Текст книги "Бумажная империя. Гепталогия (СИ)"
Автор книги: Сергей Жуков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 100 (всего у книги 107 страниц)
Это было хуже пощёчины. Пощёчину можно простить. Но когда тебя игнорируют при всех, будто ты пустое место – это уничтожает куда сильнее.
Анастасия сорвалась. Она схватила Алису за плечо, резко разворачивая к себе. Бокал выскользнул из рук Алисы и разбился о пол, и в наступившей тишине этот звон прозвучал оглушительно.
– Да как ты смеешь? – вскрикнула Анастасия и замахнулась.
Алиса не вздрогнула и не отшатнулась. Она просто сделала короткий шаг в сторону. Анастасия, вложившая в удар весь свой вес, пролетела мимо и по инерции качнулась вперёд, теряя равновесие на высоких каблуках.
Алиса инстинктивно протянула руку, чтобы подхватить её. Пальцы девушки сомкнулись на том, что было ближе всего – на волосах Анастасии. Раздался треск и в руке Алисы осталась прядь светлых волос вместе с золотой заколкой, на которой поблёскивала гравировка: “А.Н.Р.” – Анастасия Николаевна Романова.
Анастасия замерла, схватившись рукой за голову. Зал молчал. Сотни глаз смотрели на двух девушек: одна – растрёпанная, с перекошенным лицом и съехавшей причёской, другая – в красном платье, с идеальной осанкой, держащая в руке чужую прядь волос с таким видом, будто ей только что подали не тот коктейль.
– Вы не ушиблись, Анастасия Николаевна? – с искренней участливостью спросила Алиса. – Осторожнее, прошу вас. Мы не хотим, чтобы Его Величество подумал, будто мы не уследили за его любимой племянницей.
Она посмотрела на прядь волос в своей руке, а затем снова на Анастасию и добавила:
– Пожалуй, вам уже стоит перейти с шампанского на кофе с десертами.
По залу прокатился сдавленный смех. Кто‑то прыснул в салфетку, кто‑то отвернулся, пряча улыбку. Анастасия стояла посреди зала с красным лицом, одной рукой прижимая волосы, а другой сжимая кулак. Она открыла рот, чтобы что‑то сказать, но слов не нашлось. Развернулась и быстро ушла в сторону уборной, оставляя за собой тишину и десятки пар глаз, провожающих её с плохо скрываемым удовольствием.
Алиса села обратно за стол, положила прядь с заколкой рядом с собой и спокойно попросила нового бокала шампанского.
А я стоял за колонной с пустым подносом и смотрел на прядь волос с золотую заколкой, лежащую на белой скатерти в десяти метрах от меня.
Прядь волос Анастасии Николаевны Романовой вырванная при сотне свидетелей с фамильной заколкой с инициалами, не оставляющей ни малейших сомнений в принадлежности. Ни один преображенец не сможет оспорить подлинность этого образца.
Неделю я ломал голову над тем, как добыть неопровержимое доказательство. Воевал с официантами, крал салфетки, строил планы один безумнее другого. А Алиса решила всё за тридцать секунд, даже не подозревая, что только что дала мне ключ от будущего целой империи.
Я выждал момент, когда Алиса отвлеклась на разговор с соседкой по столику, и двинулся сквозь толпу. Десять метров, пять, три. Я уже протянул руку к скатерти, но пальцы сомкнулись на пустом месте.
Пряди с заколкой на столе не было.
Сердце бешено забилось. Я оглядел стол, стул, пол под ним. Ничего. И в этот момент я услышал тихий голос у моего уха:
– Не это ищете, Даниил Александрович?
Глава 15
– Не это ищете, Даниил Александрович? – услышал я фразу, от которой внутри всё похолодело.
Я резко обернулся и тут же мысленно выругался. Машинальный поворот головы на голос – рефлекс, выдающий человека с потрохами. Любой, кто хоть немного разбирается в людях, понял бы по этому движению, что я не тот, за кого себя выдаю. Нормальный официант не стал бы так дёргаться от обращения по чужому имени.
Передо мной стоял Игорь Ларионович Долгопрудный. В безупречном тёмном костюме, с прядью светлых волос с золотой заколкой в руке.
Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга и за эти несколько секунд я успел прокрутить в голове с десяток вариантов, один хуже другого. Бал набит аристократами и охраной, в стенах здания руническая защита, подавляющая магию, а значит мой дар тут бесполезен. Бежать? Глупо. Может попытаться объяснить Долгопрудному, что именно я вытащил его из Тауэра? Нет, бессмысленно – я сам стёр ему память о побеге и он понятия не имеет, кто его спас.
Я стоял перед ним и понимал, что всё очень, очень плохо. И тут Долгопрудный протянул мне прядь волос.
– Не знаю зачем, но полагаю, вам это нужно, – спокойно сказал он.
Я машинально принял прядь с заколкой и уставился на Долгопрудного, не находя слов. Тот сделал глоток шампанского, чуть наклонился ко мне и негромко добавил:
– По моему скромному мнению, на обложке журнала «Времена» должен был быть совсем другой человек.
Он подмигнул мне, взял с ближайшего подноса новый бокал и неспешно растворился в толпе гостей, оставив меня стоять с прядью волос в одной руке и полным непониманием в голове.
Я не знаю, сколько простоял так. Может десять секунд, может дольше. Сердце колотилось так, что я слышал его стук в ушах, а ноги отказывались двигаться, словно приросли к мраморному полу. Прядь волос Анастасии Романовой с фамильной заколкой лежала у меня в ладони и я сжимал её так крепко, будто держал в руках будущее целой империи. Впрочем, так оно и было.
– Эй! Ты чего застыл? Третий, седьмой и одиннадцатый столики ждут уже десять минут, – раздался до боли знакомый голос усатого официанта, который появился рядом с видом человека, терпение которого закончилось ещё вчера. – Я всё расскажу начальству, так и знай. Что ты весь вечер прохлаждался, пялился на гостей и ни черта не делал.
Я молча сунул прядь волос в карман, взял с его рук поднос с шампанским и тут же всучил его обратно.
– Ой, всё, замолчи уже. Я увольняюсь, – сказал я и пошёл к выходу.
Усатый открыл рот, но я уже сделал шаг прочь, а потом обернулся через плечо и бросил:
– И сбрей эти отвратительные усы.
***
Казармы Преображенского полка
– Слышь, дай зубную пасту. У меня закончилась, – сказал молодой преображенец, стоя у раковины со щёткой в руке.
Умывающийся рядом сержант даже не повернулся:
– Купи свою.
– Серёга, не будь скотиной, мне щас зубы почистить и всё, – с нажимом сказал молодой парень.
– Я сказал – купи свою. У меня для смутьянов пасты нет, – процедил сержант, и в санузле повисла тишина.
Молодой медленно опустил щётку:
– Это ты кого сейчас смутьяном назвал?
– Того, кто готов поверить в байки первого встречного самозванца, – сержант наконец повернулся, и в его глазах не было ни капли шутки.
Казарма выглядела так, будто её разрезали пополам невидимой линией. Койки, которые раньше стояли ровными рядами, теперь были сдвинуты к противоположным стенам. Личные вещи разделены, общие полки поделены, даже сушилка для полотенец негласно имела “свою” и “чужую” сторону. Люди, которые ещё месяц назад делили хлеб и прикрывали друг другу спины, теперь не могли поделить тюбик зубной пасты.
– Опять начинаете? – устало спросил ефрейтор, сидевший на своей койке и чистивший ботинки. Его койка стояла ровно посередине – он пока не примкнул ни к одной стороне, хотя давление нарастало с каждым днём.
– А чего он опять начинает? – огрызнулся молодой. – Меньшиков показал нам результаты ДНК, заколка с инициалами Романовой, всё сходится. А эти, – он кивнул в сторону сержанта, – всё равно не верят.
– Потому что это чушь собачья! – с соседней койки вскинулся ещё один солдат, крепкий мужчина с обветренным лицом. – Меньшиков хочет прибрать власть к рукам, это ж очевидно. Посадить на трон своего мальчишку и дёргать за ниточки. А мы для него – инструмент. Потаскуны, которые сделают грязную работу, а потом сядут обратно в казарму и будут молчать в тряпочку.
– Ага, а ДНК‑экспертизу тоже Меньшиков подделал? – язвительно спросил один из сторонник Уварова.
– Да что там подделывать, при нынешних технологиях? Заплатил нужным людям, подсунул нужные образцы и получил нужный результат, – отрезал крепкий. – Я двенадцать лет служу и за эти годы навидался, как аристократы фабрикуют доказательства, когда им нужно.
– А заколка? – не сдавался молодой. – Весь бал видел, как Распутина вырвала её из головы Романовой. Сотня свидетелей.
– Сотня свидетелей видела, как одна баба вырвала другой клок волос. И что? Откуда ты знаешь, что на экспертизу отправили именно эти волосы, а не подменили по дороге? – уже закипал здоровяк.
– Ты параноик, – буркнул тот.
– А ты наивный дурак, которого водят за нос, – парировал второй.
Они вскочили одновременно и оказались лицом к лицу. Ефрейтор бросил ботинок и встал между ними, упираясь ладонями в обе груди:
– Хватит! А ну разошлись немедленно.
– Пусть он сначала извинится, – процедил молодой.
– Только после того как ты мозги включишь! – рявкнул крепкий.
– Я сказал – разойтись! – повысил голос ефрейтор и они нехотя разошлись по своим койкам, продолжая сверлить друг друга взглядами.
В казарме было тихо, но это была тишина перед взрывом. Каждый знал, что следующая ссора может закончиться уже не словами, а кулаками. И что Орлов с ефрейтором, при всём к ним уважении, не смогут вечно удерживать эту пороховую бочку от детонации.
И именно в этот момент дверь казармы открылась и внутрь заглянул парень в кепке с пачкой газет под мышкой.
– Доставка, – бодро объявил он. – Свежий номер “Голоса улиц”, специальный выпуск.
Несколько секунд все просто смотрели на него. Потом сержант нахмурился:
– Какая, к чёрту, доставка? Это казарма Преображенского полка, а не газетный киоск.
– Подписка оформлена на ваш адрес, – невозмутимо пожал плечами курьер и протянул газету ближайшему солдату.
– Мы ничего не оформляли, – крепкий встал с койки и шагнул к нему. – И вообще, как ты сюда попал? Это закрытая территория, сюда без пропуска не войдёшь.
Остальные тоже начали подниматься. Двадцать пар глаз уставились на курьера, и в каждой из них читался один и тот же вопрос: как мальчишка с газетами прошёл через три поста охраны, два контрольно‑пропускных пункта и запертые ворота?
Курьер окинул взглядом казарму: раздвинутые койки, напряжённые лица, разделённое пространство. А потом снял кепку.
По казарме прошёл ропот. Кто‑то отшатнулся, кто‑то потянулся к оружию, а кто‑то просто замер с открытым ртом. Потому что перед ними стоял человек, которого они безуспешно ловили по всему городу уже несколько месяцев.
– Добрый вечер, господа, – сказал я. – Полагаю, нам есть о чём поговорить.
Я смотрел на них и видел то, о чём предупреждал Меньшиков: раскол был куда глубже, чем казалось со стороны. Койки по разным стенам, поделённые полотенца, взгляды, от которых воздух можно было резать ножом. Результаты ДНК‑экспертизы, которые Меньшиков передал Орлову вместе с заколкой и прядью волос, не только не объединили преображенцев, а раскололи их окончательно. Для одних это стало доказательством, для других – лишь подтверждением того, что кто‑то из аристократов плетёт очередной заговор.
И я понимал, что никакие бумажки, экспертизы и заколки с инициалами этого не решат. Потому что людям, которым предлагают рискнуть жизнями и будущим империи, нужны не документы, а живой человек, которому можно посмотреть в глаза и решить для себя: верю или нет. Именно поэтому я пришёл сюда сам, без охраны, без оружия и без плана отступления. Если я не смогу убедить их лицом к лицу – не смогу никак.
Полчаса. Я стоял перед ними уже полчаса и за это время успел выслушать всё: от прямых обвинений в измене до требований убираться, пока не вызвали Орлова. Орлов, к слову, знал о моём визите, но намеренно не пришёл – мы договорились, что это будет разговор без командиров и приказов, на равных.
– Допустим, ты действительно Романов, – крепкий преображенец сидел на койке, скрестив руки на груди, и смотрел на меня тем взглядом, каким смотрят на продавца, предлагающего купить бычье молоко. – И что ты хочешь от нас? Чтобы мы предали присягу, честь мундиры и пошли за тобой свергать Императора?
– Нет, – ответил я. – Я пришёл сюда не вербовать вас и не склонять на свою сторону. Я пришёл, чтобы не допустить раскола.
– Раскол ты сам и устроил, – буркнул сержант.
– Раскол устроила правда, а не я, – возразил ему. – Я бы с радостью продолжал жить спокойно, управлять газетой, строить бизнес и не лезть в дела, которые меня не касаются. Но они меня касаются, хочу я того или нет.
– Тогда просто уйди, – сказал крепкий. – Живи тихо, никому не рассказывай, и всё само рассосётся.
Я покачал головой:
– Не рассосётся. И вы сами это понимаете. Сегодня об этом знаю я, Меньшиков и ещё несколько человек. Завтра узнают десять, послезавтра – сто. Рано или поздно эта информация дойдёт до тех, кому выгодно её использовать, и тогда всё случится без моего участия и без моего желания. Кто‑то поднимет мою историю как знамя и начнёт раскачивать страну, а меня при этом даже спрашивать не будут.
В казарме стало тихо. Они слушали и я видел, как у некоторых начинают шевелиться мозги.
– Он прав, – тихо сказал молодой преображенец. – Если кто‑то узнает и решит устроить бунт от его имени, то виноват будет не он, а мы. Потому что знали и ничего не сделали.
– А если узнает Император? – мрачно спросил крепкий, обращаясь ко мне. – Что тогда?
– Тогда он попытается меня устранить, – спокойно ответил я. – Как его отец устранил моего.
– Твоего отца? – нахмурился сержант. – Кто был твой отец?
– Александр Николаевич Горшков, – сказал я.
Сержант замер. Его лицо, секунду назад выражавшее упрямое недоверие, вдруг изменилось. Он смотрел на меня так, будто увидел что‑то невозможное.
– Горшков? – переспросил он. – Сашка Горшков?
Теперь уже все смотрели на сержанта.
– Ты его знал? – спросил крепкий.
– Знал, – сержант медленно поднялся с койки. – Когда я только пришёл на службу, ещё совсем зелёным, Горшков служил пилотом в нашей части. Мы пересекались недолго, меньше года, потом его перевели. Но я запомнил – отличный был парень. Тихий, скромный, но когда нужно было действовать, ни секунды не раздумывал. Только скрытный всегда, будто носил в себе что‑то тяжёлое.
Он помолчал и посмотрел мне в глаза:
– Неужели он действительно был... А ведь я вспоминаю – была в нём стать, которая не вязалась с его происхождением. Другие тоже замечали, шутили, что Горшков держится как офицер, хотя числился рядовым пилотом. Я списывал это на характер, но если он действительно был Романовым...
Сержант замолчал и тяжело сел обратно на койку. Было видно, что внутри него рушится что‑то, на чём он строил свою позицию последние недели.
– Его убили, – тихо сказал я. – Люди прошлого Императора нашли его и убили, когда моя мать была беременна мной. Он знал, что за ним придут, и сделал всё, чтобы защитить нас. Не ради трона, не ради власти, а ради того, чтобы его ребёнок мог просто жить.
В казарме стояла тишина. Не враждебная, не напряжённая – другая. Тишина людей, которые думают.
– Ладно, – крепкий наконец нарушил молчание. – Допустим, история с отцом правда. Допустим, ДНК не подделка… Но это всё – “допустим”.
– У меня есть более наглядные доказательства, если ты готов проверить, – спросил я, доставая из кармана блокнот и ручку.
Несколько секунд никто не двигался. Потом крепкий хмыкнул, встал и шагнул вперёд:
– Давай. Я не верю в эту чушь с ментальным даром.
Я написал короткую фразу, вырвал лист и протянул ему. Крепкий преображенец взял бумагу, прочитал и его лицо мгновенно разгладилось. Он развернулся, строевым шагом подошёл к своей койке, заправил её с безупречной точностью, затем подошёл к койке сержанта и заправил её тоже, он ходил вдоль казармы, с хирургической точностью заправляя чужие кровати так, словно через полчаса сюда зайдёт самая строгая проверка. После этого он вернулся на исходную позицию, вытянулся по стойке смирно и доложил:
– Задание выполнено. Койки заправлены.
Казарма молчала. Двадцать человек смотрели на своего товарища, который десять минут назад готов был кинуться в драку, а теперь с невозмутимым лицом заправлял чужие постели, потому что так было написано на листе бумаги. Через несколько секунд его глаза прояснились и он ошарашенно огляделся по сторонам, явно не понимая, что только что произошло и почему он стоит по стойке смирно с чужим одеялом в руках.
– Это родовой дар императорской семьи, – произнёс сержант. – Рукописный приказ. Я слышал о нём от деда, но думал, что это сказки.
– Не сказки, – ответил я.
Повисла долгая тишина. Преображенцы переглядывались, переваривая увиденное. И тут ефрейтор, всё это время молча сидевший на своей койке посередине казармы, медленно поднялся и подошёл ко мне. Он остановился в шаге, внимательно посмотрел мне в лицо, склонив голову чуть набок, и негромко произнёс:
– А ведь если присмотреться, парни, он чертовски похож на Императора.
И по казарме прокатился ропот – но уже совсем другой, чем тот, что встретил меня полчаса назад.
***
Поместье Распутиных
Алиса сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги и листая свежий номер «Голоса улиц». Отец сидел в кресле напротив с бокалом виски и делал вид, что читает финансовый отчёт, хотя на самом деле уже несколько минут наблюдал за дочерью поверх бумаг.
– Пап, ты видел это? – Алиса подняла газету и развернула обложку к нему.
Распутин отложил отчёт и посмотрел. На обложке специального выпуска “Голоса улиц” был портрет Даниила Уварова. Но не фотография и не рисунок одного художника, а нечто совершенно иное: десятки маленьких фрагментов, каждый из которых был нарисован отдельным автором газеты в своей колонке, а вместе они складывались в единое лицо. Кто‑то нарисовал глаз, кто‑то – линию подбородка, кто‑то – прядь волос. Стили были разными: от аккуратного карандашного наброска до фрагмента фотографии. И именно эта разнородность делала портрет живым, настоящим, непохожим ни на что.
Поперёк обложки шла надпись: “Народный человек года”
– Юсупов – гений, – сказала Алиса, рассматривая обложку. – Каждый автор сделал свой фрагмент, не зная как выглядят остальные, а редакция собрала всё в единый портрет. Это же невероятно – десятки незнакомых друг с другом людей, объединённых одним человеком.
– Хитро, – согласился Распутин, отпивая виски. – И как реакция?
– Утренний тираж разобрали за два часа, – Алиса перевернула страницу. – Юсупов запустил допечатку, но говорят, что и она закончится к вечеру. Люди передают газету из рук в руки, фотографируют обложку, вешают в витринах магазинов. Полиция пыталась изъять тираж из нескольких точек, но продавцы просто прятали газеты под прилавок и доставали, когда те уходили.
– А что Роман Юсупов? – спросил Распутин.
– Бесится, – коротко ответила Алиса. – Его юристы пытались заблокировать выпуск через суд, обвинив в нарушении авторских прав на формат журнала “Время”. Но суд отказал, потому что газета и журнал – разные форматы изданий, а портрет из колонок не попадает ни под одну статью об авторском праве. Павел Алексеевич, видимо, предусмотрел это заранее.
Распутин усмехнулся. Он знал Юсупова достаточно хорошо, чтобы понимать: тот предусмотрел не только это.
Алиса снова посмотрела на обложку. Её взгляд задержался на портрете чуть дольше, чем следовало бы для делового интереса. Она провела пальцем по контуру лица, собранного из десятков изображений, и чуть нахмурилась, словно пытаясь вспомнить что‑то, что ускользало при каждой попытке ухватить.
– Странно, – тихо произнесла она.
– Что странно? – осторожно спросил Распутин.
– Не знаю, – Алиса пожала плечами. – Иногда я смотрю на него и чувствую что‑то, чему не могу найти объяснение. Не восхищение, не уважение, а что‑то другое. Как будто я забыла что‑то важное, связанное с ним, и никак не могу вспомнить что именно.
Распутин молча смотрел на дочь. Его пальцы чуть крепче сжали бокал, но лицо осталось невозмутимым.
– Наверное просто устала, – Алиса тряхнула головой и перевернула страницу. – Кстати, тут внутри интересная колонка от бакалейщика из его района. Виктора Наумовича, кажется. Он написал про то, как Уваров помог его лавке и всему кварталу. Очень трогательно, хоть и с ошибками через каждое второе слово.
Она улыбнулась и начала читать вслух отрывок из колонки Виктора Наумовича, в которой тот с присущей ему горячностью описывал, как “Даниил Александрович возродил наш район из руин, не побрезговав обычными людьми, которых аристократы и за людей‑то не считают”. Стиль был корявый, пунктуация отсутствовала, а слово меценат” было написано тремя разными способами на протяжении одного абзаца, но искренность била через край.
– Удивительный человек, – негромко произнёс Распутин, глядя не на газету, а на дочь.
Алиса подняла глаза:
– Ты о бакалейщике или о Данииле?
– О Данииле, – ответил Распутин и в его голосе было что‑то, чего Алиса не смогла расшифровать. – Удивительный человек. Думаю, мы ещё не раз убедимся в этом.
Алиса хмыкнула, вернулась к чтению и больше не поднимала глаз. А Распутин сидел в своём кресле, допивал виски и думал о том, как много его дочь не знает. О Данииле, о себе, о кольце с сапфиром на своём безымянном пальце, происхождение которого она так и не смогла вспомнить.
И о том, что человек на обложке этой газеты стёр ей память не потому что хотел, а потому что любил. И что однажды, когда всё закончится, она об этом узнает. И Распутин очень надеялся, что к тому моменту у него будет достаточно виски, чтобы пережить то, что за этим последует.
