Текст книги "Бумажная империя. Гепталогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 97 (всего у книги 107 страниц)

Глава 10

        Поместье Чёрного Пса

Три дня я молчал. Внешне всё выглядело как обычно. Я отвечал на звонки, разбирал записки от сотрудников, давал указания, шутил с парнями Пса. Но внутри – тишина. Та особенная, звенящая тишина, которая наступает, когда привычная картина мира раскалывается пополам и ты ещё не решил, куда двигаться дальше.

– Дань, ты какой‑то странный последние дни, – заметил Пёс, плюхнувшись рядом на диван. – Случилось что?

– Просто не выспался, – отмахнулся я, не отрывая глаз от очередной записки Стаса, в которой тот в красках описывал, как Юсупов заставил его работать над новым выпуском до трёх часов ночи.

– Три дня не высыпаешься? – прищурился Пёс.

– У меня сложные отношения с подушкой, – пожал я плечами.

Пёс посмотрел на меня ещё пару секунд, потом хмыкнул и ушёл. Он чувствовал, что я что‑то скрываю, но знал меня достаточно хорошо, чтобы не лезть.

На следующий день один из парней, возивший для меня документы, осторожно спросил:

– Даниил, меня в городе перехватил аристократ один, сказал что он твой знакомый лекарь и просил передать тебе, что вам нужно поговорить.

– Передай, что я здоров и в его услугах не нуждаюсь, – ответил я.

Парень хмыкнул, добавил что ему надоели эти аристократические интриги и ушёл.

На третий день Мечников прислал записку через Гришку. Я развернул её, прочитал и убрал в карман.

«Даниил, нам нужно поговорить. Я понимаю, что тебе нужно принять всё произошедшее, но это не тот вопрос, который можно отложить.»

На следующий вечер в гостиной поместья стало шумно. Парни Пса, как обычно, собрались после ужина, кто‑то пил, кто‑то спорил о футболе. Я сидел в углу с бумагами, когда спор за дальним столом внезапно стал громче.

– Да ты гонишь, ни один вратарь не возьмёт такой мяч! – орал один.

– А я тебе говорю – возьмёт, если не будет стоять как столб! – ревел второй.

– Столб у тебя в штанах, когда ты говоришь о своём ненаглядном мадридском Реале! – дерзко ответил первый, отчего в помещении поднялся дикий хохот.

Но подвыпивший фанат футбола юмор явно не оценил. Послышался грохот опрокинутого стула и звук, с которым кулак встречается с челюстью. Я поднял голову и увидел, как двое верзил сцепились, попутно снося всё вокруг.

– Э‑э‑э, полегче там, – вскочил Пёс, но было поздно.

Один из дерущихся отлетел к стене и с протяжным воем схватился за руку. Даже с моего места было видно, что предплечье согнулось под неестественным углом.

– Бл..., перелом, – выругался Пёс.

– Лекаря надо вызвать, – тут же сказал кто‑то.

– Да где я вам среди ночи лекаря найду? – огрызнулся Пёс.

И тут один из парней, через которого Мечников пытался найти со мной встречи, внезапно воскликнул, что у него есть телефон хорошего лекаря. Я молча посмотрел на него и тяжело выдохнул.

Всеволод Игоревич приехал через сорок минут. С чемоданчиком, в пальто поверх домашнего свитера и с выражением лица человека, которого подняли среди ночи ради перелома, но который на самом деле приехал совсем не ради перелома.

Он бегло осмотрел руку пострадавшего, отточенным движением срастил кости при помощи своего дара, а потом он повернулся ко мне:

– Нам надо поговорить.

– У меня ничего не сломано, – сухо ответил я.

– Даниил, – в его голосе зазвучала та самая интонация, которую я слышал у мамы, когда она знала, что я вру.

Я посмотрел на пострадавшего, который подозрительно бодро допивал пенное здоровой рукой, что‑то весело обсуждая со своим недавним обидчиком, а потом на Пса, который внезапно стал очень занят своим телефоном.

– Это было подстроено, – сказал я.

– Разумеется, – невозмутимо ответил Мечников. – Думаю, ты сам бы оценил изящество замысла. Теперь визит лекаря в это поместье ни у кого не вызовет подозрений. Драка, перелом, срочный вызов – всё логично.

Я невольно усмехнулся. Он был прав – это было в моём стиле.

– Пойдём на воздух, – сказал я, вставая.

Мы вышли на заднее крыльцо. Ночь была прохладной, над городом висело низкое небо с редкими звёздами. Где‑то за забором лаяла собака. В этот момент я с тоской подумал об Акали, которая сейчас жила у Алисы. Правда грусть от расставания со своей питомицей быстро развеялась мыслью о лице кошатника Распутина, у которого в поместье теперь жила собака с магическими способностями.

Мечников молчал, давая мне начать первым. Он знал, что давить на меня бессмысленно и я заговорю, когда буду готов.

– Вы хотите знать, буду ли я претендовать на трон, – сказал я наконец.

– Да, – просто ответил он.

– Я не знаю, – честно ответил я.

Мечников закрыл глаза. Я видел, как эти два слова ударили его больнее любого приказа.

– Всеволод Игоревич, послушайте, – продолжил я. – Я могу просто сказать, что мне не нужен трон и что я просто хочу жить спокойно. Это было бы красиво и благородно, но это была бы ложь.

Он открыл глаза и внимательно посмотрел на меня.

– Не потому что я хочу власти, – быстро добавил я. – А потому что джинн уже выпущен из бутылки. Меньшиков знает, он видел мой дар. Его преображенцы видели, как шестеро солдат по одной записке забыли о моём существовании.

– Ты думаешь, он расскажет? – напрягся Мечников.

– Он уже всё решил, когда отпустил меня. Это действие ярче любых слов демонстрирует то, что Меньшиков выбрал сторону в этом конфликте, – покачал я головой. – А если второй человек в империи знает правду и встал на мою сторону, то рано или поздно об этом узнает и первый. Скрываться уже не получится.

Мечников тяжело сел на ступеньку крыльца. Он выглядел так, будто постарел на десять лет за эти четыре дня.

– Значит, мои опасения оказались не напрасны, – глухо произнёс он.

Я сел рядом.

– Я понимаю, о чём вы думаете, – сказал я. – Вы думаете, что из‑за вас страну ждёт самая масштабная междоусобица со смутных времён.

Мечников не ответил, но по тому, как он сжал кулаки, я понял что попал в точку.

– Двадцать лет я хранил эту тайну, – наконец произнёс он. – Двадцать лет просыпался с мыслью, что если я ошибусь, если хоть одно неосторожное слово… Двадцать лет следил за тобой, за твоим даром, за каждым твоим шагом, молясь, чтобы никто не заметил. И вот, – он горько усмехнулся, – мои опасения подтвердились худшим образом.

– Вы не виноваты, – сказал я.

– Конечно виноват, – возразил он. – Я мог уничтожить записки Саши. Мог увезти вас с матерью из страны. Мог убить тебя в конце‑концов. У меня были десятки вариантов, но я не выбрал ни одного, потому что каждый раз, когда я смотрел на тебя, то видел Сашу и вспоминал ту ночь в плену, когда он спас меня и доверил мне свою тайну. Как оказалось, слишком большую тайну для меня, груза которой я не выдержал.

Повисла долгая тишина.

– Всеволод Игоревич, – тихо сказал я. – Я не знаю, что будет дальше. Честно. Впервые в жизни у меня нет чёткого плана. Пока нет… Но я знаю одно: чего бы мне это ни стоило, я не допущу гражданской войны и смуты. Не позволю, чтобы из‑за тайны, которую хранили сотни лет, погибли люди.

Мечников посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Таким, каким врач смотрит на пациента, пытаясь понять, говорит тот правду или то, что хочет услышать доктор:

– Ты сам‑то веришь в то, что говоришь?.

– Я всегда верю в то, что говорю, – уверенно ответил я. – Иначе я бы не добился того, что имею.

Мечников долго молчал, а потом тяжело поднялся со ступеньки:

– Знаешь, твой отец говорил похожие слова. «Я не допущу». «Я не позволю». Он тоже верил, что сможет всё контролировать.

Он посмотрел на меня сверху вниз:

– Но жизнь, Даниил, имеет привычку не спрашивать разрешения.

С этими словами он ушёл. Я остался сидеть на крыльце, глядя ему вслед. А когда его машина скрылась за поворотом, тихо произнёс:

– Я знаю, Всеволод Игоревич. Именно поэтому мне нужно время, чтобы понять как с выгодой выйти из этой ситуации.

То, что у этой ситуации есть выход и с Императором можно договориться я был уверен на сто процентов, ведь договориться можно со всеми, просто нужно найти нужные слова и то, что нужно собеседнику.

***

        Главный офис газеты “Вестник Империи”

Роман сидел за отцовским столом и ненавидел каждый квадратный сантиметр этого кабинета. Огромный, помпезный, с видом на Неву – он словно издевался над ним, напоминая о масштабе человека, который занимал это кресло до него.

На столе громоздились папки. Отчёты, которые он не успевал читать. Письма, на которые не знал как отвечать. Требования кредиторов, жалобы партнёров, рапорты об увольнениях.

Увольнения. Это было хуже всего. Отец, уходя, забрал с собой лучших. Не всех, не сразу, но методично, одного за другим, как опытный хирург, удаляющий из тела самые важные органы. Главный редактор “Вестника Империи” ушёл на второй день. За ним – финансовый директор. Потом стали уходить директора телеканалов и управляющие других газет. Каждый уходил тихо, вежливо, с двухнедельной отработкой. И каждый, уходя, уносил с собой кусок той невидимой машины, которая заставляла империю Юсуповых работать.

Роман пытался заменить ушедших. Нанимал новых людей, переставлял оставшихся. Для этого ему пришлось самому вникать в процессы. И, делая это, он с ненавистью вспоминал встречу с Уваровым, где тот заявил, что Роман не справится даже с работой управляющего в газете. Но чем глубже он погружался, тем яснее понимал неприятную правоту ненавистного ему Уварова. Роман понимал, что он на тонущем корабле и каждый день в корпусе появляются всё новые дыры, причём куда ниже ватерлинии.

И ещё отец... Он успел распродать всё что смог перед тем, как его вышвырнули. И теперь Роману приходилось решать и вопрос с недостатком мощностей в типографиях, недостатком бумаги, чернил… Недостаток был у всего, а самый главный недостаток – это недостаток опыта управления в подобных кризисных ситуациях у самого Романа.

Беззаботный аристократ, привыкший жить на всём готовом, столкнулся с суровой правдой жизни и оказался к ней абсолютно не готовым. Не так он представлял себе обладание могучей медиа‑империей, равной которой не было и нет.

Роман потёр виски и уставился на лежащий перед ним первый номер “Голос цифр”. Очередное новое издание, что запустил его отец по схеме с народными авторами. Но это был новый шаг: газета, где статьи писали лучшие представители бизнеса. Им давалась полная свобода, они могли делать в своей колонке всё что угодно без какой‑либо редактуры. И эта газета взорвала рынок.

Оказалось, что управляющим и финансистам есть что сказать и к их словам прислушиваются куда больше чем к самым уважаемым журналистам и экспертам по бизнесу, что писали статьи на эту тематику в традиционных газетах.

Подчинённые Романа смогли выяснить, что одно рекламное место среди финансовых советов лучших представителей бизнеса стоит в десятки раз дороже, чем реклама в традиционных газетах и у них стоит очередь из желающих прорекламироваться за такие деньги.

Усталый, измученный проблемами аристократ одиноко сидел в огромном, помпезном кабинете и понимал что безоговорочно проигрывает. Проигрывает собственному отцу, который, даже лишившись компании, умудряется быть лучшим в своём деле.

В этот момент дверь кабинета открылась и секретарь доложил:

– К вам Анастасия Николаевна Романова.

Роман не успел ничего сказать, потому что Анастасия уже входила. Лёгкая, улыбающаяся, в безупречном платье и с таким выражением лица, будто пришла на чаепитие, а не в офис, где всё разваливается.

– Роман Павлович, какой у вас чудесный кабинет, – произнесла она, грациозно усаживаясь в кресло для гостей. – Помню, ваш отец всегда говорил, что вид на Неву помогает ему мыслить масштабно.

Роман сжал челюсть. Упоминание отца ударило точно в цель – и она это знала.

– Чем обязан? – сухо спросил он.

– Просто решила навестить старого знакомого, – Анастасия небрежно поправила прядь волос. – Слышала, у вас непростые времена. Три типографии проданы, лучшие редакторы ушли к отцу, тиражи падают. Ужасно неприятно, когда близкие люди так поступают с тобой. Мне ли не знать.

Каждое слово было как укол шпагой – изящный, точный и болезненный. Она перечислила его проблемы с такой лёгкостью, словно зачитывала меню в ресторане. И этим показала, что знает о его делах всё.

– Впрочем, я пришла не сочувствовать, – улыбнулась Анастасия. – Я пришла помочь.

– Помочь? – он не скрывал скептицизма. – И чем же племянница Императора может помочь медиа‑компании?

– Влиятельными друзьями, – просто ответила она. – Вам сейчас нужны не редакторы и не типографии. Вам нужны люди, которые откроют двери, через которые вы сами не пройдёте. Рекламодатели, которые побоятся отказать. Чиновники, которые ускорят нужные согласования. Я могу всё это обеспечить.

Роман откинулся в кресле и прищурился:

– И что вы хотите взамен?

Анастасия чуть склонила голову и улыбнулась так мягко и так обезоруживающе, что на секунду можно было поверить в её искренность:

– Всего лишь вашу дружбу, Роман Павлович.

Повисла пауза. Роман прекрасно понимал, что дружба с Анастасией Романовой – это не чаепития и не светские беседы. Это сделка с дьяволом, но в его положении выбирать не приходилось.

– Допустим, – осторожно сказал он и Анастасия просияла. Она выпрямилась в кресле, и что‑то неуловимо изменилось в её позе. Она была словно охотник, который наконец увидел, что зверь попался в её ловушку.

– Ой, кстати, – произнесла она тем самым воздушным тоном, который не предвещал ничего хорошего. – Совсем забыла. Скоро ведь выходит ежегодный выпуск журнала «Время» с человеком года на обложке? Насколько мне известно, ваш отец намеревался отдать обложку… одному беглому преступнику.

Она сделала паузу и посмотрела на Романа с лёгким сочувствием:

– Но я полагаю, вы куда более благоразумны и лояльны престолу, чем ваш отец?

Роман всё понял. Понял, для чего на самом деле пришла Анастасия, чего стоит её “дружба” и какое первое её требование. Но выбора у него действительно не было: Империя отца рушилась, и ему протягивали руку, схватиться за которую он просто не мог, пусть в этой руке и был спрятан нож.

– Кого вы хотите видеть человеком года? – спросил он и Анастасия улыбнулась.

***

        Поместье Распутиных. Поздний вечер

Сергей Олегович Распутин сидел в своём кабинете, просматривая квартальные отчёты. Цифры были хорошими, но он всё равно хмурился – привычка, выработанная годами. Хорошие цифры означали, что где‑то притаилась проблема, которую он пока не видит, а значит улыбаться не было причин. Да и шлейф скандала с тайным схроном награбленного артефактного оружия на территории его складов ещё давал о себе знать. Так что уверенная прибыль, как бы это странно не звучало, была больше связана с его инвестициями в агентство его дочери и Уварова.

Сергей откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В нём боролись два чувства: гордость и радость за дочь, которая наконец‑то взялась за ум и показала всем чего стоит, а ещё профессиональная ревность, которая гложила его. Опытный бизнесмен просто‑напросто не мог свыкнуться с тем, что на этом отрезке времени молодой парень и его еще недавно непутёвая дочь смогли выстроить бизнес, превзошедший его.

И всё‑таки, несмотря на удар по его профессиональной гордости, он был рад. Рад, что в их с Алисой жизни появился Даниил Уваров, потому что Сергей видел, что рядом с этим парнем его дочь стала совершенно другим человеком. Также, как когда‑то он стал совершенно другим с появлением рядом Елены…

При мыслях о покойной жене ему стало невыносимо тоскливо и он захотел выпить виски. Князь потянулся к колокольчику и позвонил. Но ответ двери не шелохнулись.

Распутин слегка нахмурился – обычно Фёдор появлялся рядом немедленно.

Он вызвал слугу снова, но тот опять не вошёл.

– Фёдор! – крикнул он в сторону двери.

Сергей разозлился. Он поднялся из‑за стола и с мыслями о том, что слуги совершенно отбились от рук, направился к двери. Но не успел он сделать и пары шагов, как та тихо открылась сама.

***

– Добрый вечер, Сергей Олегович, – сказал я, закрывая за собой дверь.

Распутин несколько секунд молча смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на пустой коридор за моей спиной и снова на меня.

– Где мои слуги? – спокойно спросил он.

– Отдыхают, – ответил я. – Я попросил их дать нам немного времени для разговора.

Распутин отметил это слово. Я видел как его глаза чуть сузились и в них мелькнула тень настороженности. Он понимал, что «попросил» в моём исполнении могло означать многое.

– Ты пришёл один? – уточнил он.

Я согласно кивнул:– И без приглашения, за что приношу извинения, но то, о чём я хочу с вами поговорить, не терпит отлагательств.

Распутин медленно вернулся к столу, но не сел. Он стоял, опершись ладонями о столешницу, и смотрел на меня. Я знал, что он пытается понять, что изменилось. Потому что что‑то действительно изменилось и скрыть это от человека, который знает тебя так же хорошо, как Распутин знал меня, было невозможно.

– Слушаю, – коротко сказал он.

Я не сел и не стал ходить по кабинету. Стоя у двери и смотря ему прямо в глаза, я заговорил:

– Сергей Олегович, мне нужно поговорить с вами о будущем. О будущем, которое касается не только меня, но и вашей семьи. И многих других семей в этой империи.

Его пальцы чуть крепче сжали край стола.

– Я принял решение, – продолжил я. – Решение, после которого пути назад не будет и прежде чем сделать следующий шаг, я должен заручиться вашей поддержкой и быть уверенным, что мы с вами на одной стороне.

Распутин молчал, ожидая продолжения. Я видел его насквозь: он просчитывал варианты, прикидывал последствия, готовился к худшему. Этот человек всегда готовился к худшему. Именно поэтому я пришёл к нему первому.

– Могу я присесть? – спросил я. – Этот разговор будет долгим.

Глава 11

        Поместье Уварова

– Даниил, ты только посмотри на эту красоту! – Михаил сиял так, будто только что построил дворец для самого Императора.

Прораб стоял посреди строительной площадки в своей рабочей форме, каске набекрень и жестикулировал рулеткой так активно, что я с пары метров ощущал, насколько он взбудоражен и возбуждён скорым финалом проекта:

– Мы закончили основной каркас левого крыла. Сложнее всего было с металлоконструкцией. Пришлось вызвать специалистов из Москвы, потому что местные посмотрели на чертежи и сказали, что я сумасшедший.

– А москвичи что сказали? – усмехнулся я.

– Сказали, что даже если мой заказчик ещё безумнее, но хорошо и вовремя платит, то они согласны тут строить хоть пирамиду Хеопса, – расхохотался он.

Мы шли вдоль стройки. Рабочие сновали туда‑сюда, стучали молотки, визжала пила. Обычная картина для поместья, в котором уже несколько месяцев полным ходом шёл ремонт.

– Главная проблема – освещение, – продолжал Михаил, жуя круассан.

– Мы протянули кабели и установили фонари, но я не уверен в цветовой температуре, – он откусил ещё кусок и задумчиво прожевал. – Нужен тёплый, желтоватый свет. Я посмотрел референсы и мне кажется, что мы попали в точку, но надо будет проверить вечером.

– Референсы? – удивился я. – С каких пор ты смотришь референсы?

– С тех пор, как ты заставил меня строить то, что нормальные прорабы строят раз в жизни и то во сне после литра водки, – рассмеялся Михаил. – Кстати, Петрович опять ругается.

– Из‑за чего на этот раз? – устало вздохнул я и Михаил, разделявший мои чувства, ответил:

– Из‑за арки. Говорит, что она непропорциональная и что если бы автор оригинала увидел нашу версию, то перевернулся бы в гробу.

– А ты что ответил? – поинтересовался я.

– Что если он опять заладит про оригинал – я лично закопаю его рядом с этим чёртовым автором, – Михаил доел круассан и вытер руки о жилетку. – Но вообще‑то Петрович прав, арку мы уже переделаем.

Мы подошли к закрытой части стройки. Прораб достал ключ, открыл калитку в заборе и пропустил меня вперёд.

– Брусчатку положили вчера, – говорил он, пока мы шли по узкому проходу. – Настоящий булыжник, между прочим. Еле нашёл поставщика – пришлось объяснять, зачем мне три тонны декоративного камня определённого оттенка. Он пытался мне всучить более дешёвый, но тот был порядком темнее и слегка иного размера.

Я рассмеялся. Михаил же остановился и повернулся ко мне с непривычно серьёзным лицом:

– Даниил, я думал что постройка огромной масленицы будет самым безумным в моей строительной карьере, но это…– он кивнул в сторону конструкции, укрытой тканью и внутри которой активно шли работы. – Это уже за гранью. Ты совершишь преступление, если не будешь проводить тут экскурсии.

Остановившись, я долго смотрел на активные работы, пытаясь представить финальный результат, впрочем, ждать осталось совсем не долго.

– Вечером будет идеально, – кивнул он и, чуть понизив голос, добавил: – Только вот парни начали задавать вопросы. Один спросил, зачем на стройке нужен аккордеонист.

– Какой аккордеонист? – не понял я.

– Тот, которого ты нанял для… – Михаил неопределённо покрутил рукой в воздухе, – атмосферы.

– А, этот, – улыбнулся я. – Скажи что это для поднятия боевого духа рабочих.

– Я так и сказал. Но он играет одну и ту же мелодию по кругу уже третий день и Петрович грозится засунуть ему аккордеон туда, откуда даже хороший врач не достанет, – Михаил выдержал паузу. – И посмею напомнить – Петрович по образованию филолог–лингвист и если даже он переходит на подобные выражения, то на месте аккордеониста я бы ходил оглядываясь.

– Передай Петровичу, что скоро всё закончится и он больше никогда не услышит эту мелодию, – с трудом уняв смех сказал я. Кажется шутка зашла слишком далеко.

– Не уверен, что это его утешит, – покачал головой прораб. – Он уже насвистывает её во сне. Говорит, что жена начинает жаловаться.

На обратном пути к парковке мы прошли мимо одного из рабочих, который сидел на перевёрнутом ведре и с неописуемым наслаждением жевал багет. Я смотрел на багет в его руках: длинный, аппетитный, с хрустящей корочкой.

– Угостишь? – остановился я рядом с ним.

Молодой парень так и застыл с набитым ртом, оценивая меня недоверчивым взглядом. Михаил властно зыркнул на него и тот нехотя отломил мне небольшой кусочек.

Я с нескрываемым удовольствием принялся жевать нежнейший багет, хрустя корочкой.

Прораб усмехнулся, наблюдая за моим блаженным лицом:

– Между прочим, они распробовали эту булку и теперь не хотят есть ничего другого. Вчера отказались от борща. От борща, Даниил! Русские мужики отказались от борща… Я конечно не берусь судить, но по мне это уже государственная измена.

Я похлопал его по плечу и пошёл сел в машину, оставив Михаила возмущённо качать головой.

Скоро всё будет готово. Осталось только украсть одну вещь.

***

        Поместье Распутиных. Неделю спустя

– Алиса Сергеевна, ваш отец просил передать, что сегодня вечером вас ожидает важное светское мероприятие, – доложила Марина, заглянув в комнату.

Алиса нахмурилась:

– Какое ещё мероприятие? У меня завтра утром встреча с рекламодателями и мне нужно…

– Князь был весьма настойчив, – виновато оборвала её Марина. – Он просил вас одеться так, чтобы “покорить самого Императора”, как он выразился.

– Это он так пытается затащить меня на очередной скучный приём? – закатила глаза аристократка.

– Не могу знать, – пожала плечами её фрейлина. – Но вертолёт будет ждать на крыше через час.

Алиса хотела возразить, но потом вздохнула и пошла к гардеробу. Спорить с отцом, когда тот был “настойчив”, было себе дороже.

Через сорок минут она стояла перед зеркалом. Тёмно‑синее платье, открытые плечи, волосы уложены так, что каждая прядь знала своё место и не смела сдвинуться. Она выглядела безупречно и знала это.

Жаль, что Даниил не увидит меня такой, – подумала она, и эта мысль кольнула где‑то под рёбрами. С каждым днём разлуки тоска становилась всё острее. Редкие тайные встречи, записки через доставщиков, его внезапные появления в образе то баристы, то охранника – всё это было прекрасно, но лишь сильнее проявляя её чувства. Она хотела просто быть рядом каждый день. Без маскировок, без побегов, без оглядки на преображенцев и Императора.

Вертолёт уже ждал. Чёрный, спортивный, тонированный, на двоих – именно такие предпочитал отец. Он всегда говорил, что большие вертолёты для тех, кому нужно что‑то компенсировать. Алиса забралась в кабину, пристегнулась и уткнулась в телефон, не глядя на пилота. Наушники, лётный костюм, перчатки – знакомый силуэт.

– Куда летим‑то хоть? – спросила она, листая ленту новостей.

Вместо ответа вертолёт рванул вверх с такой резкостью, что телефон вылетел из рук и Алису вжало в кресло.

– Па‑а‑ап! Ты чего так резко?! – возмутилась она, хватаясь за ручку над головой. – Мы не на истребителе!

Пилот чуть повернул голову. Ровно настолько, чтобы она увидела его лицо.

Алиса замерла.

На неё смотрел Даниил Уваров. Тот самый дерзкий, невозможный, разыскиваемый половиной страны Даниил Уваров, который сидел за штурвалом отцовского вертолёта и улыбался так, будто всё это – совершенно нормальное положение дел.

– Привет, – сказал он.

Одна секунда. Ровно столько понадобилось Алисе, чтобы отстегнуть ремень безопасности. Ещё полсекунды – чтобы перелететь через центральную консоль и оказаться у него на коленях.

Вертолёт вильнул. Нос клюнул вниз, горизонт опасно накренился.

– Алиса, я сейчас нас убью, – прохрипел я, пытаясь одной рукой удержать штурвал, а другой девушку, которая обхватила меня так, будто собиралась никогда больше не отпускать.

Но она не слышала. Она целовала меня жадно, отчаянно, вкладывая в это всё, что накопилось за многие недели разлуки. Все тревоги, все бессонные ночи, все мысли, которые она гнала от себя и которые возвращались снова и снова.

Мне стоило нечеловеческих усилий выровнять машину, не прерывая поцелуя. Полагаю, ни один инструктор по пилотированию не тренирует подобную ситуацию. А если и тренирует… ох лучше даже не думать об этом.

Когда она наконец оторвалась от меня, я жадно вдохнул живительный кислород:

– Ты только что чуть не уронила вертолёт стоимостью в целое состояние.

– Плевать, – выдохнула она, всё ещё сидя у меня на коленях и не собираясь никуда двигаться. – Плевать на вертолёт. Плевать на всё.

Её глаза блестели. Не от слёз – от чего‑то куда более сильного. Эта долгая вынужденная разлука сделала то, чего не смогли бы никакие слова – она окончательно показала ей, что этот невозможный, дерзкий, разыскиваемый человек и есть её судьба. И никакие преображенцы, никакие императоры и никакие расстояния этого не изменят.

– Ладно, у нас проблема, – сказал я.

– Какая? – насторожилась она.

– Ты сидишь на штурвале и мне нечем управлять, – хмыкнул я, находясь в считанных сантиметрах от её лица.

Алиса посмотрела вниз, потом на приборную панель, потом на меня.

– Это твои проблемы, – заявила она и устроилась поудобнее.

Следующие пятнадцать минут полёта я управлял вертолётом с аристократкой на коленях. Она уткнулась носом мне в шею, обхватила руками и молчала. Просто молчала. И это молчание было красноречивее любых слов. Когда внизу показались огни моего поместья, я мягко произнёс:

– Нам пора снижаться. И для этого мне всё‑таки нужны мои колени.

Алиса нехотя вернулась на своё место и пристегнулась. Но её рука тут же нашла мою и сжала так, что я почувствовал каждый её палец сквозь перчатку.

Вертолёт коснулся площадки мягко. Я заглушил двигатель и повернулся к ней:

– У меня для тебя кое‑что есть. Но для этого тебе нужно закрыть глаза.

– Что? – она недоверчиво посмотрела на меня.

– Доверься мне, – сказал я и достал из кармана шёлковый платок.

Алиса посмотрела на платок, потом на меня, потом снова на платок:

– Уваров, если это очередная твоя авантюра…

– Это лучшая из моих авантюр, – довольно улыбнулся я.

Она закатила глаза, но позволила повязать платок. Я помог ей выбраться из кабины – в вечернем платье и на каблуках это было непросто – и осторожно повёл по дорожке. Она вцепилась в мою руку и шла маленькими шажками, как человек, который одновременно боится и не может дождаться.

– Куда ты меня ведёшь? – требовательно спрашивала она меня не один раз.

– Увидишь, – невозмутимо ответил я в десятый раз, на что она лишь фыркнула:

– Я как раз не вижу, в этом вся проблема.

Под ногами мягко захрустел гравий, потом сменился чем‑то другим – ровным и гладким. Она нахмурилась:

– Это что, булыжник? У тебя во дворе булыжник?

– Присаживайся, – я подвёл её к стулу и помог сесть.

Она села, при этом сжав мою руку чуть крепче. Я чувствовал, как быстро бьётся её сердце.

– Готова? – спросил я.

– Конечно же нет, – саркастически заявила она. – Давай уже снимай, интриган!

Я развязал платок и в ту же секунду заиграл аккордеон.

Алиса открыла глаза и замерла. Она не ахнула, не вскрикнула, не схватила меня за руку. Она просто замерла, и по тому, как расширились её зрачки, я понял – попал.

Перед ней лежала узкая, мощёная булыжником улочка, уходящая вперёд метров на тридцать. По обеим сторонам стояли фасады домов с деревянными ставнями, коваными балкончиками и цветочными горшками на подоконниках. Тёплый желтоватый свет фонарей ложился на камень, отбрасывая мягкие тени. В воздухе стоял запах свежих круассанов и кофе. Где‑то за углом аккордеонист выводил ту самую мелодию, от которой Петрович чуть не сошёл с ума, а сейчас она звучала именно так, как должна была – негромко, тепло, по‑парижски.

Прямо перед ней стоял небольшой круглый столик на двоих с белой скатертью, двумя бокалами и свечой в бронзовом подсвечнике. А за столиком, прислонившись к фонарному столбу, стоял здоровенный мужчина в полосатой жилетке, фартуке и чёрном берете, надвинутом на глаза.

Гончий.

Мой начальник охраны, человек, способный сломать челюсть одним взглядом, стоял с блокнотом в руках и выражением лица профессионального парижского официанта. То есть – слегка надменным и бесконечно скучающим.

– Бонсуар, мадмуазель, – произнёс он с таким чудовищным акцентом, что аккордеонист на секунду сбился с ритма.

Алиса медленно повернулась ко мне. Её рот был приоткрыт, глаза – размером с блюдца.

– Уваров… – прошептала она. – Это что?

– Ужин, – просто ответил я и отодвинул для неё стул.

Она села, не сводя глаз с улочки. Взгляд скользил по ставням, по фонарям, по вывеске маленького кафе, где в окне виднелась стойка с круассанами и багетами. За этой стойкой, в поварском колпаке, стоял Колька, мой доставщик, и с невероятной серьёзностью изображал пекаря.

Из‑за угла появился Чёрный Пёс. На нём был берет, тельняшка и шарф, повязанный на шее тем особенным парижским узлом, который он, судя по всему, репетировал не один день. В руках он нёс маленькую колонку, из которой зазвучал бит, и Пёс, прохаживаясь по булыжной мостовой, начал читать рэп.

На французском, вернее, на том языке, который он считал французским. Из знакомых слов я разобрал «круассан», «бонжур», «мерси» и, кажется, «шампиньон», хотя в контексте рифмы это мог быть и «шампанское». Остальное было импровизацией, в которой русский мат переплетался с чем‑то отдалённо галльским.