Текст книги "Бумажная империя. Гепталогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 98 (всего у книги 107 страниц)

Алиса смотрела на это с выражением человека, который не может решить – смеяться или плакать.

– Это просто невероятно… всё вокруг как настоящее, – тихо произнесла она, оглядываясь по сторонам. – Как ты это сделал?

– У меня хороший прораб, – улыбнулся я. – А ещё бурная фантазия.

Гончий принёс закуски. Его пальцы, привыкшие к оружию, неожиданно аккуратно расставили тарелки. Он даже салфетку положил правильно – слева от вилки. Подозреваю, что он тренировался несколько дней, ну или у него были припрятаны шпаргалки в манжетах.

– Месье желает вина? – спросил он, склонившись к столику.

– Станислав, если ты ещё раз скажешь «бонсуар», я не отвечаю за последствия, – прошипела Алиса, но её голос дрожал от сдерживаемого смеха.

– Это входит в стоимость обслуживания, мадмуазель, – невозмутимо ответил Гончий и разлил вино с таким достоинством, будто делал это всю жизнь.

Мы ели, пили, смеялись. Колька приносил горячие круассаны, Пёс периодически появлялся из‑за угла с новым куплетом, Гончий менял блюда с лицом, на котором боролись профессионализм и желание снять этот чёртов берет.

И тут Алиса замерла, уставившись на стену дома напротив нашего столика. Там, между двух фонарей, на кованом крючке висела она. Маленькая, тусклая, помятая синяя валторна. Алиса медленно поставила бокал на стол. Её пальцы дрогнули.

– Это… – начала она.

– Та самая, – кивнул я.

Она молча встала, подошла к стене и осторожно коснулась валторны кончиками пальцев. Провела по изгибу, по вмятинке на раструбе, которая появилась из‑за того, что я уронил её во время бегства из ресторана.

– Ты украл её… – прошептала она, а затем резко обернулась и воскликнула: – Из моей комнаты?!

– Конечно, для тебя я готов воровать её снова и снова, – рассмеялся я.

Она села обратно, взяла мою руку и крепко сжала. Несколько минут мы просто сидели молча, слушая аккордеон и глядя на тёплый свет парижских фонарей посреди петербургской ночи.

– У меня ощущение будто бы я в настоящем париже, – мечтательно произнесла Алиса, но я покачал головой и добавил:

– Но без Эйфелевой башни ощущения не те.

Девушка отмахнулась от моей фразу, но затем её зелёные глаза расширились. Она слишком хорошо меня знала, чтобы не понять.

Я молча поднял руку. Гончий, стоявший наготове, коротко кивнул и растворился в темноте. Через секунду послышался щелчок, потом гудение, а потом…

Ночь вспыхнула. Позади построенных домов, над декоративными крышами и трубами, мягким золотистым светом загорелась Эйфелева башня. Пятнадцать метров ажурного металла и покрашенного дерева, подсвеченного сотнями лампочек, поднимались в чёрное небо. Она была не настоящая, конечно. Уменьшенная, упрощённая, собранная руками Михаила и его бригады из металлического каркаса и строительных лесов. Но в этом свете, в эту ночь, на фоне звёзд – она была прекрасна.

Рот Алисы приоткрылся. Она медленно поднялась со стула, не отрывая взгляда от светящейся конструкции.

– Ты же не… – начала она. – Ты не украл Эйфелеву башню?.. Ты же не мог её украсть?! Она ведь больше… Она ведь больше?

– Я обещал тебе Париж, – сказал я, встав рядом с ней. – И если я не могу прилететь туда, значит я построю свой Париж тут. С мимами и багетами.

Она стояла, глядя на башню, и по её щекам текли слёзы. Не от грусти, а от того, что бывает, когда кто‑то делает для тебя невозможное и ты понимаешь, что невозможного для этого человека просто не существует.

– Даня, это невозможно… – прошептала она.

– В мире нет ничего невозможного, – ответил я.

Аккордеон стих. Голоса за спиной растворились. Я обернулся и увидел, что улочка опустела: ни Гончего, ни Кольки, ни Пса. Они ушли тихо, незаметно, как и было условлено. Остались только мы, башня и петербургская ночь.

Алиса тоже это заметила. Она посмотрела по сторонам, потом на меня:

– Куда все делись?

– Ушли, – пожал я плечами.

Она чуть наклонила голову, пытаясь понять, к чему я веду. А я стоял перед ней в золотистом свете башни и чувствовал, как колотится сердце. Я проворачивал многомиллионные сделки, не моргнув глазом. Вёл переговоры с людьми, от одного взгляда которых бледнели министры. Уворачивался от ракет английских истребителей и выкручивался из ловушек спецслужб. Но сейчас, доставая из кармана маленькую бархатную коробочку, я нервничал так, как не нервничал никогда в жизни.

Алиса увидела коробочку и замерла. Её глаза метнулись от моих рук к моему лицу и обратно.

Я открыл крышку. Внутри лежало кольцо. Тонкое, изящное, с небольшим сапфиром в простой оправе. Не вычурное, не кричащее – элегантное. Такое, которое можно носить каждый день, не привлекая лишних взглядов. Такое, которое выглядело скорее как красивый подарок, чем как обручальное кольцо. И в этом был мой расчёт, хотя в тот момент я не хотел думать о расчётах.

– Алиса, – сказал я и голос мой чуть дрогнул. – Я не умею говорить красивые речи, я планировал продумать её в вертолёте, но ты меня отвлекла.

Она тихо рассмеялась сквозь выступающие слёзы, а я продолжил:

– Так что просто спрошу…

Алиса не дала мне договорить. Она не сказала «да», не кивнула, не закрыла рот ладонями, как это делают в фильмах. Она просто бросилась мне на шею и повисла, обхватив руками так крепко, что мне стало трудно дышать. И просто молчала, уткнувшись мне в плечо, и я чувствовал, как намокает ткань моего пиджака.

– Это “да”? – спросил я.

– Заткнись, Уваров, – прошептала она. – Конечно, это “да”.

Я надел ей кольцо. Сапфир поймал золотистый свет башни и на секунду вспыхнул синим. Таким же синим, как валторна на стене за нашими спинами.

Мы сидели за столиком, допивая вино. Башня светилась, фонари горели, аккордеонист давно ушёл, но музыка, казалось, всё ещё звучала где‑то вдалеке. В этот момент я поймал себя на мысле, насколько жестоко было заставлять рабочих слушать эту мелодию несколько дней без остановки.

Алиса держала мою руку и рассматривала кольцо, поворачивая палец так, чтобы камень ловил свет.

– Даня, – сказала она, – мне нужно тебе кое‑что сказать.

– Что ты на самом деле ненавидишь круассаны? – улыбнулся я.

– Нет, я их обожаю. Но не в этом дело, – она посмотрела мне в глаза. – Я хочу, чтобы ты знал: мне всё равно кто ты. Барон, бастард, беглец. Мне плевать на титулы, на деньги, на статус. Я хочу быть рядом с человеком, который построил Эйфелеву башню у себя во дворе, потому что не мог вывезти меня в Париж. Этого ценее любых титулов.

Я посмотрел на неё и понял, что если есть момент, когда нужно сказать правду, то он наступил.

– Тогда тебе стоит знать, за кого именно ты выходишь, – тихо произнёс я.

Алиса нахмурилась.

А я начал рассказ. Не всё, не в деталях, не с именами и датами. Но я сказал ей главное: про настоящего отца, про старшую ветвь, про кровь, которая течёт в моих венах. По мере того как я говорил, лицо Алисы менялось. Сначала – недоверие, потом – шок, следом – понимание и наконец – нечто, чего я не ожидал.

Она фыркнула и закатила глаза.

– Что? – опешил я.

– Романов, – она покачала головой. – Нет, ну конечно же. Конечно же ты Романов, а кем ещё ты мог оказаться? Обычным бароном? Это было бы слишком просто для тебя.

Она помолчала и добавила уже тише:

– Знаешь, простолюдином ты мне нравился даже больше. Мы могли чаще видеться, никто бы за нами не гонялся, и ты бы так и варил мне свой ужасный кофе каждое утро.

Я рассмеялся. Только Алиса могла узнать, что её жених – наследник престола, и продолжать поносить мой кофе.

– Это меняет что‑нибудь? – спросил я.

– Для меня – нет, – просто ответила она. – Для нас – да, но мы справимся. Она подняла бокал:

– За нас. За Уваровых.

– За Уваровых, – повторил я и мы чокнулись.

Мы пили, смеялись, строили планы. Она рассказывала, как представит меня своим подругам в новом статусе. Я рассказывал, как Гончий репетировал «бонсуар» три дня подряд. Мы были счастливы. По‑настоящему, безоговорочно, абсолютно счастливы.

И именно в этот момент я почувствовал, как внутри что‑то сломалось. Тихо, незаметно, но необратимо.

Улыбка сползла с моего лица.

– Даня? – Алиса мгновенно это заметила. – Что случилось?

Я долго смотрел на неё. На её глаза, на кольцо на её пальце, на свет башни, отражающийся в сапфире. На самого счастливого человека в моей жизни.

– Жаль, что это всё скоро закончится, – тихо произнёс я.

Алиса нахмурилась:

– О чём ты? Почему закончится?

Я не ответил. Вместо этого я медленно достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок бумаги и положил на стол между нами.

– Что это? – спросила она, глядя на записку.

– Прочитай её, – сказал я, и мой голос впервые за весь вечер прозвучал так, что Алиса отдёрнула руку от бокала.

Она посмотрела на меня, а затем на записку. В её глазах промелькнуло что‑то – не страх, но предчувствие. То самое чувство, когда понимаешь, что следующая секунда изменит всё.

– Даня, что ты… – начала она, но я оборвал её:

– Пожалуйста. Просто прочитай.

Глава 12

        Поместье Чёрного Пса. На следующий день

Распутин приехал без предупреждения. Просто появился у ворот поместья, как всегда – в идеальном костюме, но с выражением лица, которое не предвещало лёгкого разговора.

Парни Пса пропустили его молча. К визитам аристократов они уже привыкли.

Я сидел в кабинете, который мне выделил Пёс. Точнее, сидел и смотрел на стену. Не работал, не читал записки, не строил планов. Просто смотрел на стену и пытался не думать о том, что сделал вчера вечером.

Дверь распахнулась без стука. Распутин вошёл, остановился посреди комнаты и посмотрел на меня взглядом, который мог растопить лёд. Но я ждал этого визита, более того – я на него рассчитывал.

– Объясни мне, что происходит, – произнёс он голосом, в котором сдержанная ярость боролась с тревогой. – Ты попросил у меня руки моей дочери. Я дал тебе благословение. Вчера вечером ты забрал её на вертолёте, а сегодня утром она вернулась и не помнит. Не только вчерашний вечер, Даниил. Она забыла о своих чувствах к тебе.

Он сделал шаг ближе:

– Она спросила, откуда у неё кольцо с сапфиром. Я соврал ей, что она купила его сама. Своей дочери. Я соврал своей дочери,потому что понятия не имею что происходит. А я очень не люблю врать своей дочери. Но ещё больше я не люблю чувствовать себя идиотом, который чего‑то не знает.

Я молчал.

– Тут поработал менталист, – Распутин сжал кулаки. – Я не дурак и прекрасно вижу следы ментального воздействия. Какого чёрта происходит? Кто посмел тронуть мою дочь?

– Я, – тихо сказал я.

Распутин замер.

– Я не мог не сделать это, Сергей Олегович, – продолжил я, глядя ему в глаза. – Я приказал Алисе забыть меня.

– Приказал? – Распутин медленно повторил это слово, и я увидел, как в его глазах замешательство сменяется чем‑то другим. – Ты хочешь сказать…

– Да, – кивнул я.

Повисла тишина. Распутин смотрел на меня, и я видел как его мозг перебирает варианты: менталист, артефакт, чужой дар. Но слово “приказал” не предполагало варианотв.

– Сядьте, Сергей Олегович, – сказал я. – То, что я хочу вам рассказать, знают четыре человека в этой стране. После нашего разговора их станет пять. И от того, как вы отреагируете, зависит будущее империи. Без преувеличений.

Распутин чуть приподнял бровь, но промолчал. Я сел обратно, посмотрел ему в глаза и начал говорить.

Я рассказал всё. Про свой дар. Про Романовых и старшую ветвь рода. Про теракт три века назад, про прабабку, которая спрятала ребёнка, про поколения менталистов, живших под чужой фамилией. Про отца, который угнал вертолёт ради девушки и погиб от рук отца Императора. Про Мечникова, который двадцать лет хранил эту тайну и стёр маме память. Про Меньшикова, который увидел мой дар на кладбище и встал на мою сторону, решив, судя по всему, что стране нужны перемены.

Распутин слушал молча. Его лицо не менялось, но я видел, как побелели костяшки пальцев на подлокотнике. Когда я закончил, в комнате стало очень тихо.

– Почему ты не рассказал мне этого раньше? – наконец спросил он.

– Потому что я хотел, чтобы вы видели во мне Уварова, – ответил я. – Не Романова, не Горшкова, не наследника, не претендента. Просто Даниила Уварова, который построил агентство с вашей дочерью и заслужил ваше уважение своими руками, а не чужой фамилией.

Я выдержал паузу и добавил:

– Я не Юсупов, не Романов и уж тем более не Горшков. Я – Уваров. Первый своего имени. И хочу, чтобы это имя значило что‑то само по себе.

Распутин долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

– Если Император узнает и решит действовать, то все, кто рядом со мной, окажутся под ударом, – сказал я. – Алиса не должна быть мишенью. Не из‑за меня, не из‑за кого‑либо.

– Ты сделал то же, что сделал твой отец, – тихо произнёс Распутин. – Он тоже защитил женщину, которую любил, ценой её памяти.

– Я знаю, – ответил я. – Разница в том, что я не собираюсь умирать от рук Императора.

Распутин усмехнулся:

– Знаешь, я бы на твоём месте подумал дважды. Алиса, помнящая, что ты стёр ей память, может оказаться опаснее любого Императора.

Я невольно улыбнулся. Он был прав.

Князь помолчал, и в его глазах промелькнуло что‑то, что он редко кому показывал.

– Я в своё время подверг опасности Елену, – сказал Распутин и в его глазах промелькнуло что‑то, что он редко кому показывал. – Она заплатила за мои ошибки слишком высокую цену и я не позволю, чтобы это повторилось с Алисой.

Он подался вперёд и посмотрел мне прямо в глаза:

– Поэтому я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты вышел из этой заварушки победителем. Все мои ресурсы, все связи, всё что имею – в твоём распоряжении. Но у меня одно условие.

– Какое?

– Когда всё закончится, ты вернёшь моей дочери память. Каждое воспоминание до последнего, – в его голосе звучала сталь. – Включая вчерашний вечер.

– Обещаю, – кивнул я.

Распутин откинулся назад и некоторое время молчал. Потом заговорил другим тоном – деловым и расчётливым:

– Ты понимаешь, что среди тех, кто встанет на твою сторону, будет много людей с собственными интересами?

– Понимаю, – кивнул я.

– Они поддержат тебя не из преданности, – продолжил он. – А потому что захотят посадить на трон молодого, неопытного юнца, которым можно вертеть как вздумается.

– Я знаю, – спокойно ответил я. – Именно так они и будут думать. И пусть продолжат в том же духе.

Распутин чуть прищурился:

– Не недооценивай их, Даниил. Это не мальчишки с улицы. Это люди, которые десятилетиями выживали при дворе, плели интриги и хоронили тех, кто оказывался слабее.

– Сергей Олегович, – сказал я, – у меня есть план.

– План? – он приподнял бровь.

– Да. И если вы мне доверитесь, то всё получится.

Распутин смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом спросил:

– И в чём же состоит этот план?

Я улыбнулся:

– Просто доверьтесь мне и вы ещё побываете на моей свадьбе.

***

        Набережная Фонтанки. Вечер

Они засекли его у моста. Трое преображенцев, возвращаясь после увольнительной в казарму заметили знакомый силуэт в тёмном пальто и кепке, выходящий из неприметной машины.

– Да это он, я тебе клянусь, – прошептал младший из троих, хватаясь за рацию.

– Подожди, – остановил его старший сержант с десятилетним стажем. – Не торопись.

– Как не торопись? У нас приказ задержать Уварова при обнаружении, – зашипел младший. – И я более чем уверен, что это он.

– Я сказал – подожди, – повторил сержант и в его голосе зазвучало нечто, чего раньше не было. Сомнение.

Третий, молчаливый ефрейтор, переводил взгляд с одного на другого. Силуэт тем временем спокойно шёл по набережной, не оглядываясь.

– Серёга, ты чего? – не понимал младший. – Он же прямо там. Десять секунд и готово.

Сержант сжал челюсть:

– А потом что?

– Как что? Доставим в штаб, доложим командующему, получим благодарность, – удивился тот.

– Благодарность, – сержант невесело хмыкнул. – Ты в казарме последнюю неделю был? Слышал, о чём ребята говорят? Много тебя поблагодарят?

Младший замялся. Конечно слышал. Все слышали. В казармах Преображенского полка творилось то, чего не было за всю историю подразделения: солдаты спорили. Не о футболе, не о жалованье и не о том, чья девушка красивее. Они спорили о присяге.

– Половина наших считает, что Уварова преследуют незаконно. Причём потому, что он – наследник трона по старшей ветви, – тихо сказал ефрейтор, впервые открыв рот. – А вторая половина считает, что это не наше дело – думать, наше дело – выполнять.

– Вот именно, – кивнул младший. – Выполнять.

– А если приказ неправильный? – спросил сержант. – Нас уже бросали разгонять детей со снежками, помнишь? И что вышло?

Повисла тишина. Силуэт в пальто тем временем дошёл до конца набережной и свернул за угол. Через минуту его уже не будет видно.

– Серёга, он уходит, – с нажимом произнёс младший.

Сержант стоял неподвижно. Его рука лежала на рации, но он не нажимал кнопку. Десять секунд, двадцать, тридцать. Силуэт исчез за углом.

– Мы его не видели, – наконец сказал сержант.

– Что?! – вспыхнул младший.

– Мы. Его. Не видели, – повторил сержант, глядя ему в глаза. – Тебе показалось. Освещение плохое, расстояние большое. Мало ли кто ходит в пальто и кепке.

Младший открыл рот, а потом закрыл и посмотрел на ефрейтора – тот молча кивнул.

– Ладно, – выдохнул младший. – Показалось.

Они развернулись и пошли дальше молча. Каждый думал о своём, но все при это думали об одном и том же.

***

        Казармы Преображенского полка. Ночь

Орлов сидел в кабинете и слушал тишину. Тишина была обманчивой. За этими стенами, в казармах, спали люди, которые впервые за всю историю полка не были едины. И он, их командующий, не знал, как это исправить.

За последние дни к нему приходили с рапортами. Не об увольнении, нет – Орлов решил эту проблему ещё при прошлом командующем. Приходили с вопросами. Осторожными, завуалированными, но от этого не менее опасными.

“Командующий, а правда, что Уварова преследуют из‑за племянницы Императора?”

“Командующий, а что мы будем делать, если нас снова отправят разгонять мирных людей?”

“Командующий, а вы слышали, что Меньшиков…”

Последний вопрос ему задали вчера, и Орлов оборвал говорившего на полуслове. Не потому что не хотел слушать, а потому что не знал, что ответить.

На его плечи свалилась задача, к которой не готовил ни один устав и ни одна академия. Солдатская жизнь устроена просто: есть командование, есть приказ, есть выполнение. Ты не задаёшь вопросов, не сомневаешься, не выбираешь. Ты делаешь то, что велено, и в этой простоте есть своя красота и свой покой.

Но сейчас впервые за всё время существования Преображенского полка встал вопрос, который разрушал саму основу этой простоты: а то ли это начальство, которому следует подчиняться?

Орлов встал и подошёл к окну. За стеклом лежал ночной Петербург – город, который он поклялся защищать. Но от кого? И ради кого?

Меньшиков ждал от него решения. Это было очевидно. Их разговор в этом самом кабинете, когда светлейший князь говорил о присяге империи и о правде, был не просто беседой за чаем. Это было требованием выбрать сторону и, судя по тому как Меньшиков себя вёл, свой выбор Григорий Александрович уже сделал.

Но Орлов не собирался слепо идти за кем‑то. Он видел к чему приводит бездумная преданность – его предшественник был предан Императору до мозга костей и закончил свою карьеру с позором. Верность без разума – это не верность, а рабство.

Ему нужны были доказательства. Не слухи, не намёки, не многозначительные паузы в разговорах. Железобетонные, неопровержимые факты. Не только для того, чтобы убедить своих людей пойти за ним, но и для самого себя. Чтобы понять: как быть. Чтобы не проснуться однажды утром с осознанием, что он повёл своих людей за ложью.

***

Они встретились на следующий день. Не в казармах и не в кабинете – на мосту. Двое мужчин, стоящих у перил и смотрящих на воду, как тысячи других петербуржцев.

– Я обдумал наш разговор, – без предисловий начал Орлов.

Меньшиков молча ждал.

– Мои люди расколоты. Половина готова задавать вопросы, вторая половина считает, что вопросы – это измена, – продолжил командующий. – Вчера вечером трое наших видели Уварова, ну или похожего на него, на Фонтанке и даже не попытались остановить и проверить.

Меньшиков чуть повернул голову:

– И что вы с ними сделали?

– Ничего, – ответил Орлов. – Потому что не знаю как бы сам поступил на их месте.

Повисла пауза. Меньшиков ждал. Опытный аристократ и интриган прекрасно понимал, когда нужно просто помолчать.

– Григорий Александрович, я не буду ходить вокруг да около, – Орлов повернулся к нему лицом. – Мне нужны неоспоримые доказательства. Если Уваров действительно тот, за кого вы его принимаете, то я хочу это видеть собственными глазами. И не только я – мои офицеры тоже.

– Какого рода доказательства? – спокойно спросил Меньшиков.

– Такие, после которых ни один человек в здравом уме не сможет сказать, что это подделка или совпадение, – твёрдо ответил Орлов. – Потому что если я поведу за собой Преображенский полк, то должен быть уверен на сто процентов. Не на девяносто девять. На сто. Я не имею права рисковать жизнями своих людей ради чьих‑то догадок.

Меньшиков долго смотрел на него. Потом едва заметно кивнул:

– Я вас понял. Будут вам доказательства.

***

        Невский проспект. Кафе «Литературное»

Меньшиков остановился у входа и несколько секунд молча смотрел на вывеску. Потом перевёл взгляд на сидящего за столиком у окна Даниила Уварова, который совершенно спокойно пил кофе на самой оживлённой улице Петербурга.

– Ты рехнулся, – констатировал он, усаживаясь напротив.

– Добрый день, Григорий Александрович. Рекомендую штрудель, – невозмутимо ответил я, откусывая уже купленный десерт.

Меньшиков огляделся по сторонам. За соседними столиками сидели обычные горожане, по проспекту мимо окон шли тысячи людей. Любой из них мог узнать самого разыскиваемого человека в империи.

– Ты потерял бдительность, – процедил он. – Или рассудок. Одно из двух.

– Ни то ни другое, – я отодвинул чашку и посмотрел на него. – Я обратил внимание, что слежка стала какой‑то… ненавязчивой. Полиция и преображенцы в последнее время очень старательно смотрят в другую сторону, когда я оказываюсь поблизости.

Меньшиков чуть нахмурился, но промолчал.

– Вчера я специально вышел из машины прямо перед группой преображенцев, – продолжил я. – Я прошёл в трёх метрах от них и они попытались задержать меня. Даже документы не проверили.

– И ты решил, что это приглашение гулять по Невскому? – сухо спросил Меньшиков.

– Я решил, что при вас меня точно хватать не станут, – улыбнулся я. – Так что можно и прогуляться. Я, знаете ли, истосковался по простым человеческим радостям. Кофе в кафе, а не из опостылевшей кофемашины в чужом поместье.

Меньшиков покачал головой, но я заметил, что уголок его рта чуть дрогнул. Он заказал чай и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями.

– Я поговорил с Орловым, – наконец сказал он.

– И? – поднял я бровь и он продолжил:

– Настроения в полку неоднородные. Часть людей уже давно задаёт вопросы, другая часть пока держится за устав. Орлов не дурак, он видит раскол и понимает, что долго так продолжаться не может.

Меньшиков сделал паузу и сказал главное:

– Но он требует доказательств. Железных. Не демонстрации дара, не рассказов, не моего слова. Он хочет неопровержимых улик, после которых ни один человек не сможет усомниться в твоём происхождении.

Я откинулся на спинку стула и задумался. Орлов был прав. И это говорило о нём лучше, чем любые характеристики. Человек, который требует доказательств прежде чем рисковать жизнями своих людей – именно таким и должен быть настоящий командующий.

– Я займусь этим вопросом, – сказал я.

Меньшиков кивнул. Он не стал спрашивать как – за время нашего знакомства он уже усвоил, что пытаться залезть мне в голову бесполезно.

Мы допили свои напитки и уже собирались расходиться, когда Меньшиков полез во внутренний карман пальто и достал оттуда глянцевый журнал.

– Чуть не забыл, – произнёс он и положил журнал на стол передо мной. – Завтра это будет на всех прилавках страны.

Я взял журнал, перевернул его обложкой к себе и несколько секунд молча смотрел на неё. Потом поднял глаза на Меньшикова.

– Ну что ж, – тихо произнёс я. – Этого следовало ожидать.