Текст книги "Бумажная империя. Гепталогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 96 (всего у книги 107 страниц)

Глава 8

– Александр Романов, – тихо произнёс я.

Это не было вопросом. Это было осознанием, которое обрушилось на меня всей своей тяжестью и в то же время – с пугающей ясностью. Словно последний кусок мозаики, которого не хватало годами, наконец встал на место и картина, проступившая за ним, оказалась настолько огромной, что я физически не мог охватить её взглядом.

Мечников кивнул.

– Ты потомок старшей императорской ветви, Даниил. Как и твой отец, – он говорил негромко, но каждое слово звучало так, будто было вырезано из камня. – Ветви, которую все считали оборвавшейся три века назад во время теракта, унёсшего жизнь действующего Императора и его старшего сына. Тогда власть перешла к прапрадеду Александра Пятого и младшей ветке императорского рода, которая правит по сей день.

Он сделал паузу и посмотрел на надгробие.

– Но никто не знал, что невеста погибшего наследника была беременна. Она была очень умной девушкой и прекрасно понимала: вступивший на престол представитель младшего рода не выпустит власть из рук. Её ребёнка убьют, чтобы исключить любые претензии на трон. Тогда она тайно родила твоего прадеда – простолюдина Павла Горшкова.

Я молчал. Ветер шевелил траву у надгробий и откуда‑то издалека доносился приглушённый шум ночного города.

– Горшковы были сильнейшими менталистами, – продолжил Мечников. – Но они скрывали свой дар и происхождение на протяжении нескольких поколений, живя обычной жизнью. Тихо, незаметно, ничем не выделяясь. Так было до тех пор, пока отец нынешнего Императора каким‑то образом не узнал, что истинный наследник жив. Твой отец, Александр, понял это и хотел бежать. Скрыться вместе со своей возлюбленной.

– Моей мамой, – тихо произнёс я, не сводя взгляда с фотографии на надгробии.

– Да, – с трудом сказал Всеволод Игоревич. – Но она не могла бежать.

– Потому что была беременна, – понял я, сопоставив дату смерти на камне и дату собственного рождения.

Мечников кивнул и надолго замолчал. Я видел, что ему тяжело. Но я должен был знать всё.

– Расскажите мне про них, – попросил я. – Про маму и отца. С самого начала.

Мечников тяжело опустился на скамейку у соседней могилы. Я сел рядом. Между нами было надгробие моего отца, и в этом была какая‑то жуткая символичность – мы оба сидели по разные стороны от человека, который изменил наши жизни.

– Я познакомился с Верой, когда учился в военно‑медицинской академии, – начал Мечников, и его голос стал мягче, словно само воспоминание согревало его изнутри. – Она тогда тайно сбежала из поместья с подружками. Гуляли по Невскому, смеялись, дурачились. А потом Вера посмотрела на часы, поняла, что не успевает вернуться, и побежала.

Он тихо усмехнулся.

– На каблуках. Сломя голову. Она так боялась, что Павел Юсупов устроит ей нагоняй, что неслась по мостовой, не разбирая дороги, пока не подвернула ногу прямо у ворот академии.

– И тут появились вы, – догадался я.

– Я вправил ей вывих и помог добраться до поместья, – кивнул он. – И влюбился. Сразу, с первого взгляда, безнадёжно. Она была весёлая, добрая, светлая. Рядом с ней мир становился каким‑то другим.

Он помолчал и добавил:

– Она всегда была своенравной. Делала что хотела, говорила что думала и плевать хотела на то, что о ней скажут. Мне иногда кажется, что у тебя в агентстве работает её точная копия.

Я невольно усмехнулся. Алиса.

– Мы стали тайно встречаться, – продолжил Мечников. – Я был не её статуса, но Веру это не волновало. Она приходила ко мне в академию, мы гуляли по набережным, сидели в дешёвых кафе, и ей было хорошо. Просто хорошо.

Он замолчал, и по тому, как изменилось его лицо, я понял, что сейчас будет поворот.

– И вот однажды мы загулялись допоздна на Васильевском острове, – сказал он. – Не заметили, как развели мосты. Мы застряли. Вера была в панике. Она знала, каков Юсупов, если кто‑то нарушает его правила. Ей бы влетело так, что мало не покажется.

– И что вы сделали? – спросил я.

– Я попросил о помощи друга, – просто ответил Мечников. – Моего однокурсника из академии, который учился на пилота. Александра Горшкова.

Он кивнул на надгробие.

– Саша был молодой, решительный, смелый и отчасти безрассудный, – Мечников хмыкнул и посмотрел на меня. – Удивительно на тебя похож, теперь когда я об этом думаю.

– И что он сделал? – спросил я, хотя уже чувствовал ответ.

– Угнал из академии учебный вертолёт, – Мечников произнёс это так обыденно, что я сначала решил, что ослышался. – Посадил его прямо на набережной, забрал Веру и доставил к поместью раньше, чем Юсупов заметил её отсутствие.

Я молча смотрел на фотографию отца. Угнал вертолёт ради девушки, которую видел первый раз в жизни. Да, пожалуй, яблоко от яблони действительно недалеко падает.

– Ну а дальше, – Мечников тяжело вздохнул, – дальше Вера потеряла голову. Если её чувства ко мне были скорее симпатией, нежностью, теплом, то между ними возникло нечто совсем другое. Искра, которую редко увидишь между людьми. Твой отец был слишком яркий человек. Возможно, слишком яркий для того, кто всю жизнь был вынужден скрываться.

Я услышал в его голосе боль. Тихую, застарелую, давно принятую, но так и не отпустившую. Двадцать лет прошло, а он до сих пор помнил тот момент, когда понял, что проиграл.

– А какова ваша роль во всём этом? – осторожно спросил я. – Неужели отец раскрыл вам свою тайну?

Мечников покачал головой.

– Нет, не сразу. Тайну я узнал позже, на войне, – он потёр ладони, словно ему стало холодно. – После того, как он увёл мою девушку, мы практически перестали общаться. Я не мог простить ему этого. Но через пару лет, едва мы выпустились из академии, нас распределили в одну часть. И там мы практически не разговаривали, благо это было не сложно – я был лекарем, а он – пилотом.

– И что же изменилось? – поинтересовался я.

– Война, – коротко сказал Мечников, заметно побледнев. – Нашу часть отправили участвовали в боевых действиях северной Африке. Мы попали в западню и оказались в окружении. Твой отец сделал несколько вылетов, вывозя наших бойцов пока я помогал оставшимся раненым. И вот, когда он делал последний рейс – за мной и несколькими ранеными бойцами, его подбили. Мы с ним оказались в плену.

Он замолчал. Я видел, что воспоминания давались ему тяжело.

– Раненые ребята не выдержали пыток. Они погибли практически сразу, – глухо продолжил он. – И тогда Саша использовал свой дар. Один приказ. Одна записка. Вражеские солдаты перестреляли друг друга прямо у нас на глазах за считанные минуты.

У меня по спине пробежал холодок.

– После этого, – продолжил Мечников, – он рассказал мне всё. Кто он. Откуда. Почему скрывается. Тот плен, та ночь сплотили нас крепче любого братства. Мы вернулись в Петербург другими людьми, связанными чем‑то куда большим, чем дружба.

Я долго молчал, переваривая услышанное. А потом задал вопрос, который жёг меня изнутри.

– Что произошло потом? Почему мама собиралась выйти замуж за вас, а не за него?

Мечников посмотрел на меня, и в его глазах я увидел такую смесь стыда и нежности, что стало больно:

– Вера любила Сашу. А я любил Веру. Она это знала. И когда стало ясно, что ей нужно прикрытие – причина, по которой она может покинуть поместье Юсупова и жить своей жизнью – она пришла ко мне и попросила о помощи. Притвориться её женихом. Сыграть фиктивную свадьбу, чтобы она быть с Сашей, ведь никто бы не позволил ей быть с простолюдином. Да и для Саши было опасно привлекать к себе столько внимания.

– И вы согласились, – тихо сказал я.

– Она умоляла, а я не умел ей отказывать. Никогда не умел, – он горько усмехнулся. – Саша помог мне открыть клинику. У Горшковых осталось немало ресурсов, которые они накопили и скрывали на протяжении поколений. Деньги, связи среди военных. В обмен на мою помощь с Верой он дал мне всё, что было нужно для старта.

Вот оно. Вот откуда «чудесное преображение» Мечникова, о котором я говорил за ужином. Не талант, не удача, не упорный труд. Романовские деньги – плата за разбитое сердце и актёрскую игру в счастливого жениха.

– А потом его убили, – сказал я.

Мечников кивнул:

– Люди отца нынешнего Императора нашли Сашу. Он хотел бежать вместе с Верой, но она уже была беременна тобой. И тогда он понял, что хочет такой же судьбы для своего ребёнка, не хочет заставлять его постоянно бегать. Ему удалось узнать, что люди императора не знают о Вере и ребёнке. Наша “игра в свадьбу” была правдоподобной и общество воспринимало именно меня её настоящим женихом.

– И он бросил её? – спросил я.

– Они поссорились, – ответил он. – И я готов поклясться, что Саша сделал это намеренно, чтобы порвать с ней и она не искала его. Это была их последняя ссора. Через три дня его не стало.

Он помолчал и продолжил:

– Вера сломалась. Отменила свадьбу, ушла из поместья Юсупова, разорвала все связи. Она угасала на глазах: не ела, не спала, почти не разговаривала.

– И тогда вы использовали приказы, – понял я.

Мечников сжал кулаки.

– Саша оставил их на крайний случай. Несколько записок, написанных его рукой. Приказы, способные стереть определённые воспоминания. Он написал их заранее, понимая, что может не выжить. Хотел защитить Веру от боли, от правды и от преследований Императора.

Его голос дрогнул:

– Я долго не решался. Но я видел, как она угасает, как жизнь покидает её глаза, и больше не мог этого выносить. Я любил её. И не мог смотреть, как она умирает при жизни из‑за человека, которого больше нет.

Он поднял на меня взгляд:

– Я использовал приказы Саши и стёр ей память о нём. Обо всём: об их любви, об их встречах, о его имени. Для Веры он просто перестал существовать. Она помнила, что любила кого‑то, помнила, что была счастлива, но ни лица, ни имени – ничего.

Тишина на кладбище стала невыносимой. Я стоял перед могилой отца и пытался осмыслить масштаб того, что услышал. Мечников стёр маме воспоминания. Не со зла, не из корысти – из любви. Из той самой любви, которая двадцать лет заставляла его молчать, терпеть и ждать, зная, что женщина рядом с ним счастлива только потому, что не помнит того, кого любила по‑настоящему.

– А Нестеров? – спросил я. – Зачем было придумывать фальшивого отца?

– Страховка, – ответил Мечников. – Если бы у тебя проявился ментальный дар – кто‑то неизбежно начал бы копать. Горшков предусмотрел и это, поэтому я отдал заранее подготовленный приказ одному знакомому менталисту – Нестерову. Если бы кто‑то начал копать, то все бы следы вели к нему, а не к Горшковым.

– Он бы убил меня, если бы узнали – закончил я за него.

– Не задумываясь, – кивнул Мечников. – Как его отец убил твоего. Потому что ты – прямая угроза трону. Наследник старшей ветви, чьи права на корону весомее, чем у действующего Императора.

Я стоял неподвижно, глядя на скромное надгробие. Александр Николаевич Горшков, вернее Романов. Мой отец. Пилот, менталист, человек, который угнал вертолёт ради незнакомой девушки и погиб, защищая тех, кого любил.

– Император знает кто я? – спросил я.

И в этот момент из темноты за моей спиной раздался голос, от которого я невольно вздрогнул:

– Он не знает. Никто не знает.

Я резко обернулся. В нескольких шагах от нас, в тени старого клёна, стоял Григорий Меньшиков в сопровождении нескольких преображенцев.

Глава 9

Меньшиков стоял неподвижно. За его спиной, полукругом, замерли шестеро преображенцев. Оружие наготове, лица напряжённые. Они ждали приказа.

Но приказа не было.

Светлейший князь смотрел на меня, потом на Мечникова, потом на надгробие между нами. Я видел, как его глаза пробежали по имени на камне, по датам, по фотографии. И я видел, как что‑то дрогнуло в его лице – едва заметно, на долю секунды, но этого хватило, чтобы понять: он слышал всё. Или почти всё.

– Григорий Александрович, – первым заговорил Мечников. Его голос был спокойным, почти будничным, словно их встреча на ночном кладбище у могилы тайного Романова была чем‑то совершенно обыденным.

Меньшиков не ответил. Он стоял и молчал, и это молчание было страшнее любых слов. Потому что Григорий Меньшиков всегда знал, что сказать. Всегда. В любой ситуации, при любом раскладе у него была готовая фраза, холодный расчёт, выверенный ответ. А сейчас он молчал.

Преображенцы переглядывались. Они пришли сюда за беглым аристократом, а попали на сцену, смысл которой не могли понять. Их руки лежали на оружии, но никто не двигался. Все косились на Меньшикова, ожидая команды.

– Это правда? – наконец произнёс он. Голос был хриплым, непривычно тихим.

– Да, – ответил Мечников.

– Нет, – резко сказал Меньшиков. – Я спрашиваю не вас.

Он смотрел на меня. Прямо, в упор, тем самым тяжёлым взглядом, от которого хотелось отступить. Но я не отступил.

– Старшая ветвь, – произнёс он так тихо, что преображенцы за его спиной не могли расслышать. – Ты утверждаешь, что ты – потомок старшей ветви Романовых.

– Я ничего не утверждаю, – ответил я. – Мне только что об этом рассказали. У этой могилы.

Меньшиков сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Преображенцы напряглись, но он остановил их коротким жестом руки.

– Докажи, – сказал он.

– Что? – не понял я.

– Докажи, что ты тот, за кого тебя выдают, – его глаза сузились. – У императорской семьи есть родовой дар. Если ты действительно потомок Романовых, то покажи мне его здесь и сейчас.

Я замер. Внутри всё сжалось. Он требовал то, что я тщательно скрывал всё это время. Мой дар отдавать приказы через рукописные записки – тот самый дар, который считался исключительной привилегией императорского рода. Если я покажу его сейчас, пути назад не будет.

Мечников шагнул вперёд:

– Григорий, не надо. Это опасно для него. Он только что использовал…

Но Меньшиков грубо прервал его:

– Если это правда, то мне нужны доказательства. Не слова. Не истории. Не надгробия. Доказательства.

Я посмотрел на преображенцев за его спиной. Шестеро вооружённых солдат, каждый из которых получил приказ схватить меня. Если я сейчас использую дар на одном из них, Меньшиков всё увидит. Но если не использую – он прикажет арестовать меня и всё будет кончено. Для меня, для мамы, для всех.

Выбора не было.

Я достал из кармана блокнот и ручку. Быстро написал короткую фразу, вырвал лист и повернулся к ближайшему преображенцу. Тот инстинктивно вскинул оружие, но я лишь протянул ему записку.

– Прочитайте, – спокойно сказал я и поднял лист так, чтобы его видели все шестеро.

Преображенцы переглянулись. Кто‑то хмыкнул, кто‑то нахмурился, но все невольно опустили взгляд на написанное. Профессиональный рефлекс: прочитать то, что тебе суют под нос. Особенно когда ты напряжён и ждёшь подвоха.

Этого хватило. Одно мгновение – и шесть пар глаз стали пустыми. Лица разгладились. Оружие опустилось. Старший из преображенцев развернулся к Меньшикову, вытянулся по стойке смирно и чётко доложил:

– Ваше сиятельство, кладбище осмотрено. Подозреваемый не обнаружен. Разрешите вернуться в расположение.

– Подтверждаю. Территория чиста, – добавил второй.

– Никого, – кивнул третий.

Один за другим все шестеро отрапортовали одно и то же, глядя сквозь меня, словно я был не живым человеком, а ещё одним надгробием. Затем они синхронно развернулись и строевым шагом двинулись к выходу с кладбища.

Меньшиков не двигался. Он стоял и смотрел на уходящих солдат, а потом медленно перевёл взгляд на записку в моей руке. Потом – на меня.

Тишина на кладбище стала абсолютной. Даже ветер затих.

– Рукописный приказ, – почти шёпотом произнёс он. – Родовой дар императорской семьи…

Он стоял передо мной и я видел, как в его глазах сталкиваются два мира. Всё, во что он верил и чему служил, рушилось прямо сейчас. Законный Император, которому он присягал, оказался потомком узурпаторов. А беглый барон, которого он должен был арестовать, – истинным наследником престола.

Шаги преображенцев давно затихли среди могил. Мы остались втроём: я, Мечников и человек, который только что увидел то, что невозможно забыть и невозможно игнорировать.

Меньшиков повернулся ко мне. Долго смотрел, словно видел впервые. А потом тихо сказал:

– Всё это время я чувствовал, что в тебе есть что‑то, чего я не могу объяснить. То, как ты мыслишь, как действуешь, как ведёшь за собой людей. Я списывал это на талант. На амбиции. На безрассудство молодости. Но это было другое.

Он помолчал, а затем добавил:

– Это была кровь.

***

        Зимний дворец

Император вошёл в кабинет и с силой захлопнул за собой дверь. Звук разнёсся по пустому коридору, заставив дежурного гвардейца у входа вздрогнуть.

Семейный ужин. Какая ирония. Два часа он сидел за столом с людьми, объединёнными одной фамилией и разделёнными всем остальным. И главным раздражителем был даже не очередной разговор о политике, а его младший брат, отец Анастасии, который внезапно решил, что имеет право голоса в делах, его не касающихся.

– Представь себе, Михаил Петрович, – обратился он к слуге, который бесшумно вошёл следом. – Мой брат теперь считает, что может указывать мне, как вести дела империи. Видите ли, его дочурка нашёптала ему на ухо, и вот он уже является ко мне с требованиями. Требованиями! Ко мне!

Слуга аккуратно поставил графин с водой на стол и негромко заметил:

– Его Высочество, вероятно, руководствовался отцовскими чувствами.

– Отцовскими? – Император резко повернулся. – Анастасия вертит собственным отцом как марионеткой, а тот прибегает ко мне и повторяет за ней слово в слово, даже не понимая этого.

Он подошёл к столу и тяжело опустился в кресло.

– Она слишком заигралась, Михаил Петрович. Примеряет на себя роль, которая ей не предназначена. Иногда мне кажется, что она уже видит себя на месте императрицы.

Слуга выдержал паузу – ровно такую, чтобы его слова прозвучали как наблюдение, а не как обвинение:

– Анастасия Николаевна действительно последнее время ведёт себя так, будто её слово имеет вес, сопоставимый с вашим. И окружающие начинают это замечать.

Император мрачно кивнул. Он и сам это видел. Видел, как придворные начали заискивать перед ней, как она начала вести дружбу с некоторыми министрами. Это было опасно. Не для него – для неё. Потому что рано или поздно кто‑то решит, что проще договориться с племянницей, чем с Императором.

В этот момент в дверь тихо постучали.

– Кто? – раздражённо бросил Александр.

– Анастасия Николаевна просит аудиенции, – доложил гвардеец из‑за двери.

Император тяжело выдохнул и переглянулся со слугой. Тот лишь едва заметно пожал плечами.

– Пусть войдёт, – сказал Александр.

Анастасия вошла мягко, с той особенной грацией, которую она безупречно включала в нужные моменты. Лёгкая улыбка, скромно опущенные глаза, руки сложены перед собой. Образ примерной племянницы, пришедшей с почтительной просьбой.

– Дядюшка, я не отниму у вас много времени, – начала она тем самым голосом, от которого у Александра уже давно выработался рефлекс настораживаться.

– Слушаю, – коротко ответил он.

– Я хотела бы организовать благотворительный бал в пользу бездомных животных, – сказала Анастасия. – С вашего позволения, разумеется.

Император удивлённо приподнял бровь. Это было неожиданно. Настолько неожиданно, что он даже почувствовал укол стыда за свои недавние мысли. Может быть, он действительно слишком строг к ней? Может быть, девочка наконец повзрослела и решила направить свою энергию в полезное русло?

– Благотворительный бал? – переспросил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала теплота. – Что ж, похвальная инициатива. Рад видеть, что ты наконец задумалась о чём‑то помимо… светских развлечений.

Анастасия скромно улыбнулась:

– Это нынче очень важная и популярная тема. И мне кажется, что императорская семья должна быть в авангарде подобных инициатив. Негоже, чтобы в этом вопросе все сливки доставались каким‑то производителям кормов для животных и…, – она сделала лёгкую паузу, – людям вроде Уварова.

Теплота в глазах Императора погасла мгновенно.

Он медленно откинулся в кресле и несколько секунд молча смотрел на племянницу. А та, не заметив перемены, продолжала:

– По сути, Уваров присвоил себе всю репутацию в этой сфере. Люди говорят о нём как о защитнике животных, а не о нашей семье. Это несправедливо и, если позволите, унизительно для…

– Достаточно, – тихо произнёс Император и Анастасия осеклась.

– Ты пришла ко мне не ради бездомных животных, – его голос стал ледяным. – Ты пришла, потому что тебя снова гложет Уваров. Ты не можешь успокоиться ни на день, ни на час. Каждая твоя мысль, каждый поступок, каждая так называемая «инициатива» – всё крутится вокруг одного человека, который имел дерзость тебя отвергнуть.

– Дядюшка, это не… – попыталась возразить она наигранно встревоженным голосом, но не смогла этого сделать.

– Молчать! – рявкнул Александр, и Анастасия вздрогнула. – Я – Император Российской империи, а не орудие твоей мелочной мести. Не средство для сведения личных счётов. Ты, кажется, забыла, с кем разговариваешь и кому обязана всем, что имеешь.

Он встал из‑за стола и Анастасия невольно отступила на шаг:

– У меня раскол в обществе. У меня война на континенте. Я помогаю Австрии в противостоянии с Англией, поддерживаю Ирландию, удерживаю от развала коалицию, которая может изменить баланс сил во всей Европе. А ты приходишь ко мне с благотворительным балом, чтобы досадить беглому барону?!

Его голос гремел по кабинету. Слуга у стены стоял неподвижно, словно статуя.

– Вон, – тихо, но страшно произнёс Император. – И запомни: моё терпение не безгранично. Ты слишком много себе позволяешь, Анастасия. Слишком много.

Девушка стояла перед ним бледная, с горящими щеками. Её губы дрожали – то ли от обиды, то ли от ярости. Она хотела что‑то сказать, но взгляд Императора не оставлял места для возражений.

Анастасия молча развернулась и вышла из кабинета. Дверь за ней закрылась тихо – тише, чем можно было ожидать.

***

Анастасия Николаевна Романова шла по коридору Зимнего дворца быстрым, твёрдым шагом. Её каблуки отстукивали по мрамору ровный ритм.

Она не была сломлена – она была разъярена. Это была холодная, концентрированная ярость человека, который привык получать своё и не собирался останавливаться из‑за очередного окрика.

Дядя больше не союзник. Что же, она и раньше подозревала, что его покровительство не вечно. Но одно дело подозревать, и совсем другое – услышать «вон» из уст человека, которого она считала своей главной опорой.

Ничего. Она найдёт другие опоры. Она всегда находила.

Анастасия остановилась у окна и посмотрела на ночной Петербург. Город мерцал тысячами огней, и где‑то там, в этом лабиринте улиц, каналов и дворцов, скрывался человек, из‑за которого рушилась её жизнь.

– Ты ещё пожалеешь, Уваров, – прошептала она. – Вы все пожалеете.

Она достала из кармана телефон и набрала номер, который никогда не набирала раньше. После нескольких гудков на том конце ответили.

– Роман Павлович? – произнесла она. – Нам нужно поговорить.

***

        Казармы Преображенского полка

Меньшиков шёл по гулкому коридору казармы, и его шаги звучали непривычно тяжело. Не от усталости – от того, что он нёс с собой. Знание, способное перевернуть империю, давило на его плечи сильнее любого груза.

Орлов сидел в кабинете бывшего генерал‑командующего. Кабинет был тот же, но обстановка изменилась. Исчезли помпезные портреты и позолоченные безделушки, которыми бывший хозяин щедро украшал каждую свободную поверхность. Вместо них появились карты, папки с документами и полупустая кружка с остывшим чаем. Кабинет человека, который работает, а не красуется.

– Григорий Александрович, – Орлов тут же встал. – Я не ожидал вас в такой час.

– Сведения оказались ложными, – сухо сказал Меньшиков, садясь в кресло напротив. – Либо Уварова на кладбище не было, либо он заметил хвост и ушёл до нашего прибытия.

Орлов нахмурился:

– Мои люди клянутся, что видели его на подъезде к кладбищу.

– Ваши люди видели человека в кепке и тёмном пальто. В Петербурге таких полмиллиона, – отрезал Меньшиков.

Молодой командующий кивнул, принимая ответ. Он не стал спорить, не стал оправдываться. Просто принял к сведению. Меньшиков отметил это: бывший генерал на его месте уже устроил бы истерику и пообещал лично поймать Уварова к утру.

– Чаю? – предложил Орлов.

– Не откажусь, – ответил Меньшиков, хотя пришёл сюда не за чаем.

Пока Орлов наливал, светлейший князь оглядел кабинет. На стене висела старинная карта Петербурга, где Васильевский остров разрезала сеть каналов. Рядом – фотография выпуска Преображенского полка. Молодые лица, парадная форма, гордые взгляды. Меньшиков узнал в первом ряду самого Орлова, тогда ещё совсем юного.

– Давно служите в полку? – спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

– Двенадцать лет, – Орлов поставил перед ним кружку. – Пришёл лейтенантом сразу после академии.

– И за двенадцать лет дослужились до командующего. Впечатляет, – хмыкнул Меньшиков.

Орлов чуть поморщился:

– Я бы предпочёл получить эту должность иначе. Не после того, как моего предшественника с позором выгнали за то, что он незаконно задержал сына Никитина.

Меньшиков сделал глоток чая и внимательно посмотрел на молодого командующего. Вот оно – первая трещина. Орлов не рад повышению, потому что понимает: его поставили не за заслуги, а потому что предыдущий оказался слишком глуп и свиреп. И это его гложет.

– Скажите, как ваши люди восприняли смену командования? – негромко начал Меньшиков.

– С облегчением, – честно ответил тот. – Генерал был… не самым популярным командиром.

– Я слышал о случае с детьми на масленичных гуляниях, – заметил Меньшиков.

Орлов помрачнел:

– Это был позор для всего полка. Преображенцы – элита империи. А нас бросили разгонять детей со снежками. Половина моих людей после того случая подали рапорты о переводе.

– И что вы сделали? – поинтересовался Меньшиков.

– Отговаривал каждого лично, – Орлов посмотрел ему в глаза. – Потому что если лучшие уйдут, останутся худшие. И тогда следующий приказ разгонять детей выполнят без колебаний.

Меньшиков молча кивнул. Ему импонировало, что Орлов думал не о карьере, а о чести полка. В нынешние времена это было редкое качество.

– А вы когда‑нибудь задумывались о том, как создавался Преображенский полк? – вдруг спросил он.

Молодой командующий удивился смене темы, но ответил:

– Конечно. Полк основан при Петре Первом. Это старейшее воинское подразделение империи.

– А знаете, кому полк присягал изначально? – Меньшиков отпил чаю. – Не трону и не короне. Они присягали не конкретному человеку, а всей империи. Это потом уже текст присяги переписали.

Орлов чуть наклонил голову, вслушиваясь. Его взгляд стал настороженным:

– К чему вы это, Григорий Александрович?

– К тому, что времена меняются, – Меньшиков поставил кружку на стол. – И иногда преданность стране и преданность человеку, который ею управляет – это не одно и то же.

В кабинете повисла тишина. Орлов смотрел на Меньшикова не моргая. Светлейший видел, как за этими глазами работает острый ум, взвешивая каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу.

– Вы сейчас говорите очень опасные вещи, – наконец произнёс Орлов. – Если я правильно понимаю, о чём вы.

– А вы правильно понимаете? – спокойно спросил Меньшиков.

Орлов долго молчал. Потом встал, подошёл к двери и проверил, что в коридоре никого нет. Вернулся, сел на место и негромко сказал:

– Среди моих людей уже давно ходят слухи о том, что Уварова преследуют не за преступления, а за то, что он перешёл дорогу не тому человеку. О том, что половина обвинений – месть обиженной девушки с хорошими связями. Мои офицеры – не дураки, Григорий Александрович. Они видят, что происходит.

– И как они к этому относятся? – ровным голосом спросил Меньшиков.

– А как им к этому относиться? – вопросом на вопрос ответил тот. – Они солдаты и выполняют приказы начальства. А все их мысли и домыслы остаются в стенах казармы.

– И какие же мысли хранят эти стены? – с нажимом спросил светлейший.

– Простите за прямоту, Григорий Александрович, но это не ваше дело, – строго ответил Орлов.

Меньшиков молча допил чай и поставил кружку, после чего встал и направился к двери. У самого выхода он остановился и, не оборачиваясь, произнёс:

– Знаете, что отличает великого командира от просто хорошего?

– Что же? – спросил Орлов.

– Великий командир всегда знает, за кем стоит правда. И когда приходит время выбирать – он выбирает её, а не того, кто громче кричит, – спокойно ответил Меньшиков и вышел.

Орлов остался сидеть за столом, глядя на закрывшуюся дверь. Потом перевёл взгляд на старую фотографию выпуска на стене. Молодые лица, парадная форма, гордые взгляды. Люди, которые присягали защищать империю. Он тяжело выдохнул и потянулся к кружке, но та была пуста.