реакция, говорят. Я так и не понял – я ли на приборы так реагирую, или они на меня. Да и разницы мне нет – что пнём об сову, что совой об пень…

Спасибо, хоть мой очередной позор со стоянием под дверью наблюдать было некому. Полтора последних года старшие курсанты проживают не в огромных дортуарах (по честности, больше похожих на казармы), а в отдельных клетушках, которых на этаже чуть не сотня. В дортуаре, по-любому, кто-нибудь бы задержался. Косились бы на меня, обмениваясь меж собой понимающими взглядами – глянь, дескать, не свезло папенькиному сынку, на практических экзаменах оценку не натянешь! Многие ведь были уверены, что отличные оценки по теории – это не я сам, это мне за-ради папаниной выслуги по дружбе ставят. Да и пошли они лесом! На каждый роток платок не накинешь!

Пока гонял эти невесёлые мысли, переоделся в «гражданку» – не положено, но страсть как хотелось вот прям щас чего-нибудь нарушить. Поймал себя на рваных нервных движениях, выдохнул сквозь зубы. Плавнее не получалось. Да и хрен с ним! Некогда мне сейчас медитации изображать! Накинул шинель, ботинки переобул на тёплые унты – хорошо хоть, обувь у курсантов, как у техников, которые иногда сутками на морозе. В офицерских сапогах по сегодняшнему морозу я б сразу околел. Прихватил из шкафа планшетку – ничего особенного там не было, курсантское удостоверение личности да денег рублей двадцать.

Оглянулся напоследок – ничего тут моего личного не осталось, всё казённое – что обмундирование, что книжки, что постель…

И бегом. Бегом отсюда. Как там Харитонов сказал – переосмыслить надо? Отрешиться? Целый месяц у меня на переосмысления. Даже думать об этом училище не хочу.

КУДА ДВИНУТЬ?

Сбежал по лестнице, выскочил на двор, переживая только о том, лишь бы никто из преподавателей больше навстречу не попался. На КПП предъявил увольнительную на месяц, а в голове всё разговор с Харитоновым. Эк он сказал – чувствует, дескать, потенциал! Это ж форменное издевательство! Какой потенциал может быть с такими результатами!

Тут я осознал, что ноги сами собой несут меня в воздушный порт. И куда ж я так разбежался? Я аж остановился посередь тротуара, с сомнением оглядываясь туда-сюда. Возвращаться к нашему особняку не хотелось категорически. Маман будет изо всех сил улыбаться, стараясь сделать вид, будто ничего не случилось. Ванька с Новосибирска ещё не приехал, гений наш юный. Марья… Марья сочувствовать будет, а сама всё про Тургэна спрашивать. Симпатия, вишь, у них, да пока всё издалека. Тур без дворянства даже, совсем из простых. Однако на первое место в курсе метит. Отец, похоже, делает вид, что ни о чём не подозревает – но я-то знаю, что для него все эти чины-звания – не главное, главное, чтоб Тургэшка Марью любил и себя человеком достойным показал. Но при всём сочувствии к сестре, слушать весь вечер восторги по Тургэну я был не готов.

Может, крюк по соседней улице дать до центра да такси поймать до Карлука? Бабушка, поди, с распростёртыми объятиями встретит. Деда Лёша, опять же, обрадуется – посидим, поговорим про старые годы… Но тут я вспомнил, что сегодня должны двоюродные да троюродные брательники-сеструхи на каникулы с Кайеркана* прилететь, и всё желание ехать в Карлук испарилось. Опять мне меж ними как недоростку толкаться. Это в человеческом виде (и на том спасибо) я в папаню пошёл – оглобля двухметровая, а в медвежьем…

*Кайеркан – северный посёлок, в котором находится главная школа белых медведей-оборотней.

Я снова с сомнением развернулся к воздушному порту. Может, пора послушать своё подсознание? Чего-то же меня туда понесло? Да и плечам в офицерской шинели зябковато уже. Она хоть и зимняя, и вроде как форсу в ней больше, чем в солдатской, которую на первых курсах носят, а куда холоднее. Можно было бы тепловым заклинанием согреться, только вот на ходу не получается у меня – тут или стой, как дурак, или иди и мёрзни. А медведем посреди города как-то не одобряется ходить. Да и медведь я…

Я инициировался рано, очень рано для оборотня. Пять лет – феномен! Сколько вокруг меня было восторгов, сколько докторов-профессоров крутилось – страсть! Все ожидали явления нового дивного Сибирского чуда. Даже голоса проскакивали, мол, не народился ли рядом с новым великим магом (это про Кирюху, сына великого князя Ивана Кирилловича, ясное дело) ещё один? Дескать, отцы-то постоянно рядом воевали, мало ли какие магические облучения на себя могли принять, да и матери – подруги. Но…

Я оказался всеобщим разочарованием.

Белый мишка из меня вышел так себе. Маленький. С бурого размером. Оно, конечно, для обычного человека – это ужасть как большой размерчик. Но не то что рядом с отцом, просто рядом с роднёй (даже с совсем небоевой тёть Лизой!) я казался карликом. Сперва всё думали – ну вот ещё немного, ещё год-другой – и дорасту. Но к четырнадцати годам стало ясно – нет. Человеческое тело вымахало, а Зверь – увы.

Первыми перестали интересоваться мной и тихо отвалились Московские магические исследователи. Потом Новосибирские. Дольше всех держался профессор Кнопелев*, самолично проводивший надо мной всякие эксперименты, даже в команде с бабушкой, которая старалась, составляла всякие травные сборы – и ничего. Фиг вам, называется. Маленький я.

*Он же герр Кнопфель, да-да.

И магии почти нет. Совсем слабосилок получаюсь.

И ещё, я – мёрзну!

Я с досадой поёжился. Белый медведь! Замерзаю! Батяня вон в снегу спит, ежели на зимние охоты выезжаем. Просто нагребёт гору снега побольше – и спит! Да ещё и довольно улыбается. А я? Кайерканские зимы для меня были лютым ужасом. Тамошние медвежата меня вечно обсмеивали за то, что мне приходилось с согревающим амулетом в Облике бегать. Учителя всё надеялись, что с возрастом пройдёт. Фигу с маслом! Только хуже стало. Я теперь Зверем даже по нашим карлукским зимам бегать не могу. Приходится в человеческом виде – в унтах, да в двойном волчьем полушубке, да шапку собачью на уши. Только так.

Говорю же – сплошное разочарование.

Только вы не думайте, что отец да мама меня не любят! Ещё как! Даже никаких сомнений в родительской любви и поддержке нет. Да и родня у нас вся дружная – переживают за меня. Жалеют… И от этого горше всего.

А батяня один раз мне сказал, когда поймал в минуты сомнений и тягостных раздумий:

– Ты, Аркашка, просто ещё не нашёл себя! Понял? Нужно докопаться, в чём ты особенный, и взрастить это. Не бывает бесполезных людей. Есть те, которые себя искать и учить бросили. Может, ты… ну я не знаю… поэтических талантов человек, а?

Я тогда насколько в кислом состоянии был, и то засмеялся:

– От ты сказанул, папа! Да над моими попытками вирши писать пол училища ржало!

– Ну и ничего! – не смутился он. – На меня посмотри! Мне ж тоже всё не сразу и за просто так досталось. Даже с тем медвежьим обликом… Поначалу там такое было, ого! – только тут его к телефону по важному звонку позвали, а после не до того стало, так и не сложилось рассказ послушать. А сейчас и настроения нет спрашивать. Мне бы забиться в какую-нибудь нору, где меня никто колупать не будет…

* * *

Эта мысль к моменту прихода в порт вызрела, а как только я увидел висящий у причальной мачты тяжёлый грузовой «Шмель», то и оформилась. «Шмель» возил из Железногорска руду высокого качества на императорский машиностроительный завод, что был отстроен неподалёку от Иркутска. Понятно, что дирижабль загоняли в доки на техобслуживание, и сейчас он снова отправится на север. И я с ним! В Железногорск поеду! Там наш дом пустой стоит, только во флигеле семейная пара, что наняты за хозяйством присматривать. Пару дней мне точно дадут отсидеться, с вопросами приставать не станут, а если повезёт – то и неделю, до самых праздников! Всё же родня у меня с пониманием.

По суете техников я понял, что дело идёт к завершению, и прибавил ходу.

«ШМЕЛЬ»

– Всё, запечатывай! Доложись Виктор Филимонычу, что лететь можно! – старший техник широко перекрестил закрывающуюся аппарель, обернулся, увидел бегущего меня, узнал и встревожился: – Аркадий Ильич⁈ Никак, случилось чё?

А я обрадовался, потому что тоже его узнал – он ещё на старом дядь Афонином «Бычке» техником начинал, я его сто лет, с малолетства помню!

– Здорово, дядь Пантелеич, в Железногорск? – спросил я, подбегая и выравнивая дыхалку.

– Дык! – он аж руками развёл. – Куда ж нам ещё? За рудой, штатный рейс. Напугали вы меня, ваше сиятельство, ажно нехорошо сделалось. Я ж думал… – Пантелеич натурально вытер вспотевший лоб.

Да уж, бегущий аристократ (пусть даже не сам герцог-хозяин, а только граф, хозяйский сын), должен вызывать примерно ту же реакцию, что в армии – бегущий генерал или хотя бы полковник. Вероятнее всего, панику. Не подумал я что-то.

– Извините, дядь Пантелеич. Я ж без предупреждения. Испугался, что улетите, а мне в Железногорск надо. Срочно.

– Ага… – Пантелеич явно начал волноваться по другому поводу: – А папенька ваш – того?.. В курсе?

Вот это была самая неприятная часть плана.

– А вот это обязательно – отцово разрешение? Я, вообще-то, тоже долю в предприятии имею, и восемнадцать уж стукнуло.

Как раз на днях, да.

– Ох ты ж, не знал! – просиял Пантелеич, слегка кланяясь. – С полным совершеннолетием вас, ваше сиятельство! Это ж совсем другое дело! Идёмте, устроим вас в лучшем виде! У нас пара кают для господ из инженерного состава свободна…

Я представил себе, что препроводят меня сейчас на верхнюю палубу, а там капитан, помощник и прочие господа из экипажа – непременно кто-нибудь навстречу попадётся. А если не попадётся, так лететь долго, шесть часов почти, к чаю позовут, как пить дать. И пойдут разговоры да расспросы про учёбу. Вот уж нет!

– Скажите-ка… – Я слегка запнулся, вдруг подумав, что заявив о своём совершеннолетии, как-то глупо называть техника дядей. Как его звать-то? Ещё мне в детстве странным казалось, что имя на предмет похоже… А! Сидор, точно! – Сидор Пантелеич, а нет ли на нижней палубе свободных коек? Я бы с техниками лучше доехал.

Пантелеич замер, словно решая для себя сложную дилемму. Никак, теперь уже он не хочет, чтобы я всю дорогу на них таращился! И тут глаза его просияли:

– А не подойдёт ли вам, ваше сиятельство, моя каптёрка? Мне она в этом рейсе без надобности, я туда и заходить не собирался.

И застыл настороженно. Врёт, как пить дать! Жертвует своим личным закутком. Но мне по моему настроению – самое то, да и ему так удобнее будет.

– Отлично подойдёт. Ведите, Сидор Пантелеич!

Я был препровождён через второй пассажирский вход на нижнюю палубу, а там – через длинный коридор со множеством открытых и закрытых дверей, ведущих во всякие помещения большие и маленькие, почти до самого конца в длинную и узкую… я бы сказал – подсобку, сплошь заставленную многоярусными полками. В самой глубине этих полок обнаружился узкий диван и крошечный столик, увенчанный гигантского размера кружкой, настолько коричневой изнутри, что пили из неё явно дёготь.

– Пардону просим! – Пантелеич жестом фокусника спрятал кружку за спину. – Сейчас я постель вам организую, располагайтесь, Аркадий Ильич!

Я хотел крикнуть – не надо, мол – да не успел, техник уже исчез. Появился он столь же мгновенно, я только и успел что шинель снять. Передо мной на стол плюхнулась стопка белого белья с небольшой подушкой сверху:

– Прикажете чаю? Или посущественней чего? А то мы на камбузе махом разживёмся.

– Ничего не надо, спасибо. Вы, Сидор Пантелеич, не беспокойтесь. Я есть не хочу. Просто спать буду.

– А как же, – сразу поднял ладони он, – мы со всем пониманием! Более не побеспокою!

– Вот ещё… – я полез в планшетку, нашарил рубль, – за услуги вам.

– Никак не можно! – спрятал руки за спину он. – Хозяина пристроил – и деньгу брать? Не положено.

Да ёрш твою клёш!

– А второе совершеннолетие моё отметить?

– Это можно. По прибытии в Железногорск восемь часов стоянка, в личное время допускается.

– Тогда вам на команду рубля мало, – прикинул я, – держите пятёрку.

Пантелеич кобениться не стал, принял, слегка поклонившись:

– Премного благодарны, ваше сиятельство! Иные распоряжения последуют?

Вот уже и «распоряжения»!

– Вы меня перед прибытием толкните, вот и ладно будет.

– Понял, ваше сиятельство! Не извольте беспокоиться, всё устроим в лучшем виде!

Он исчез, прикрыв за собой дверь. Я не сомневался, что он немедленно и капитану доложит, и в контору секретарю сообщит, что молодому графу в башку взбрендило срочным порядком в Железногорск лететь. Это пусть. Порядок есть порядок. Я был благодарен Пантелеичу уже за то, что он избавил меня от процедуры унизительных звонков домой с испрошением разрешения на поездку.

Корпус дирижабля дрогнул. Всё. Отправляемся.

* * *

Внимание! этот цикл является продолжением цикла «КОМ: казачий особый механизированный». Но при желании, его можно читать и независимо.

Цикл «КОМ» (11 томов предыстории) можно читать тут: /work/series/36891

02. СТАРОЕ УБЕЖИЩЕ

НА НОЧЬ ГЛЯДЯ

Иркутск-Железногорск, тяжёлый грузовой дирижабль «Шмель»

24 декабря 1947 года, вторая половина дня

Аркадий

На самом деле я, конечно, описал свои намерения дипломатически (для простоты понимания – соврал). Не хотел я спать, да и не смог бы сейчас, когда болезненные переживания всё ещё всверливались в мозг. Лежал, в потолок каморки таращился. Мысли угрюмые гонял.

Вот, к примеру. Когда ты маленький, всё кажется естественным. Не возникает вопросов: почему дедушка с бабушкой – обычные казаки, пусть и с личным дворянством, а сын их, папаня твой – внезапно цельный герцог. И, вроде как, нормально, что друзья папанины – сплошь аристократы, и с удовольствием приезжают они в вашу деревенскую усадьбу, запросто попариться, на рыбалку сходить, шашлыков во дворе пожарить, и с дедушкой-казаком за столом не гнушаются посидеть, байки воинские травя.

А потом в какой-то момент до тебя доходит, что папаня твой – не просто ветеран, а самый что ни на есть герой нескольких войн, заслуживший – именно заслуживший! – свой герцогский титул. Да ещё при этом – высший белый медведь, без преувеличений, самый здоровенный в Российской империи.

А уж огромный земельный надел, лично государем дарованный, да железный рудник, да сталелитейный завод, да ювелирный цех, да целый ангар шагоходов, да до кучи ещё и треть солидной воздушно-транспортной компании… это всё рядом с твоей собственной никчёмностью – так, отягчающие обстоятельства. Чтобы, так сказать, острее почувствовать, до чего ты бездарностью уродился. Как та пустышка, что младенцам иной раз вместо титьки суют – сколь её ни мусоль, молока не пойдёт.

…

И так я за восемь часов себя накрутил, что прямо из воздушного порта не в усадьбу железногорскую потащился, а мимо-мимо – за край посёлка, к высокой сопке, в которой три пещерки было. Детьми летом, бывало, частенько там играли. Пещерки были, словно выстроенные в ряд матрёшки – совсем маленькая, чуть побольше и самая большая, в которой при желании человек двадцать вокруг костра рассадить можно было. Мы и названия им придумали: Гимназия, Училище и Университет.

Зачем я сейчас упорно лез в гору по заснеженной тропе именно к этим пещерам – я и сам бы толком объяснить не мог. Когда-то мне было хорошо и беспечно там. Может быть, я надеялся, что старое место даст мне чувство утерянного покоя?.. Нет, не так. Чувство примирения с самим собой я хотел найти. А ещё точнее – вспомнить состояние, когда не надо было ни перед кем оправдываться. Ни перед кем, включая самого себя.

При этом я, конечно же, благополучно запамятовал о своей гадской мерзлявости. А мороз в Железногорске стоял куда крепче иркутского. Да дело в придачу шло к ночи. Солнце закатилось, исключив из уравнения скудный зимний подогрев. Термометра я с собой не имел, но с уверенностью мог утверждать, что он сейчас показывал бы минус сорок пять, а то и все минус пятьдесят.

К трети подъёма на сопку я замёрз совершенно как цуцик. Пришлось остановиться, запустить тепловое заклинание, иначе уж и пальцы гнуться не хотели.

Отогреться удалось не сразу. И каково же было искушение никуда уже не ходить, а сесть вот прям здесь да и просидеть до утра, магически подогреваясь. Однако в этот самый момент я почувствовал, что под ногами моими уже не снег, а чавкающая подталая кашица, которая, стоило хоть ненадолго приподнять ногу, мгновенно смерзалась в лёд. Решающим фактором стало, что сесть здесь было не на что – тропу обступала тайга: мощные сосны да лиственницы, плюс густой подлесок, плюс бурелом, да всё это завалено снегом по мои плечи. Спасибо, хоть саму тропу летом кто-то подчистил, не приходилось сейчас ноги ломать, оскальзываясь на невидимых под снегом стволах и ветках.

– Ладно уж, – проворчал я, подбадривая сам себя, – дойду до Училища, там костёр разведу.

Средняя пещерка была довольно низкой – я мог рукой потолок достать – и в меру глубокой. Задувать не так будет. Можно будет огню помочь, стену за спиной подогреть, станет совсем красота. Это я так себя настраивал на новый рывок.

И всё же первый шаг вперёд был – словно из натопленной бани в ледяную купель кинулся. Мороз бросился навёрстывать своё, забираясь в рукава, вгрызаясь со всех сторон в мою мрачную тушку.

– Врёшь… Не возьмё-ё-ёшь… – бормотал я, упорно карабкаясь по склону.

Но метров через пятьдесят снова остановился. Теперь я решил взять другую тактику – не вымораживать себя до онемения, но и сильно не распариваться. Чуть прошёл, остыл – чуть согрелся. Повторить подход! И так до конечной цели.

Худо-бедно дотащился я до пещерок, совсем уж темно стало. Зима долгими сумерками не балует. Зимний солнцеворот только прошёл, дни короткие.

У входа в среднее Училище высился приличный намёт, зато внутри до половины было почти чисто. Я перебрался внутрь, прикинул, что если попытаюсь расчищать всё это подручными средствами, то помру уставшим, и решил применить одно из успешно дающихся мне воздушных заклинаний. Ну – как успешно? Боевой воздушный кулак я сформировать бы не смог, а вот снег на пару метров в сторону сдвинуть – пожалуй.

Это и было исполнено. Теперь пещерка была чистой, а в нижней части её зева высился снежный вал почти мне по пояс, с небольшим проходом сбоку.

Усмехнулся, пробормотал невесело:

– А что, отлично выходит. Может, в дворники пойти?.. Ладно, не киснуть! Сейчас нодью* организую, нормально согреюсь, посижу, подумаю о жизни.

* Нодья – самый известный таёжный костёр для ночлега. Складывается из двух или трёх брёвен, подходит для ночёвки в лесу при минимальном укрытии даже в сильный мороз.

Направился в холодную черноту ночи искать сухостоину, попутно размышляя – а действительно, не сошёлся же свет клином на военно-магической службе, есть в жизни и другие способы себя приложить… мысль я додумать не успел. Рванувшийся из-под снега, у самых ног рябчик заставил меня шарахнуться в сторону. Да и сам далеко не улетел – обвис прямо в воздухе со свёрнутой и прокушенной шеей. На снег упали пурпурные в лунном свете капли крови. И хоть сам рябчик мгновенно был отброшен в сугроб, всё самое главное я распознать успел.

– Та-а-ак… Следим, значицца?

Пустота досадливо вздохнула и голосом Хотару* проворчала:

– Нет, ну надо так бездарно спалиться! Сволочь! Перед самым носом вылетел!

*Хотару – младшая из лис-кицунэ, принесших личную клятву выкупа и подчинения Илье Коршунову, отцу Аркадия, в ходе Японской кампании. Мать Хотару – Айко. Старшая сестра – Сэнго.

– А ну, покажись! – потребовал я, и насупившаяся лиса вышла из невидимости в своём обычном человеческом виде – белоснежное кимоно в нежно-голубых цветах, из-под подола которого виднелись кончики трёх белых хвостов. Висела она, понятное дело, чуть повыше тропинки, не задевая снега, чтоб следов не оставлять. А по части маскировки за́паха ли́сы всегда были мастерицы, каких поискать.

– Доброго вечера, Аригатаси! – Хотару мило улыбнулась. Это она меня, значицца, на свой японский манер прозвищем навеличивает, которое сама же и придумала. Вроде и похоже на «Аркаша», а вроде и ей душу греет, воспоминание о родных краях.

Хотару, правда, убеждала меня, что это прозвище не простое, со смыслом, что означает оно нечто редкое, то, что сложно встретить, милость высших сил к человеку… С другой стороны, ехидная Сэнго, услышав эти разговоры, сказала, что есть и более простой перевод – «трудность существования». Чуть не подрались они тогда. А, может, и подрались – поди в невидимости разбери. А я подумал, что «трудность существования» пока гораздо сильнее ощущается, чем редкая милость.

– Ну и что ты тут делаешь, скажи пожалуйста?

Лиса развела ладошки:

– Выполняю свои непосредственные обязанности.

– То есть меня караулишь, так? Надо полагать, моя достопочтенная матушка беспокоится об отсутствии великовозрастного детинушки. В кои-то веки Аркашенька решил в одиночестве посидеть, таращась на огонь и предаваясь меланхолии – так не дали же! Как же! Недотёпа, мажеской силы кот наплакал, да ещё и оборотень-недомерок! Считай, калека! А вдруг что случится, да? Да⁈ Аж саму Хотару в защиту отправили!

– Ну перестань, Аригатаси, – поморщилась она. – В тебе говорит гнев, не слушай его. Разве ты не догадывался до сих пор, что все лица, входящие в ближний круг семьи великого князя Ивана Кирилловича охраняются по особому протоколу? Моё присутствие вместо трёх штатных охранников – это огромная уступка, на которую Третье отделение пошло с таким скрипом, что, услышь ты его, у тебя сразу заломило бы все зубы. Я не шучу. В отношении большинства твоих сестёр и братьев предпринимаются гораздо более жёсткие меры безопасности, не говоря уже о твоём брате Иване, который в Новосибирском Университете часто находится рядом с молодым Кириллом Ивановичем*. Там действует максимально жёсткий протокол. Они даже шаг не могут сделать в одиночестве. То, что имеешь ты – почти свобода. Скидка была сделана в том числе благодаря общему охранно-защитному контуру, который стоит на Иркутском специальном военном училище.

*Это молодой человек, которому с рождения суждено было стать одним из величайших магов Российской империи.

– Погоди, я не понял. Это я сейчас училище закончу, что ли?..

– И будешь как все, – грустно согласилась Хотару. – Три штатных охранника, постоянная слежка.

Да ёрш твою клёш!

Перспективка так себе, – пробурчал Зверь. Я ему ничего не ответил. Я вообще предпочитал с ним не разговаривать. Что за беседы – двое дефективных!

– Так что пользуйся случаем, Аригатаси. Смотри в звёздное небо. Отдыхай. Я исчезну.

– Нет уж! – возразил я. – Мне, знаешь ли, комфортнее знать, где ты находишься.

А то вдруг я отлить соберусь, в самом деле, а там – она. От этой мысли я слегка даже покраснел и тут сообразил, что стою, а не холодно мне – по-любому, Хотару же и тепловой контур держит. Нет уж, будем моего плана придерживаться!

– Вот что. Там в пещерке ветки старые. Выкинь да свежего лапника натаскай, а я леси́ну посмотрю.

Благо народу тут ходит мало, сухостоину найти – не особая проблема. Топора нет, да. Но заклинания есть. То, чем мои сокурсники-отличники могли надвое порвать броню среднего шагохода, мне сгодится, чтобы сухое дерево перерубить.

Кстати, вот тебе, Аркаша, ещё замечательная перспектива – в лесники пойти! Или в лесозаготовители. Мир полон открытых дорог, как говорицца! Сейчас посижу – глядишь, и ещё чего-нить эпическое выдумаю.

Сильно далеко ходить не пришлось. Нашёл подходящего размера сосну, засохшую на корню, как раз на три куска разделил, очистил от веток. Притащить, правда, пришлось по одной. Хотару сунулась помочь, велел:

– Сиди!

– Да испачкаешь же шинель, – привела последний, совсем уж бабушкинский довод она.

– Уж очищающее заклинание мне даётся! – фыркнул я сердито. А про себя ещё отметил: вот тебе, Аркашка, ещё чем на хлеб заработать можно: стирка, чистка, уборка – трудись не хочу!

– Но можно я хоть зажгу? – Хотару смотрела на меня круглыми обиженными глазками.

– Ну зажги.

Я плюхнулся на лежанку из свежего лапника, сетуя про себя, что зря в усадьбу не зашёл. Мог бы хотя бы сидор походный прихватить. Там котелок, кружка-ложка, соль, сухари да сало. Можно было бы и крупы какой прихватить да пару банок тушёнки…

ПОЗДНИЙ ПИКНИК

– Аригатаси, а почему ты походный вещмешок не взял? – словно уловив мои мысли, спросила Хотару.

– Забыл, – пожал я плечами.

– М-м! – глубокомысленно покивала она. – А хочешь мой?

– А у тебя есть? – удивился я.

Я знаю, что у лис есть бесконечное хранилище «по ту сторону превращений». Любой предмет они могут взять, обернуться лисой, а затем снова обернуться человеком, оставив взятое где-то там. Но чтобы охотничий сидор?

– У меня там маленький котелок, чёрный чай в коробочке, вот столько солёного сала, – она показала рукой, – полбулки чёрного хлеба и несколько кусков сахара.

Что ж, не ахти какой набор, но лучше, чем ничего.

– Давай!

В аккуратном походном мешочке Хотару нашлась даже досочка для нарезки, которой я и воспользовался. И эти их смешные палочки, на которые лиса великодушно разрешила мне нанизывать хлеб и сало, чтоб потом жарить над огнём.

– Попортим же? – усомнился я.

– Так это же расходный материал! – махнула она ладошкой. – У меня полно таких!

Так что я изображал примитивного повара, а она сидела рядом. Я не смотрел на неё, но чувствовал её тёплое присутствие и внимание, размышляя, что волшебные лисы – наверное, это было самое необычное «приобретение» папани. Привёз с Японской войны (она же, если правильно называть, Дальневосточная кампания). И не одну, а сразу трёх волшебных лис, на сто лет принявших вассальную клятву. Говорят, домашние к тому времени даже уже удивляться перестали. Потому что у отца этих вассалов – просто завались!

Вот дядя Хаген – цельный барон дойчевский. Правда, по чести нужно сказать, что вначале-то тётя Марта появилась, после Третьей Польской, только она у папани под опекой была. А дядя Хаген уже потом. С Сирийской кампании батяня его привёз. Ага. Из Сирии – немца чистопородного, во все хохотали!

У него вообще с дойчами удивительная связь, потому что на Японском фронте довелось ему подобрать аж двух немцев сразу, причём дядя Фридрих оказался германским принцем – представляю, как бабушка с дедом обалдели! Японский фронт вообще самый урожайный вышел – принц с женой да три лисы! Бабушка когда рассказывает, всегда удивляется, что другие-то казаки самое большее – котёнка прибившегося домой привезут или щенка. Ну дядя Родя вон ещё обезьянку из Индии доставил. А отец, дескать, вечно что-нибудь да учудит.

Эти три лисы – тоже ведь не просто оборотни огромной магической силы. Я по детству, лет шесть было, помню: сидел, игрушечную железную дорогу собирал, де́дов подарок. Так дядя Петя у моего папки спрашивал, может ли тётя Айко с японским императором поговорить по дипломатической линии, как вдовствующая императрица. Императрица, ёрш твою клёш! А Сэнго и Хотару выходит – принцессы?