Текст книги "Бумажная империя. Гепталогия (СИ)"

Автор книги: Сергей Жуков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 105 (всего у книги 107 страниц)

Королева допила чай и поставила чашку на блюдце с тихим стуком фарфора.

– Мне не нравится слово "уверенно", – сказала она. – В нашем деле уверенность – это иллюзия, которая дорого обходится тем, кто забывает об этом.

– Разумеется, Ваше Величество, – министр склонил голову. – Но в данном случае у нас есть все основания для оптимизма. Русские слишком заняты своими внутренними распрями, чтобы заметить очевидное. Они обвиняют друг друга, подозревают друг друга, шпионят друг за другом и при этом не видят, что настоящий враг уже давно среди них.

– Завтра, – тихо повторила Королева, глядя в огонь камина. – Что ж, будем надеяться, что русские не преподнесут нам сюрпризов. Они это умеют.

– Не в этот раз, Ваше Величество, – улыбнулся министр. – Не в этот раз.

За окнами Букингемского дворца лежал ночной Лондон, и где‑то далеко, за проливами и границами, шла война, которая, по замыслу людей в этой комнате, должна была закончиться завтра. Они были уверены в своём плане. Они были уверены в своём агенте. Они были уверены в том, что русские ничего не подозревают.

***

        Особняк Меньшикова. Поздний вечер

В гостиной Меньшикова было накурено, шумно и тесно, хотя комната была размером с бальный зал. Двадцать с лишним человек расположились вокруг длинного стола, заваленного картами, газетами и бутылками, и разговаривали все одновременно.

Я сидел в углу, пил кофе и слушал.

– Преображенцы наши, – говорил молодой граф Шувалов, постукивая пальцем по карте. – Орлов подтвердил. Казармы перейдут на нашу сторону по первому сигналу.

– А Семёновский полк? – спросил кто‑то.

– Семёновцы выжидают, но если преображенцы встанут – они подтянутся. Никто не захочет оказаться на проигравшей стороне, – улыбнулся он.

– Москвичи уже в городе, – подал голос барон Вельский, грузный мужчина с багровым лицом, который весь вечер пил коньяк и становился всё громче с каждым бокалом. – Морозов привёл столько техники, что Невский выглядит как военный парад. Император заперт в Зимнем и не контролирует даже собственную площадь.

– Не заперт, а ожидает, – поправил Меньшиков, стоявший у камина. – Это разные вещи.

– Какая разница? – Вельский махнул рукой. – Результат один: мы победили. Осталось только войти и забрать то, что и так уже наше.

Я сделал глоток кофе и промолчал.

– Господа, – заговорил князь Оболенский, худощавый мужчина с острым лицом и ещё более острым умом. – Давайте обсудим главное. После смены власти необходимо немедленно сформировать переходный совет. Я подготовил список кандидатур на ключевые посты. Министерство финансов, разумеется, должен возглавить человек с опытом…

– С вашим опытом, вы хотите сказать? – усмехнулся Шувалов.

– А что в этом плохого? – Оболенский даже не смутился. – Кто‑то должен навести порядок в казне, и лучше, если это будет человек, который понимает, как устроены финансы империи.

– Погодите с министерствами, – перебил Вельский. – Сначала нужно решить вопрос с армией. Никитин контролирует Западный округ, но Южный и Восточный пока не определились. Нужно отправить туда наших людей сразу же, как только…

– Как только Даниил Александрович займёт трон, – закончил за него Шувалов и посмотрел на меня с той улыбкой, в которой читалось: мы тебя посадим, а ты будешь нам благодарен.

Я молчал и наблюдал. Наблюдал, как они делят посты, которые ещё никто не предлагал. Как планируют будущее страны так, словно оно уже наступило. Как произносят моё имя с почтением, за которым стоит не уважение, а расчёт. Каждый из них видел во мне не человека, а инструмент. Рычаг, с помощью которого можно перевернуть мир и устроиться поудобнее в новом порядке.

Шувалов хотел влияния. Оболенский – министерского кресла. Вельский – военных контрактов. Двое других, чьи имена я даже не запомнил, уже обсуждали передел империи Юсупова, словно та была уже мертва, а не просто находилась в глубоком кризисе.

Меньшиков стоял у камина и молчал. Он единственный из всех не делил, не планировал и не потирал руки. Он наблюдал за мной, и в его глазах я видел вопрос, который он не задавал вслух.

– Господа, – я наконец поставил чашку на стол и все замолчали. – Благодарю за поддержку. Без каждого из вас мы не оказались бы здесь.

Я встал и оглядел их, одного за другим. Двадцать с лишним пар глаз смотрели на меня, и в каждой паре я видел одно и то же: предвкушение. Они ждали, что я скажу что‑то вроде "завтра мы войдём в историю" или "империя будет благодарна вам". Они ждали обещаний, гарантий, раздачи должностей.

– Прошу вас набраться терпения, – сказал я. – Завтра многое решится, и я рассчитываю на вашу выдержку. А сейчас – нам всем следует отдохнуть.

Я кивнул и направился к выходу. За моей спиной повисла растерянная тишина – они ожидали чего угодно, но не этого. Ни обещаний, ни планов, ни раздачи портфелей. Просто "отдыхайте".

Шувалов первым нарушил молчание, обращаясь к Оболенскому шёпотом, который, впрочем, я прекрасно слышал:

– Молод ещё. Ничего, освоится. Главное – посадить его, а дальше мы поможем.

Я хмыкнул и вышел в коридор.

Меньшиков нагнал меня у лестницы. Мы отошли в сторону, к тёмному окну, выходившему на набережную.

– Ты всё видел, – сказал он. Не спросил, а констатировал.

– Видел, – кивнул я.

– И что думаешь?

– Думаю, что половина из них будет очень разочарована, – ответил я. – Но об этом потом.

Меньшиков несколько секунд молча смотрел на меня, потом коротко кивнул. Он не стал спрашивать, что я имею в виду.

– Вы связались с Императором? – спросил я. – Передали моё послание?

Меньшиков выдержал паузу, потом ответил:

– Да. Он ждёт тебя завтра в Зимнем.

Глава 23

        Будильник зазвонил в семь утра.

Я открыл глаза, несколько секунд смотрел в потолок, а потом встал и пошёл на кухню. Кофемолка зажужжала, наполняя квартиру запахом свежемолотого кофе, и я достал из шкафа две керамические чашки – белые, с синим ободком, сделанным на замену тем пяти, что героически погибли в вечер великого чашкопадения.

Пока кофе варился, телевизор бубнил утренние новости, а я стоял привалившись к подоконнику и сквозь свои мысли слушал его.

– ...и главная новость сегодняшнего утра, – бодро сообщала ведущая с профессиональной улыбкой, которую не сбил бы даже артиллерийский обстрел. – Тигр Полосатик, любимец посетителей нашего зоопарка, наконец‑то нашёл свою любовь! Тигрица Мила, привезённая из зоопарка Вены, покорила сердце нашего полосатого красавца, и сотрудники уже готовятся к пополнению!

Я улыбнулся. Надо отдать должное – СМИ работали виртуозно. За окном на улицах стояла бронетехника, полгорода было перекрыто военными постами, а по телевизору шёл репортаж про влюблённого тигра. Впрочем, это к лучшему. Последнее, что сейчас нужно – это паника.

Акали подошла и положила голову мне на колени, глядя снизу вверх тем взглядом, перед которым невозможно устоять.

– Да идём, идём, – сказал я, потрепав её по голове. – Дай хоть кофе допить.

Она не дала. Через минуту я уже натягивал куртку, а Акали нетерпеливо крутилась у двери.

Мы вышли на улицу и прогулялись по двору. Утро было прохладным, но солнечным, и Акали носилась по газону с энергией, которой хватило бы на троих собак. Я стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё, и думал о том, что сегодня всё должно решиться.

Я поймал себя на удивительной мысли – страха и волнения не было совсем. Было обычное утро, я как всегда гулял со своей собакой, которая как всегда не дала мне спокойно допить кофе.

После прогулки я подошёл к знакомой двери и позвонил. Открыл Нестор Павлович – в домашнем халате, с газетой в руках и подозрением на лице..

– Доброе утро, – сказал я и протянул ему ключ от своей квартиры. – Нестор Павлович, если что – присмотрите за Акали. Еда в нижнем шкафу, гулять два раза в день, вечером она любит спать на диване, но на кровать не пускайте, а то потом не сгонишь.

Старик прищурился, посмотрел на ключ, потом на меня. Он не спросил ни куда я иду, ни почему прошу, ни что значит это "если что". Просто взял ключ и кивнул.

– Спасибо, – сказал я. – Я очень ценю то, что вы для меня сделали.

Нестор Павлович ничего не ответил. Я развернулся и пошёл к лестнице, а он стоял в дверном проёме и смотрел мне вслед.

До чего же ты похож на своего отца, – подумал старик, сжимая ключ в сухой ладони. – Даже жаль.

Вернувшись домой, я открыл шкаф и уставился на три костюма, висевших в ряд. Все три были идеальными, все три сидели идеально, и я стоял перед ними, понимая, что не могу выбрать.

Алиса бы подсказала. Она всегда знала, какой костюм к какому случаю, какой галстук к какой рубашке, и делала это с такой уверенностью, словно законы моды были для неё столь же очевидны, как таблица умножения. А я стоял перед шкафом как первоклассник перед доской и не мог решить простейшую задачу.

А потом улыбнулся.

– Я знаю, какой костюм сегодня будет идеальным, – сказал я вслух и убрал все три в сторону.

В глубине шкафа, висел четвёртый костюм – тот самый, для особого случая. И сегодня вновь настало его время.. Я достал его, стряхнул пылинку с плеча и повесил на дверцу.

Стоя перед зеркалом, я завязывал галстук и смотрел на своё отражение. Из зеркала на меня смотрел двадцатилетний парень, который полтора года назад развозил цветы на мопеде и понятия не имел, кто его отец. Сейчас этот парень собирался войти в Зимний дворец с позиции силы.

Я затянул узел, поправил воротник и кивнул своему отражению:

– Да, вот так отлично.

Машина выехала со двора и я решил сделать небольшой круг через Заневский район.

Я ехал по ставшему за эти годы родному району и смотрел по сторонам. Как же он изменился за этот год – не до неузнаваемости, но заметно. Фасады домов подкрасили, на углу открылся новый магазин, а на месте заброшенного пустыря, где раньше местные выгуливали собак, появилась детская площадка.

На деревянной скамейке у магазина Евсеева сидели сам Сергей Сергеевич и Виктор Наумович, и между ними шла партия в домино. Судя по тому, как Виктор Наумович вскочил со скамейки и начал что‑то жарко доказывать, размахивая руками и тыча пальцем в доминошный расклад, он проиграл. Евсеев же откинулся на спинку скамейки и хохотал, запрокинув голову, а импозантный дед продолжал кипятиться, и его голос долетал до меня даже сквозь закрытые окна машины.

Я проехал дальше и притормозил у знакомого здания. Старая редакция Невского вестника. Здесь всё начиналось – первые номера, первые кризисы, ночёвки на продавленном диване, когда я караулил бандитов, подосланных Волком. Сейчас внутри шёл ремонт, и на двери висела табличка: "Скоро здесь откроется секция бокса для детей и подростков". Я посмотрел на табличку и поехал дальше.

В зеркале заднего вида мелькнул чёрный джип. Потом ещё один. И ещё. Тонированные стёкла, отсутствие номеров, одинаковые, словно сошедшие с конвейера. Они держались на расстоянии, не приближаясь и не отставая.

Я вернул взгляд на дорогу перед собой и поехал дальше, не обращая на них никакого внимания.

Свернув на набережную я увидел знакомый небоскрёб со стеклянным фасадом. Наш офис. Рекламное агентство "Уваров и Распутина" на четырнадцатом этаже, редакция на шестом. Наверняка Павел Алексеевич уже там, или ещё там, учитывая что скорее всего ночевал он на тахте в своём кабинете.

Я подумал о том, чтобы остановиться, подняться наверх и выпить кофе с Алисой. Просто так. Посидеть в её кабинете, послушать как она ругается на подрядчиков и ворчит на мой кофе.

Потом посмотрел на часы и понял, что времени уже нет.

Мост через Неву я переехал в тишине. Выключил радио, опустил стекло и слушал как шины шуршат по асфальту.

На той стороне всё изменилось.

Первый военный пост стоял сразу за мостом – два бронетранспортёра, шлагбаум и солдаты в полной экипировке. Они посмотрели на мою машину, потом на колонну чёрных джипов за ней, и подняли шлагбаум без единого слова.

Невский проспект, главная артерия города, по которой ещё вчера гуляли туристы, был неузнаваем. Вместо прохожих – военные. Вместо такси – бронетехника. Вместо уличных музыкантов – посты с рациями. Москвичи стояли группами на тротуарах, курили и разглядывали витрины закрытых магазинов с тем особым выражением, с каким провинциалы изучают столичные цены. На перекрёстке двое из них спорили, стоя рядом с БТРом, на борту которого кто‑то нацарапал мелом: "Масква приехала".

Я ехал по Невскому и с каждым кварталом военных становилось больше, впрочем как и чёрных джипов за мной. Я глянул в зеркало – вереница тонированных машин вытянулась уже на полквартала.

Наконец дорога упёрлась в блокпост. Серьёзный, капитальный – бетонные блоки, колючая проволока, два пулемётных гнезда. Офицер с красными от бессонной ночи глазами вышел навстречу, придерживая фуражку.

Я заглушил двигатель и вышел из машины.

За моей спиной, один за другим, останавливались чёрные джипы. Двери открывались одновременно и из каждой машины выходили люди в чёрных костюмах. Молча, без суеты, они выстроились полукругом за моей спиной. Гончий встал справа от меня, чуть позади, и коротко кивнул.

Офицер на блокпосту посмотрел на меня, потом на людей за мной, а затем на пулемётчиков, которые тоже смотрели и не знали, что делать. Повисла пауза.

Наконец офицер коротко махнул рукой. Солдаты убрали заграждение и отошли в сторону.

Я пошёл дальше пешком. Один, без охраны – Гончий и остальные остались у блокпоста. Идти было недалеко, но каждый шаг давался так, будто я шёл не по Невскому, а по канату, натянутому над пропастью.

Военные, стоящие вдоль дороги провожали меня взглядами. Один сплюнул себе под ноги и демонстративно отвернулся. Двое солдат помоложе вытянулись по стойке смирно, хотя я не имел никакого воинского звания. Пожилой прапорщик сделал вид, что не заметил меня, уткнувшись в какие‑то бумаги. А один офицер – совсем молодой, наверное даже моложе меня – приложил руку к виску и отдал честь. Его товарищ дёрнул его за рукав и зашипел что‑то сердитое, но рука так и осталась у виска, пока я не прошёл мимо.

Дворцовая площадь открылась передо мной вся целиком, и я остановился.

Площадь была заполнена. Сотни, даже тысячи солдат в зелёных мундирах стояли ровными шеренгами, образуя живую стену между Зимним дворцом и остальным миром. Преображенцы. Элита армии, гвардия Императора. Они стояли неподвижно, и за их спинами высился фасад Зимнего.

Я подошёл к первой шеренге и остановился. Передо мной стояли солдаты в зелёных мундирах, и лица над ними были непроницаемы.

Несколько секунд ничего не происходило. А потом один из преображенцев в первом ряду, тот самый, что знал моего отца – Александра Горшкова, коротко кивнул и сделал шаг в сторону. Спустя несколько секунд ряд солдат последовали его примеру, открывая мне дорогу к крыльцу Зимнего.

Я шагнул вперёд и оказался в живом коридоре. Слева и справа стояли солдаты, и их лица были так близко, что я мог видеть каждую морщину, каждый шрам, каждую каплю пота. Одни смотрели на меня с уважением, другие – с ненавистью, третьи – с любопытством, четвёртые – с надеждой. Но все они расступались.

Я шёл по этому коридору, и с каждым шагом Зимний дворец становился ближе и больше, и в какой‑то момент я поднял глаза и увидел в одном из окон третьего этажа силуэт. Кто‑то стоял и смотрел на меня сверху вниз.

Я хмыкнул, ведь прекрасно понимал, чей это взгляд.

У ворот дворца живой коридор закончился. Передо мной возникли тяжёлые дубовые двери, выше меня раза в три, с бронзовыми ручками в виде двуглавых орлов. За этими дверями почти триста лет принимались решения, менявшие судьбу страны. За этими дверями жили императоры, которые, как выяснилось, были моими родственниками.

Я остановился и обернулся.

За моей спиной стояли сотни преображенцев, а за ними – Дворцовая площадь, Невский, мосты, и где‑то там, за Невой, мой район, моя квартира, моя собака и старик с ключом от моей двери. Весь мой мир, который я построил за этот год, стоял у меня за спиной и ждал.

Я повернулся к дверям, положил ладони на холодную бронзу и уверенно толкнул их вперёд.

Двери Зимнего дворца открылись, и я впервые вошёл внутрь.

***

        Поместье Распутиных

– Вчера в ресторане я встретил Карамзина и он был в ярости от того, как ты обошлась с ним, – сказал Распутин, намазывая масло на тост с той педантичной аккуратностью, с какой делал всё в жизни.

Алиса сидела напротив и смотрела куда‑то мимо отца, мимо стола, мимо окна – куда‑то внутрь себя, где происходило что‑то, чего она не могла ни понять, ни объяснить.

– Алиса, ты слышишь меня? – Распутин отложил нож.

– Да‑да, – спохватилась девушка. – Мне очень жаль.

– Жаль? – Распутин приподнял бровь. – Ты вообще тут? Это же просто чудо, что кто‑то смог прожать самого скупого человека столицы на свои условия. Сказать что я горжусь тобой – ничего не сказать.

– А? Спасибо, – всё так же отстранённо ответила дочь, и Распутин нахмурился.

Что‑то было не так. Его дочь, которая обычно принимала комплименты с хищной улыбкой победительницы, сейчас даже не услышала похвалу. Она сидела, опустив глаза, и её правая рука машинально теребила небольшой амулет на тонкой цепочке – несуразный, потрескавшийся, совершенно не подходящий ни к платью, ни к серьгам, ни к чему‑либо вообще.

Алиса нашла его сегодня утром в гардеробной, в дальнем ящике, завёрнутым в шёлковый платок. Она не помнила, откуда он у неё и почему лежал так бережно, словно что‑то важное. Артефакт был сломан – руна на нём давно потухла и защитная магия не работала, но что‑то в нём было такое, от чего Алиса не могла его отложить. Она надела его на шею и с тех пор не переставала трогать, словно пытаясь вспомнить то, что никак не вспоминалось. И чем сильнее она пыталась, тем сильнее ныло в висках.

Распутин открыл рот, чтобы потребовать объяснений. Он привык получать ответы – быстро, чётко, по существу. Привык, что одного его взгляда достаточно, чтобы люди начинали говорить. Так было всегда, со всеми, включая собственную дочь.

Но он остановил себя. Посмотрел на Алису – на то, как она сидит, сжавшись, как она теребит этот нелепый амулет, как прячет глаза и понял, что не хочет, чтобы было как раньше.

– Лисёнок, – тихо сказал он. – Что у тебя случилось?

Алиса вздрогнула. Рука, державшая амулет, замерла. Она подняла глаза на отца и несколько секунд смотрела на него так, словно видела впервые.

Лисёнок. Так её не называли уже десяток лет. С тех самых пор, как умерла мама. После её смерти отец замкнулся, превратился в человека из стали и льда, и ласковые прозвища исчезли вместе с теплом, которое когда‑то было в этом доме.

Отец смотрел на неё с непривычной заботой и Алиса вдруг поняла, что он – самый близкий человек, который у неё есть. И что ему не всё равно. Что ему действительно, по‑настоящему не всё равно.

– Пап, – робко сказала она, – а как ты понял, что мама... ну... та самая?

Распутин поперхнулся чаем. Он поставил чашку на блюдце чуть громче, чем следовало, и несколько секунд молча смотрел на дочь. Мало того что он не привык к подобной откровенности, так ещё и все в его окружении прекрасно знали, что тема погибшей жены являлась строгим табу для всех. Для всех, кроме Алисы.

– Что тебя тревожит? – вместо ответа спросил он.

Алиса опустила глаза и снова взялась за амулет. Она молчала, мялась, кусала губу, и каждая секунда этого молчания говорила Распутину больше, чем любые слова. Он видел свою дочь насквозь, всегда видел и то, что он видел сейчас, ему совсем не нравилось.

Его лицо помрачнело:

– Это из‑за Уварова?

Алиса вздрогнула так, словно её ударили. Рука сжала амулет, и Распутин понял, что попал в точку.

Он тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула. Всё было ясно. Его дочь влюбилась в Уварова. Опять. Несмотря на стёртую память, несмотря на то, что она не помнила ни их отношений, ни предложения, ни парижской улочки с пятнадцатиметровой Эйфелевой башней. Её чувства оказались сильнее родового дара, а это значило только одно – дело серьёзнее, чем он думал.

– Пап, ты что‑то знаешь? – Алиса приподнялась со стула и в её голосе не осталось ни робости, ни растерянности. В её глазах разгорался тот самый огонь, который Распутин знал слишком хорошо. Огонь, после которого обычно горело всё вокруг.

– Сядь! – резко сказал он, и в его голосе лязгнула сталь, мгновенно напомнившая, кто является главой этого рода.

Алиса села. Но не потому что испугалась, а потому что увидела в глазах отца то, чего не видела уже очень давно. Он не злился – он решался.

– Мне нужно тебе многое рассказать, – мягче добавил Распутин и отодвинул тарелку с нетронутым тостом. – И боюсь, тебе это не понравится.

***

        Зимний дворец. Тронный зал

Двери зала открылись и юноша вошёл внутрь.

Император стоял у окна, спиной к двери, и смотрел на ночной Петербург. Он не обернулся, когда Даниил Уваров переступил порог, и не обернулся, когда за ним закрылись тяжёлые створки дверей. В зале было тихо – только часы на каминной полке отсчитывали секунды.

Гость остановился в нескольких шагах от Императора и ждал. Он стоял прямо, уверенно, а на его лице была слегка заметная улыбка.

Император наконец повернулся. Несколько секунд он молча смотрел на своего гостя, и в его взгляде не было ни гнева, ни удивления, ни любопытства. Только холодная, абсолютная уверенность человека, который уже принял решение.

– Я впустил тебя в свой дом, – тихо произнёс Александр Пятый. – А ты предал меня. Ты никогда не был мне верен и всегда вёл свою игру. Я знаю, что ты работаешь с англичанами.

– Что? – только и успел произнести гость.

Рука Императора резко поднялась. В ней был пистолет. Не медля ни секунды, он нажал на курок.

В грохоте выстрела было почти не слышно, как на пол упало тело. Император опустил руку и подошёл ближе. Юноша в чёрном костюме лежал на спине, раскинув руки, и его серые глаза неподвижно смотрели в потолок. На паркете медленно растекалась тёмная лужа крови.

Император долго стоял над ним, глядя на это лицо – молодое, застывшее, с выражением искреннего непонимания, которое так и не успело смениться страхом.

– Что же, Даниил, похоже, что ты был прав, – тихо сказал Александр Пятый.

Он убрал пистолет и вернулся к окну. За стеклом лежал Петербург, мокрый от дождя и равнодушный ко всему, что происходило за стенами дворца.