Текст книги "Бумажная империя. Гепталогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 103 (всего у книги 107 страниц)

Под звуки “Волчицы” она подъехала к офису, заглушила двигатель и потянулась к бардачку, чтобы убрать солнечные очки. Рука наткнулась на что‑то мелкое и шуршащее – фантик от ириски, которую постоянно жевал Уваров.

– Странно, я не помню чтобы подвозила его в этой машине, – пробормотала она, вертя фантик в пальцах.

И тут она задумалась: а откуда у неё вообще эта машина? Она помнила, что ездит на ней уже давно, но сам момент покупки никак не всплывал в памяти. Словно машина просто появилась однажды и всегда была здесь.

Голова заныла. Тупая, ноющая боль за висками, которая в последнее время появлялась всякий раз, когда она пыталась вспомнить что‑то связанное с Уваровым. Алиса потёрла виски, выбросила фантик вместе с этими мыслями и пошла в офис, решив что просто устала.

Поднявшись в лифте и зайдя в кабинет, девушка бросила сумку на стол и не оборачиваясь сказала:

– Тебе самому не надоел этот маскарад?

– Знаешь, я начинаю привыкать к усам и чёрным очкам, – усмехнулся я, заходя за ней следом и закрывая дверь.

Алиса повернулась и пристально посмотрела на меня. Несколько секунд она молча изучала моё лицо, словно пытаясь найти что‑то, что никак не находилось, а потом сухо спросила:

– Что хотел?

– Узнать как дела. Как справляешься, – спокойно сказал я.

– Как видишь, всё прекрасно, – она села за стол и открыла ноутбук. – Так что подумай, может продашь мне свою долю и уберём твою фамилию со стены?

– Думаю ты права и скоро на стене действительно может остаться одна фамилия, – пожал я плечами.

Алиса чуть нахмурилась:

– Да ладно тебе, я же пошутила…

– А с чего ты взяла, что там останется твоя? – усмехнулся я.

Щёки девушки раздулись и она даже растерялась от переполняющего её возмущения:

– Уваров! Да ты… да я тебя… Даже не надейся, что сможешь выжать меня из агентства!

Я улыбнулся, видя этот огонь, разгоревшийся в её глазах. Это была та самая Алиса, что села рядом со мной в машине Васнецова год назад.

– Чего улыбаешься?! Даже не надейся, понял? – ткнула она пальцем с безупречным маникюром мне в грудь.

– Может предложишь кофе? – внезапно спросил я, отчего девушка слегка растерялась.

Но Алиса была не тем человеком, кого можно надолго сбить с толку:

– Тебе надо, ты и делай!

Я пожал плечами и подошёл к кофемашине. Открыл контейнер и обнаружил что кофейные зёрна закончились.

– А тут… – нахмурился я.

– Что, Уваров, даже кофе не можешь уже сделать? – торжествующе съехидничала она. – Ладно, так уж и быть, пойдём в Жан‑Жак, угощу беглого преступника.

Вот ведь засранка. Она всё знала.

Выйдя на улицу, Алиса сразу же подошла к своей машине. Я удивлённо посмотрел на неё, ведь идти было совсем недалеко.

– Садись, подвезу, а то когда ещё на такой классной машине прокатишься, – махнула она рукой.

Я улыбнулся и сел на пассажирское кресло. Алиса тут же утопила педаль газа в пол и машина сорвалась с места.

В Жан‑Жак мы приехали через пятнадцать минут, хотя пешком туда было идти не больше десяти.

– И к чему этот “круг почёта”? – спросил я.

– Не благодари, – отмахнулась девушка, которая явно наслаждалась каждой минутой за рулём подаренной мной машины.

Мы зашли в привычную кофейню. Вот только внутри было непривычно тихо и безлюдно. Мы попали в промежуток между утренними любителями кофе и теми, кто приходил сюда на обед.

– Они издеваются? Что за сервис, – возмутилась Алиса, указывая на табличку “Вернусь через пять минут”, стоящую на стойке.

– Отлично, у нас есть целых пять минут, – подмигнул я ей.

Глава 20

– Уваров, ты ненормальный?! – воскликнула Алиса, но я заметил, как по её лицу скользнула улыбка.

Едва я понял, что баристы здесь нет, как тут же перемахнул через стойку и метнулся к кофемашине.

– Ну а что они мне сделают? Меня и так ищет половина страны, так что одним преступлением больше, одним меньше, какая разница? – пожал я плечами, умело обращаясь с местной кофемашиной.

Я невольно улыбнулся, вспоминая как ещё недавно я тут “работал”.

– И сиропа карамельного добавь, – внезапно раздался хитрый голос Алисы.

– Один карамельный капучино для очаровательной преступницы за счёт заведения, – поставил я перед ней картонный стаканчик.

Она посмотрела на нежную пенку с узором в виде сердечка на ней и опустила лицо, стараясь скрыть улыбку.

Сделав аккуратный глоток, она сказала:

– А ты готовишь отличный кофе.

Я едва не поперхнулся своим американо:

– Что, серьёзно?!

– Ты чего так реагируешь? – удивилась Алиса. – Ой всё, больше можешь не рассчитывать на комплименты.

– А я на них и не рассчитывал, потому и удивляюсь, – рассмеялся я, уже стоя радом с ней.

И тут за нашими спинами послышались шаги.

– Добрый день, прошу прощения, пришлось отойти, – виновато сказал подошедший к нам бариста. – Что будете?

Мы с Алисой быстро переглянулись.

– Знаете, мы передумали, пожалуй в другой раз, – хитро сказала она и, подхватив меня под руку, уверенно повела к выходу.

Не успели мы выйти из помещения как раздался окрик бармена:

– Эй, постойте, а что вы тут…

– Бежим! – рассмеялась она и мы пулей вылетели из здания, словно за нами кто‑то бы мог броситься в погоню.

Алиса запрыгнула в кабриолет, не открывая дверь, словно мы сейчас были в каком‑то боевике. Я подыграл ей и повторил тот же трюк.

– Что, я же не в платье, – закатила она глаза, видя мой недоумённый взгляд.

Мы мчались по набережной, когда она наконец произнесла:

– Спасибо тебе, это было весело, – Алиса нарушила молчание. – Так уж и быть, подвезу тебя.

– Благодарю, ты невероятно щедра, – отвесил я поклон,едва не приложившись лбом об торпедо, а затем мысленно добавил: – Особенно учитывая, кто тебе эту машину подарил.

– Будешь ёрничать – пойдёшь пешком, – фыркнула она. – А я ещё и в полицию сообщу, где видела особо опасного преступника.

– Они не поверят словам кофейной воровки, – улыбнулся я.

Она ничего не ответила, но я видел как ей нравится наша словесная пикировка. Впрочем, как и мне. я скучал по этому.

– Куда едем? Ответишь или так и будем кататься? – не выдержала Алиса.

Я хотел уже ответить про поездку на край света, но видя её улыбку, поймал себя на мысли, что наше “кофепитие” зашло слишком далеко и стало слишком романтичным. Все эти ухмылки, словесные уколы… Именно так всё начиналось в прошлый раз.

Твою мать, Уваров, ты что, опять влюбил её в себя? А ну‑ка завязывай!

– Мне нужно к Юсупову, – сухо сказал я и с лица девушки постепенно пропала игривая улыбка. Она явно рассчитывала на “продолжение”.

– Юсупову? Он ведь буквально поселился в офисе Невского вестника, – удивилась она

– Тогда туда и подвези, – пожал я плечами.

– Так это ведь в нашем здании… – замялась она.

– Ну значит дорогу можно не показывать, – кивнул я и стал смотреть по сторонам.

Говорить ей, что на самом деле я приехал к Павлу Алексеевичу и зашёл в агентство только для того, чтобы увидеть её, я конечно же не стал.

После визита Стаса, я понял, что мне нужно навестить редакцию, в которой я очень давно не был и проверить как там в действительности обстоят дела. Все эти интриги были несомненно важны, но что толку в том, что я смогу победить Императора, если при этом потеряю всё, что выстраивал всё это время.

В бытность работы кризис‑менеджером я сотни раз видел как руководство, сидящее в своих высоких кабинетах, получалось отчёты с красивыми цифрами и даже не понимало что в действительности творится в их фирмах пока не становилось слишком поздно.

И на моём месте было бы крайне глупо попасться в эту же ловушку. Результаты, что давал Юсупов говорили сами за себя, вот только видит Стаса показывал цену подобного результата. А я крайне не хотел, чтобы мои работники возненавидели дело, которым занимаются.

Зайдя в редакцию, я даже не узнал это место. Нет, всё было на месте: те же столы, стулья, даже кофемашина всё та же, но атмосфера… она изменилась до неузнаваемости.

Когда я вошёл, никто даже не повернул головы в мою сторону. Конечно, я был в образе охранника, но даже так это было странно. Сотрудники работали не поднимая головы – словно роботы.

Кабинет Гагарина встретил меня звуком, я даже не успел ничего сказать как услышал:

– Я занят. Запись через секретаря на следующую неделю.

– Мне только спросить, – улыбнулся я.

– Мужчина, я разве непонятно выразился? – недовольно произнёс Гагарин и наконец поднял голову.

Он не сразу узнал меня. А когда узнал… То уткнулся обратно в документы.

Пу‑пу‑пу. Похоже Стас не зря ко мне пришёл.

– Илья, сегодня мне понадобится твоя помощь, – строго сказал я.

– Прости, Даниил, но у меня важные дела, – попытался возразить он, но я уже был рядом с его столом.

Резким движением я закрыл крышку ноутбука и властно сказал:

– Есть кое‑что поважнее.

Управляющий наконец‑то отвлёкся от работы и заинтересованно посмотрел на меня.

– Пошли, – кивнул я и вышел из его кабинеты.

Окинув взглядом пространство, где напряжение буквально ощущалось в воздухе, я лишь убедился в том, что поступаю правильно.

– Так, – я громко хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание. – Работа на сегодня закончена. Тут закончена.

На меня посмотрело несколько безэмоциональных глаз, а некоторые даже не отвлеклись от работы.

– Что, опять грузчики уволились и нам за них таскать? – устало выдохнул кто‑то и покорно поднялся со своего места.

Да уж. Ситуация куда хуже чем я думал. Ещё чуть‑чуть и я мог опоздать.

– Сегодня Невский вестник

– Нет, – сказал я. – Все едут в караоке. За счёт фирмы. Это приказ.

Все переглянулись и некоторые стали молча возвращаться на свои места.

Нет, ситуация не плохая. Она очень плохая. Люди настолько запуганы, что боятся уйти с работы даже когда им прямо говорят.

Не долго думая, я подошёл к стене и опустил красный флажок пожарной сигнализации. Помещение наполнилось звуком сирены.

– Все на выход, немедленно! – рявкнул я. – Илья Андреевич проследит за тем, чтобы каждый как следует отдохнул и расслабился. Список тех, кто будет филонить, завтра утром окажется на столе у Павла Алексеевича.

Последняя фраза оказала магическое воздействие. Офис пришёл в движение, сотрудники хватали вещи и бежали к выходу.

– Спасибо, – бросил мне Стас, пробегая мимо. – Обещаю посвятить тебе пару песен.

И в разгар этой “эвакуации” в дверях появился Юсупов. Он стоял, заполняя собой дверной проём, и смотрел на бегущих мимо него сотрудников с выражением человека, у которого прямо на глазах разваливается всё, что он собирал по крупицам.

– Куда? – его голос прозвучал громче пожарной сирены.

Все мгновенно замерли, не зная куда деваться. Но я нашёл взглядом Вику и кивком указал ей на запасной выход. Она кивнула и тихо начала выводить людей.

– Павел Алексеевич, а вас я попрошу остаться, – спокойно сказал я разгневанному аристократу, указывая на его кабинет. – Нам нужно многое обсудить.

Кабинет Юсупова в Невском вестнике мало чем напоминал рабочее место временного сотрудника. На стене висела карта распространения газеты с пометками красным карандашом, на подоконнике стояли три пустые чашки из‑под кофе, а в углу действительно стояла тахта, застеленная клетчатым пледом. Стас не соврал.

Павел Алексеевич вошёл следом за мной, закрыл дверь и сел за стол. Я остался стоять, потому что единственное свободное кресло было завалено подшивками старых номеров.

– Ну? – сказал он тем тоном, которым привык разговаривать с людьми последние сорок лет. Тоном человека, которому все вокруг что‑то должны.

– Павел Алексеевич, сколько человек уволилось за последний месяц? – спросил я.

Юсупов нахмурился, явно не ожидая такого начала:

– Трое. Но это нормальная текучка, на их место уже…

– Семеро, – поправил я. – Трое уже отработали положенные две недели, ещё четверо написали заявление и дорабатывают последние дни. Я говорил со Стасом.

– С этим паникёром? – Юсупов откинулся в кресле. – Даниил, я вывел твою газету с тиража в десять тысяч до сорока за два месяца. Рекламодатели стоят в очереди, “Голос улиц” набирает аудиторию быстрее любого издания в городе. И ты пришёл жаловаться на текучку?

– Я пришёл сказать, что через месяц вам некем будет печатать эту газету, – ответил я.

Юсупов посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Я узнал этот взгляд – так он смотрел на людей, решая, стоит ли тратить на них время.

– Садись, – он кивнул на кресло с подшивками.

– Занято, – развёл я руками.

Юсупов поднялся, в два шага пересёк кабинет, сгрёб подшивки и бросил их на пол. Потом вернулся на своё место и указал на освободившееся кресло:

– Пожалуйста.

Я сел.

– Говори, – коротко бросил он.

– Павел Алексеевич, вы построили медиа‑империю, которой не было равных в стране. Вы знаете эту индустрию лучше, чем кто‑либо из живущих. Но вы привыкли работать с людьми, которых можно заменить. С профессионалами, которые стоят в очереди за честь работать на Юсупова, – я сделал паузу. – Здесь таких нет.

– Я заметил, – сухо сказал он.

– Здесь работают люди, которые пришли ко мне, когда у меня не было ни имени, ни денег, ни перспектив. Стас работал тут, когда это ещё была районная газета с небольшим тиражом. Гагарин пришёл сюда, когда мне приходилось хитростью печатать тиражи в чужих типографиях, потому что вы, Павел, вставляли нам палки в колёса. Эти люди не профессионалы с рынка, которых можно нанять и уволить. Это люди, которые поверили в дело, когда в него не верил никто. И если они уйдут, то никакой тираж и никакие рекламодатели не спасут газету, потому что заменить их некем.

Юсупов молчал. Он не выглядел ни обиженным, ни злым. Он слушал, и я видел, что мои слова до него доходят, хоть и медленно, пробиваясь через броню человека, который привык командовать, а не слушать.

– Когда вы пришли ко мне и предложили партнёрство, – продолжил я, – то сказали, что хотите построить что‑то новое. Не восстановить старое, а именно построить новое. Но вы строите так же, как строили раньше: страхом, давлением и красным карандашом. Здесь это не работает.

– А что работает? – спросил он, и в его голосе не было сарказма.

– Терпение, – ответил я. – И понимание того, что корректор Наташа, которая перечитала выпуск одиннадцать раз, завтра может не прийти на работу. И тогда выпуск не перечитает никто.

Юсупов потёр переносицу и несколько секунд молча смотрел на карту с красными пометками.

– Мой отец, – неожиданно сказал он, – начинал с маленькой типографии на Лиговском. Четыре работника, ручной станок, тираж двести экземпляров. Он знал каждого по имени, знал у кого жена болеет и у кого сын родился. Когда я унаследовал компанию, в ней работало шесть тысяч человек и я не знал имени собственного секретаря.

Он помолчал, а потом посмотрел на меня:

– Ты прав. Я забыл кое‑что важное.

– Наташу зовут Наталья Сергеевна, – сказал я. – У Гагарина аллергия на пыль, поэтому он чихает каждый раз, когда вы приносите в редакцию старые подшивки. А верстальщик, которому вы забраковали макет семь раз, уже месяц не видел дочь, потому что уходит из дома затемно и возвращается за полночь.

Юсупов ничего не сказал. Просто кивнул, один раз, коротко и тяжело.

– Я не прошу вас снижать планку, – добавил я. – Газета стала лучше при вас, и все это знают, даже Стас, хоть он скорее язык себе откусит, чем признает это вслух. Я прошу вас увидеть людей, которые эту планку держат.

Повисла тишина, в которой было слышно, как за окном гудит вечерний Петербург. Юсупов встал, подошёл к окну и некоторое время смотрел на улицу.

– Кстати, Павел Алексеевич, – сказал я, решив что момент подходящий. – Я слышал, что ваша империя трещит по швам. Может, стоит вмешаться? Это всё‑таки ваше наследие.

Юсупов обернулся и посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что‑то тёмное – не злость, а горечь.

– Половина моего наследия предала меня, – тихо произнёс он, и в этих словах было столько боли, что я пожалел о своём вопросе. – Но в совете директоров ещё достаточно людей, которые помнят, кто создал эту компанию и кому они обязаны своими карьерами.

Он вернулся к столу и сел, сцепив руки перед собой:

– Они докладывают мне каждую неделю. Роман разваливает то, что я собирал всю жизнь, с поразительной скоростью и ещё более поразительной бездарностью. Но конец этого падения близок, нужно лишь немного подождать.

– А потом? – осторожно спросил я.

– А потом я всё восстановлю. Лучше прежнего, – Юсупов посмотрел на меня и в его взгляде я прочитал: не лезь, это дело моей семьи, а ты уже не имеешь к ней отношения.

Я кивнул и не стал давить.

– Ладно, – Юсупов хлопнул ладонями по столу и поднялся. – Где мои сотрудники?

– Ваши сотрудники сейчас поют караоке за ваш счёт, – ответил я.

– За мой счёт? – поднял он бровь.

– За счёт фирмы, – уточнил я. – А вы, если мне не изменяет память, на данный момент – часть фирмы.

– Ты отправил людей пить и петь в разгар рабочего дня? – Юсупов смотрел на меня так, словно я только что предложил ему сжечь типографию.

– Я отправил людей быть людьми, – спокойно ответил я. – Завтра они вернутся и будут работать вдвое лучше. Не потому что боятся, а потому что захотят.

Юсупов несколько секунд сверлил меня взглядом, а потом неожиданно усмехнулся:

– Мне когда‑то один старый издатель сказал: хороший редактор – тот, кого боятся, а великий – тот, за кого готовы умереть. Я всю жизнь был хорошим.

– Ещё не поздно стать великим, – сказал я.

– Не льсти, – отмахнулся он, но я видел, что слова попали куда нужно.

Я направился к двери и уже взялся за ручку, когда Юсупов окликнул меня:

– Даниил.

Я обернулся.

– Наталья Сергеевна, говоришь? – он достал из кармана красный карандаш и повертел его в пальцах. – Ладно. Посмотрим, как далеко нас заведёт терпение.

– Куда дальше, чем страх, – ответил я и вышел.

***

        Поместье Никитиных. Вечер

Георгий Викторович Никитин сидел во главе стола и смотрел на свою семью.

Александр приехал утром, без предупреждения, что само по себе было необычно – старший сын всегда звонил заранее, уточнял время, согласовывал визит, словно приезжал не к отцу, а на приём к министру. Но сегодня он просто появился на пороге, держа за руку Наталью, и по его лицу Георгий сразу понял, что случилось что‑то хорошее.

Новость о беременности сообщила Наталья. Она сказала это просто, без театральных пауз и лишних слов, как говорят о вещах по‑настоящему важных, и за столом повисла тишина.

Первым отреагировал Роман. Младший сын встал, обошёл стол, обнял Наталью и сказал Александру что‑то тихое, отчего тот рассмеялся и хлопнул брата по плечу. Георгий смотрел на эту сцену и чувствовал, как в горле встаёт ком. Год назад Роман должен был жениться на Наталье, и эта ситуация могла бы стать источником вечной вражды между братьями, но вместо этого младший сын искренне радовался за старшего, и в этой искренности не было ни капли фальши.

Жена Георгия вскочила из‑за стола и бросилась к Наталье. Посыпались вопросы, на которые невозможно было ответить, потому что следующий начинался раньше, чем заканчивался предыдущий: когда срок, мальчик или девочка, как себя чувствуешь, что говорит врач, ты ведь не поднимаешь тяжёлое, а витамины пьёшь, а Александр за тобой ухаживает, а если не ухаживает то я ему устрою.

Александр поднял руки в шутливой капитуляции и сказал, что ухаживает, честное слово, и даже научился варить бульон, после чего жена Георгия схватилась за сердце и заявила, что бульон Александра она в жизни не позволит давать своему внуку и что завтра же пришлёт к ним в поместье своего личного повара.

Георгий молча сидел и улыбался. Он не вступал в разговор, не задавал вопросов и не давал советов. Он просто смотрел.

Год назад Александр командовал ротой на австрийской границе и приезжал домой по редким праздникам, худой, молчаливый, с тем взглядом, который Георгий слишком хорошо знал по собственному отражению в зеркале после первой африканской кампании. Роман же год назад нанимал откровенных бандитов, позорил род Никитиных на каждом углу и был живым воплощением всего, что Георгий презирал в молодой аристократии. А Наталья была заложницей чужих амбиций – девушка, которую похитили с собственной свадьбы и едва не убили из‑за чужих интриг.

И вот теперь Александр смеялся, Роман обнимал жену брата, жена засыпала всех вопросами, а Наталья светилась тем спокойным светом, который бывает только у женщин, знающих что внутри них растёт новая жизнь.

Георгий откинулся на спинку стула и подумал о том, что у этого чуда есть имя. Даниил Уваров. Именно этот юноша, которому едва исполнилось двадцать, стал катализатором перемен в семье Никитиных. Он помог организовать свадьбу Александра и Натальи. Он спас Наталью, когда её похитили, рискуя собственной жизнью. Он дал отпор Роману, и именно после этого Георгий наконец прозрел и решился на то, что давно назрело – отправил младшего сына на войну, подальше от столичных соблазнов и дурных компаний. И это сработало. Роман вернулся другим человеком, и Георгий впервые в жизни мог сказать, что по‑настоящему гордится обоими сыновьями.

Но улыбка медленно сползла с лица графа.

Уваров. Тот самый Уваров, который подарил его семье эту идиллию, теперь грозил отнять идиллию у всей страны. Претензии на трон, какими бы справедливыми они ни были, а Георгий, в отличие от многих, допускал что они могут быть справедливыми, это гражданская война. Не завтра, так через месяц. Не через месяц, так через полгода. Но неизбежно.

Георгий Никитин был потомственным военным в четвёртом поколении. Его прадед брал Варшаву, дед стоял под Мукденом, отец командовал дивизией в Пятой Великой войне. Никитины воевали всегда, это было в их крови, в их родовом даре, в самой сути их фамилии. Но при всём этом, а может именно поэтому, Георгий больше всего на свете ненавидел войну. Он видел её слишком близко, чтобы романтизировать, и знал слишком хорошо, чтобы желать.

Но хуже любой войны была война внутренняя. Братоубийство, раскол, русские против русских – это был путь, с которого не возвращаются. Страна, пережившая гражданскую войну, не восстанавливается полностью никогда. Шрамы остаются на поколения, и Георгий знал это не из учебников, а из семейных архивов, в которых целые ветви рода Никитиных обрывались после давних смут.

Он старательно не выбирал сторону. Молчал, когда Меньшиков прощупывал почву. Молчал, когда Орлов спрашивал совета. Молчал, когда собственные офицеры обсуждали Уварова в курилках, одни с восхищением, другие с презрением. Молчал, потому что любой его выбор приближал войну, а молчание хотя бы давало иллюзию того, что её можно избежать.

Но с каждым днём эта иллюзия становилась всё тоньше. Раскол нарастал, и Георгий видел это по глазам своих людей, по разговорам в офицерских клубах, по тому как менялся тон рапортов и докладных записок. Армия делилась, медленно и неотвратимо, и остановить это не мог уже никто.

И ещё он видел, что Уваров побеждает. Не силой и не оружием – общественным мнением, поддержкой, той самой народной любовью, которую невозможно купить или приказать. За ним вставали аристократы, за ним шли простые люди, и с каждым днём чаша весов склонялась всё сильнее.

Именно поэтому Георгий всё чаще возвращался к одной и той же мысли: может, стоит поддержать Уварова. Не потому что он хотел оказаться на стороне победителя – карьеризм и приспособленчество были для Никитина хуже дезертирства. А потому что если преимущество одной стороны будет подавляющим, то конфликт, возможно, закончится быстро. Без крови, без осад, без братских могил. Чем больше силы за Уваровым, тем меньше шансов что кто‑то решится воевать, и тем больше шансов что всё решится за столом переговоров, а не на поле боя.

Это была надежда, и Георгий понимал её хрупкость. Но ничего другого у него не оставалось.

– Отец, ты чего задумался? – голос Романа вернул его в реальность. – Тебе налить?

Георгий моргнул и посмотрел на младшего сына, который стоял рядом с бутылкой вина и улыбался. За его спиной жена продолжала засыпать Наталью вопросами, а Александр сидел рядом с женой и держал её за руку.

– Наливай, – кивнул Георгий и поднял бокал. – За моего внука.

– Или внучку, – поправила жена, не отрываясь от допроса Натальи.

– За моего внука, – с нажимом повторил Георгий и все рассмеялись.

В этот момент дверь столовой распахнулась и в зал вбежал слуга. Его лицо было белым и он, забыв все правила приличия, выпалил прямо с порога:

– Ваше сиятельство, вас срочно к телефону! Из министерства обороны!

За столом стало тихо. Жена замолчала на полуслове, Наталья сжала руку Александра, а Роман медленно поставил бутылку на стол.

Георгий поднялся, аккуратно положил салфетку рядом с тарелкой и вышел из столовой. Телефонный аппарат стоял в кабинете, и пока Георгий шёл по коридору, он слышал за спиной мёртвую тишину – семья ждала, затаив дыхание.

Он снял трубку и выслушал сбивчивый доклад одного из генералов. С каждым словом в трубке лицо Георгия становилось всё неподвижнее, а рука, сжимающая трубку, побелела в костяшках. Он задал два коротких вопроса, получил два коротких ответа, положил трубку и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на стену перед собой.

Потом вернулся в столовую. Четыре пары глаз уставились на него.

– Что такое, отец? – спросил Роман, первым заметив стеклянный взгляд графа.

Георгий не сразу ответил. Он стоял в дверном проёме, и идиллия, которой он любовался минуту назад казалась теперь чем‑то бесконечно далёким и хрупким.

Он медленно повернулся к сыну и тихо произнёс:

– Кажется, началось.